Текст книги "Системный тактик 4 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Глава 12
Купальная комната встречает влажным теплом. Томас предусмотрительно наполнил глубокую чугунную ванну ещё до моего возвращения, и вода успела дойти до нужной температуры: достаточно горячая, чтобы размять уставшие мышцы, но не обжигающая. Над ней дрожит лёгкая дымка, на светлой плитке блестят мелкие капли.
В шкафчике у стены стоят подписанные банки и полотняные мешочки – никаких таинственных составов, только соль, сушёные травы и масла.
Я отправляю в воду пригоршню крупной морской соли, затем выбираю мешочек с можжевельником, лавандой и горной мятой. Сухие веточки тихо шуршат под тканью, прежде чем намокнуть и потяжелеть. Последними добавляю несколько капель цитрусового масла; они на миг расходятся по поверхности тонкими золотистыми кругами и исчезают. Запах выходит удачным: хвойная горечь можжевельника, холодная свежесть мяты и лёгкая сладость цитруса. Лаванда ощущается слабее и смягчает резкость остальных запахов.
Стоит опуститься в воду по плечи, как тело предъявляет счёт за тренировку. Ноют предплечья, горят мышцы бёдер, поясницу тянет после выпадов, а правое плечо исправно напоминает о каждом ударе Рейна, от которого я не успел закрыться. Первые минуты даже лежать больно: под кожей на месте ушибов болезненно пульсирует. Потом пульсация утихает и в руках и ногах остаётся тяжёлое тепло, за которое завтра придётся расплачиваться скованностью.
Впервые за весь день мне никуда не нужно спешить. Я подкладываю под затылок свёрнутое полотенце, закрываю глаза.
Влага собирается на стенах и стекает по швам между плитками. Мешочек с травами покачивается возле края; время от времени я задеваю его локтем, и запах можжевельника становится чуть сильнее.
Фокус не восстанавливается – для этого требуется нормальный сон, – зато уходит напряжение, оставшееся после боя и разговора с целителями. Перестают подрагивать пальцы, я больше не стискиваю челюсти, затихает и неприятное напряжение за глазами.
Тело расслабляется настолько, что мысль о необходимости вылезать из ванны вызывает неприятие. Я остаюсь в воде, пока она не остывает до комнатной температуры, и вылезаю только тогда, получив от ванны максимум.
Вытираюсь плотным льняным полотенцем и надеваю домашний халат. Он сшит из мягкой тёмно-синей шерсти тонкой выделки: лёгкой для комнат, но достаточно тёплой после ванны. Изнутри халат подбит выбеленным чесаным полотном, приятным для ещё влажной кожи; ворот и широкие манжеты отделаны серебристо-серой тесьмой. На груди неброско вышит герб Даллосов. Даже на халате, подумать только… Пуговиц нет, вместо них – длинный пояс из той же ткани.
Волосы остаются чуть влажными. На ноги я надеваю мягкие кожаные туфли без каблука и в таком виде отправляюсь к отцу.
Марсдена у двери нет, однако шорох бумаг говорит, что Эдвин ещё в кабинете. На стук он отвечает не сразу. За дверью снова шелестят листы, потом с глухим стуком закрывается ящик, и лишь тогда доносится сухое: «Войдите».
Отец работает без камзола, с расстёгнутым воротом рубахи и закатанными до локтей рукавами. Бумаги лежат на столе непривычно беспорядочно, на самом углу остывает нетронутый чай.
Эдвин поднимает на меня глаза и чуть приподнимает бровь.
– Полагаю, ты с очень неофициальным делом, иначе хотя бы надел бы брюки. Садись. – Он отодвигает несколько листов, освобождая край стола передо мной, и после короткой паузы продолжает. – Кхм… Я собирался зайти к тебе сам. По поводу сегодняшнего обследования…
– О, нет-нет, не нужно разжевывать, я всё понял, – перебиваю с предельной учтивостью. – Родственные чувства – одно, безопасность Дома – другое. Если есть хотя бы ничтожный шанс, что сын уже не сын, его сначала проверяют, а потом посвящают в решение. Всё предельно разумно, не нужно мне ничего объяснять.
Эдвин медленно выдыхает через нос:
– Если ты пришёл поязвить над отцом, то отложи на завтрашнее утро, у меня есть более важные дела. А если у тебя еслть что-то конструктивное, давай лучше перейдём к нему. О чём ты хотел поговорить?
Я беру паузу в пару секунд, будто раздумывая, и вздыхаю:
– Ладно… Марсден сказал, тебе пришло письмо из типографии. Что там с бюллетенем? Его ещё печатают или уже начали рассылать?
Несколько мгновений отец смотрит на меня, затем переводит взгляд на заваленный бумагами стол.
– Бюллетень… точно.
Он выдвигает нижний ящик и кладёт на сукно тонкую серую брошюру: двенадцать страниц, прошитых двумя металлическими скобами, строгий заголовок, ровные столбцы, аккуратные таблицы. От бумаги ещё едва заметно пахнет свежей типографской краской.
– Закончили сегодня перед полуднем. Отпечатали все триста экземпляров. Лакнер забраковал несколько десятков листов при настройке печати, зато в готовом тираже нет ни смазанных цифр, ни съехавших линий. Обе корректуры тоже принесли пользу: во время первой нашли семь ошибок набора, во время второй – одну неверно переставленную цифру. До читателей ничего из этого не дойдет. – Он открывает брошюру на таблице цен и постукивает ногтем по краю страницы. – Лакнер даже в письме ухитрился поворчать, что макет можно было сделать лучше. Но по-моему, получилось более чем удачно.
Следом отец кладёт рядом отчёт конторы посыльных.
– К моменту отправки письма доставили двести семьдесят один экземпляр. Остальные двадцать девять разнесут завтра: часть контор закрылась раньше, несколько адресатов находятся за внутренним кольцом. Посыльные оставляли свёртки, а через пару часов, уже на обратном пути заходили и где-то даже забирали подписные листы и платежи. Получено сорок четыре оплаченные подписки.
Я машинально пересчитываю. Для продолжения требовалось сорок, а необходимый порог преодолён уже в первый день? Вот это удача!
– Значит, выпуск не останется единственным?
– Следующие три номера оплачены, – подтверждает отец. – В контору типографии поступило шестьдесят шесть золотых. Пятьдесят одна монета зарезервирована на следующие выпуски, ещё девять – на срочные листки и непредвиденные расходы. Оставшиеся шесть пока не трогаем до окончательной сверки затрат на первый тираж. Прибылью их считать рано: деньги, которые ты вложил в пробный номер, ещё не вернулись. Но предприятие уже не закроется. Даже Лакнер признал успешность запуска.
Он достаёт ещё одну папку, гораздо тоньше прежних, развязывает тесёмки и перебирает вложенные листы. – Семнадцать организаций попросили несколько дней на решение. Девять запросили дополнительные образцы для других управляющих. Остальные пока молчат, но это нормально: мы их не предупреждали, что запустим бюллетень, они узнали-то о нем сегодня. Большинство людей не станет платить за незнакомое издание в день получения. Думаю, подписки продолжатся и завтра, и через неделю.
Смотрю в бумаги. По первым откликам видно куда больше, чем по сухим числам. Управление Морландов оплатило подписку и отдельно похвалило краткий разбор решений торговой комиссии: их юристы заметили, что составитель не просто сократил документ, а сохранил условия и исключения. Две перевозочные конторы, связанные с Вейрами, потребовали сообщать об изменениях складских сборов отдельными срочными листками. Обе заплатили за это отдельно.
Независимая артефакторская мастерская после чтения приостановила закупку готовых составляющих и запросила цены на необработанное сырьё. Пока это одно предприятие, однако оно уже приняло деловое решение на основании моего текста. Страховое общество вернуло экземпляр с исчерченными полями: их расчётчик не согласился с оценкой роста расходов на задержанные грузы и потребовал описать методику. Подписку общество оплатило тем же письмом.
– Это хороший знак, – замечает Эдвин, разглаживая исписанный лист. – Равнодушный читатель выбросил бы брошюру. Этот потратил минут пятнадцать, чтобы доказать тебе, что ты неправ.
Наконец отец отделяет от остальных плотный конверт с тёмно-зелёной печатью. – А это прислал старший счетовод предприятия, связанного с Касселями. Денег нет. Он вежливо просит назвать открытые источники прогноза по обработанным составляющим и уточнить, кого именно ты подразумеваешь под «проверяющими организациями, способными повлиять на рынок».
Ни угрозы, ни обвинения, ни требования снять выпуск, ни денег. Ответа тоже не будет.
Эдвин складывает руки на груди и подводит итог:
– Выпуск напечатан хорошо, доставка идёт быстрее графика, порог подписки преодолён в первый день. Ни одной официальной жалобы типография не получила. Это успех, Корбин! Пока ещё не состояние и ПОКА еще даже не прибыль, но уже настоящее работающее предприятие.
Он делит бумаги на три стопки: оплаченные подписки, содержательные отклики и одинокое письмо с зелёной печатью.
– Что желаешь изучить первым? Цифры и состав подписчиков, замечания людей, которые действительно работают с рынком, или письмо Касселей?
– Ничего, я лишь хотел узнать, как всё прошло. Рад, что с бюллетенем всё в порядке… Что касается Касселей, им и подобным людям отвечать я не планирую. Бюллетень создан не для переписки и бесплатных объяснений. Самое большее, что мы от них получим, – одну оплаченную подписку, а я не хочу тратить личное время на людей, от которых больше ничего не получу.
– В одном ты прав: личного времени они не получат. – Эдвин убирает письмо в стопку откликов, а не в корзину. – Но ты ошибаешься, оценивая Касселей в полторы золотых. Они уже заплатили сведениями. Рассказали, какой вывод их встревожил, что они успели заметить за несколько часов и насколько внимательно прочли бюллетень. Это полезно.
Отец берёт перо, но не обмакивает его в чернила.
– Издание действительно не должно становиться бесплатной справочной службой. Начнёшь лично объяснять каждому управляющему свои расчёты – перестанешь выпускать сам бюллетень. Однако полное молчание тоже станет ответом, причём Кассели истолкуют его так, как им удобнее: как страх, как высокомерие или как отсутствие источников.
Он разворачивает письмо к себе и делает короткую отметку на полях.
– Поэтому писать будешь не ты. Конторщик типографии отправит стандартное уведомление: бюллетень опирается на перечисленные в выпуске открытые документы, индивидуальных толкований редакция не предоставляет, обоснованные сообщения об ошибках принимаются для проверки. Бла-бла-бла. Все подобные письма будут собирать. Если один вопрос зададут десять человек, значит, мы выразились неясно. Если его зададут только Кассели, значит, мы случайно нащупали их больное место.
Отец откладывает письмо и собирает папку.
– Что-нибудь ещё?
– Да. В учебных материалах утверждается, что уровень боевого класса можно поднять только за Аркой. Это действительно так?
Эдвин чуть хмурится. Вопрос ему явно не нравится: он прекрасно понимает, зачем пятнадцатилетнему Тактику понадобилось искать исключение из правила, которое запрещает развивать класс дома. Отец откидывается на спинку кресла и некоторое время молчит, подбирая слова.
– Считается, что только за Аркой, – отвечает он наконец. – Но при определённых обстоятельствах уровень можно получить и здесь. Учебники излагают правила, которые защищают молодых идиотов от желания охотиться на любую потустороннюю мерзость, способную принести им награду.
– То есть само правило неверно? – Я устраиваюсь в кресле удобнее и плотнее запахиваю халат.
– Оно неполно. Навыки можно развивать где угодно: в лицее, на тренировке, в настоящем бою. Для нового уровня класса нужна задача, соответствующая его природе, настоящий риск, неопределённость и соприкосновение с чем-то чуждым нашему миру. Обычно всё это встречается за Аркой. Но иногда то, что находится за Аркой, приходит сюда само.
Эдвин говорит без записей, неторопливо, будто вспоминает наставления, которые сам получил перед первым выходом.
– Полевой боец может получить уровень, уничтожая проникших тварей. Защитник – удерживая их и спасая людей. Следопыт – находя существо, чуждое нашему миру и нашей природе. Целитель – извлекая из человеческого тела иномировую заразу. Тактик – сражаясь с такими существами и добиваясь результата, который без его решений оказался бы невозможен.
Он сразу поднимает палец, не позволяя мне порадоваться найденной лазейке.
– Простое присутствие не считается, как не считается и добивание связанной твари. Нельзя купить клетку с иным существом, проткнуть его копьём и потребовать награду. Система распознаёт настоящее сопротивление и существенный вклад. Чем опаснее задача и чем больше зависело от твоих решений, тем выше вероятность, что она сочтёт поступок достаточным для нового уровня.
– Каким образом твари вообще оказываются здесь, если не проходят через Арку?
После рассказа Варрена сам факт таких проникновений уже не вызывает сомнений, но механизм мне по-прежнему непонятен.
– Иногда возникают пространственные разломы. Не обязательно рядом с Аркой. Он может открыться в погребе, в поле, посреди реки. Плавающие переходы держатся несколько минут, исчезают и вновь проявляются через десятки миль. Бывает, что в самых глубоких пещерах тьма нашего мира незаметно переходит в тьму иного. Человек идёт по камню, который лежал здесь с сотворения мира, делает ещё один шаг и выходит под незнакомыми звёздами. Если повезёт, он сумеет вернуться тем же путём.
Отец переводит взгляд на тёмное окно, где отражаются лампы и край заваленного бумагами стола.
– Некоторые пришедшие существа похожи на сильных животных или магических тварей. Их можно ранить, загнать, уничтожить. Других до сих пор не удалось ни ранить, ни убить.
– И что делают, если такое существо оказывается по эту сторону? – Горячая ванна успела прогнать усталый озноб, однако сейчас по спине снова проходит холодок.
– Выводят людей, вызывают коронных дознавателей и стараются не совершать каких-либо глупостей до их прибытия. Есть три существа, внесённые в коронный перечень неуничтожимых угроз, и это лишь самые известные. Хватает и других угроз пониже рангом, но даже они безмерно опасны. Бывают существа, которые селятся во тьме под детской кроватью. Они появляются в комнатах, куда вместе с сильным страхом, пролитой кровью или вещью из-за Арки проникло чужое. Такая тварь зовёт ребёнка голосом матери либо голосами детей, которых уже пожрала. Она знает домашние прозвища, обиды и секреты, известные только братьям и сёстрам. Уговаривает спустить ноги на пол, наклониться и самому забраться под кровать.
От его спокойствия делается не по себе.
– Есть сущности, способные управлять человеческими телами. Спящая старуха встаёт с закрытыми глазами, идёт на кухню, выдвигает ящик и перебирает ножи, пока не находит самый острый. Иногда она просыпается, когда нож уже лежит у неё в руке. Иногда к утру не просыпается никто во всём доме или на всей улице.
Отец перечисляет дальше: проклятые зеркала, где отражение начинает двигаться на мгновение раньше человека; голоса умерших, которые отвечают на вопросы, а затем требуют открыть дверь; болезни, оставляющие тело совершенно здоровым, но понемногу стирающие из него хозяина.
– За победу над такими тварями и явлениями боевой класс может получить уровень. Иногда даже несколько. Но искать подобные случаи как замену выходу за Арку – всё равно что поджечь собственный дом ради возможности потренироваться тушить пожар.
– Значит, Варрен не придумал угрозу…
Теперь его рассуждения складываются в более понятную цепочку.
– Именно. – Эдвин выдерживает паузу и устало проводит ладонью по лицу. – Он не лгал о гибели своих родителей. Их действительно убило пришлое существо. Случаи из его архива реальны, хотя выводы ещё предстоит проверить. Варрен посвятил жизнь изучению этой черноты и узнал о ней больше многих коронных дознавателей. Но к старости он перестал различать возможность и неизбежность. Личная трагедия затмила ему разум.
От этого объяснения поступки Варрена не становятся менее мерзкими, зато я понимаю, каким путём он пришёл к своему безумию.
В кабинете тепло, на мне шерстяной халат, а я всё равно плотнее свожу его полы.
– Ладно, я понял. Спасибо за беседу. Пожалуй, пойду спать, доброй ночи.
– Доброй ночи, Корбин.
Глава 13
Мне снится августовское утро из прежнего мира. На кухне старой московской квартиры настежь открыто окно, занавеску шевелит тёплый ветер, а на столе лежит широкая полоса солнечного света. Мама варит абрикосовое варенье: в медном тазу лениво лопаются густые пузыри. Из радиоприёмника у холодильника доносится прогноз погоды. Диктор обещает грозу после полудня, но за окном синее и безукоризненно безоблачное небо, и мы ему не верим.
Я таскаю с тарелки половинки абрикосов, а мама делает вид, что ничего не замечает. Потом тянусь ложкой к светлой пенке, обжигаю язык горячей сладкой массой. Мама смеётся, отбирает ложку, сама снимает пенку и выкладывает её на маленькое блюдце. «Подожди хоть минуту, торопыга», – говорит она, хотя прекрасно знает, что ждать я не стану.
Нам никуда не нужно идти, впереди у мамы целых два выходных, и самым важным делом на всём свете кажется спор о том, сколько банок получится из четырёх килограммов абрикосов.
Ложка тихо звякает о край блюдца. Звук повторяется трижды и постепенно становится стуком в дверь. Тёплая кухня меркнет, запах сладкого варенья исчезает, но я ещё некоторое время лежу с закрытыми глазами, удерживая остатки сна, в котором мы были счастливы, веселы и беззаботны. В нём не было ни Системы, дающей возможности стать сильнее, совершенствуя навыки, ни чужого тела со здоровыми ногами, но я был счастлив и там.
Просыпаюсь медленно. Стоит только чуть пошевелиться, и правое плечо отзывается тупой болью в месте, куда вчера несколько раз пришёлся деревянный меч Рейна. Мышцы бёдер ноют, предплечья налиты тяжестью. Последствия честной тренировки: без опасного истощения, дрожи и темноты перед глазами. Просто боль натруженного тела. Болит – значит, растет.
За высокими окнами сад Даллосов ещё блестит после ночной сырости. Тонкие ветви бросают на стекло дрожащие тени, мокрый гравий дорожек серебрится в холодном утреннем свете. Дальше, за каменной оградой, просыпается Лонбридж: грохочет груженая повозка, со стороны реки тянется долгий корабельный гудок.
В камине остался серый пепел. Возле кресла лежит аккуратно сложенный домашний халат, а на столике ждёт колокольчик для слуг. Комната тиха и безопасна.
Во всяком случае, выглядит безопасной, – поправляю я себя. Последние слова отца по-прежнему сидят в памяти занозой: иногда то, что обитает за Аркой, само приходит в этот мир. Разломы, чужие голоса, существа, занимающие человеческие тела. Хорошо, что мне снилось ни это, а что-то совершенно иное.
Сегодня нет нужды идти на занятия, сегодня выходной.
И все же в дверь снова негромко стучат.
– Господин Корбин? – раздаётся голос Томаса. – Завтрак уже подают. И для вас доставили записку от господина Бренна.
Слуга остаётся в коридоре, не касаясь ручки и ожидая разрешения войти.
– Войди, Томас.
Язычок двери тихо щёлкает. Томас появляется со сложенной вчетверо бумагой.
– Доставили около получаса назад, – сообщает он, подавая записку.
Почерк у Бренна крупный, торопливый и совсем не похож на старательную каллиграфию юного аристократа. Строки слегка уходят вверх, будто он писал на ходу. Хотя почему «будто»?
Корбин!
Встречаемся вечером, в шесть у кондитерского дома Валье на Театральной площади. Будут Вайс, Терн, Делла и я. Альден обещал подумать.
Если опоздаешь, закажем всё самое дорогое за твой счёт.
Бренн
Записка не удивляет, Бренн еще вчера всеми силами вцепился в моё обещание сходить к Валье. Я скорее удивился бы, если бы он забыл о встрече.
Сбор назначен на шесть, так что впереди свободный день. Я складываю лист и убираю его на столик.
– Говоришь, родные уже завтракают?
Томас отвечает, что леди Мира и леди Элина находятся в малой столовой, а лорд Эдвин распорядился подать еду в кабинет.
Больше распоряжений у меня нет; слуга забирает пустой поднос, склоняет голову и выходит, беззвучно закрыв дверь.
Встав с постели, я подхожу к зеркалу и быстро обнаруживаю, что вчерашний спарринг оставил немало следов. На правом плече проступил широкий багровый синяк, несколько отметин поменьше тянутся по рёбрам и бедру. Рубашку приходится натягивать осторожно: поднятая рука сразу отзывается болью. Я трачу несколько минут на простую разминку, осторожно растягиваю отбитые мышцы бёдер, разминаю кисти и плечи, после чего спускаюсь к завтраку.
В коридорах особняка непривычно тихо. Сегодня часть слуг получила выходной и ушла к семьям, а оставшиеся идут по делам без обычной утренней спешки. Из малой столовой пахнет сдобой, горячей кашей и яблоками с корицей. У двери дежурит одна служанка; увидев меня, она бесшумно отступает и открывает дверь.
Мира сидит у окна. Перед ней – почти нетронутая тарелка и чашка остывающего чая.
Мать одета без обычной утренней тщательности: волосы собраны просто, на чуть осунувшемся лице заметны следы беспокойного и короткого сна.
Элина расположилась напротив и с чрезвычайным усердием разрезает маленькую булочку на ровные кусочки. Судя по количеству крошек, этим занятием она спасается от неловкого молчания.
Кресло отца пустует.
– Доброе утро, Корбин, – произносит Мира. Слова обычные, но голос осторожный. После вчерашнего обследования мы с ней ещё не разговаривали. Она попыталась вчера объяснить родительское решение, я оборвал её и ушёл к Хорну. Теперь мать явно не знает, встретит ли первая попытка заговорить холодную вежливость, вспышку гнева или молчание.
– Доброе утро, – киваю обоим.
Служанка отодвигает для меня кресло, ставит чистую чашку и снимает крышку с горячего блюда.
Элина переводит взгляд с матери на меня, кивает и поспешно отправляет в рот кусочек булочки. Несколько секунд столовую наполняет только тихий звон ложек о фарфор.
– Отец уже работает, так что на завтраке его не будет, – продолжает Мира. – И ещё… Я не собираюсь делать вид, будто вчера ничего не произошло. Только не знаю, желаешь ли ты говорить об этом сейчас.
Она смотрит прямо на меня. В её лице видны и вина, и тревога, и упрямая уверенность матери, которая по-прежнему считает, что должна была защитить сына, даже если выбрала для этого худший способ.
Вина накатывает короткой горячей вспышкой. Мира и без того любит Корбина с болезненной, отчаянной силой. В этой любви смешались годы его болезней, умерший первенец, да еще и недавнее предательство Варрена. Она годами искала собственную вину в каждом приступе сына, а вчера я намеренно ударил именно туда.
Но и причина у меня была серьёзная. Родители должны понять, что забота не даёт им права переступать любые границы. Если бы я спокойно проглотил случившееся, решиться на следующее тайное обследование им было бы проще, и мое мнение для них имело бы еще меньший вес.
Да, какой-нибудь политик, философ или любой иной человек, опытный в разговорах, наверное, сумел бы обозначить границы без показательной истерики. Но я не психолог и не великий мастер семейных бесед. Сделал как умел.
Я наливаю чай и ставлю чайник на подставку.
– Я не сержусь на тебя, мам. Точнее, вчера сердился и хотел, чтобы вы оба это увидели, но… Погоди, пожалуйста, не перебивай. Я понимаю, почему вы согласились на обследование. Вы не могли отмахнуться от последних слов Варрена, особенно когда речь шла о безопасности семьи.
Элина перестаёт мучить булочку и настороженно слушает.
– Но вы всё решили без меня и за меня. Не поговорили, не предупредили, не дали возможности хотя бы задать вопросы целителям. Я вошёл в комнату и согласился на обследование, потому что доверял вам. А вы уже рассматривали меня как возможную угрозу, которую нужно сначала уложить под приборы и лишь потом выслушать. Спасибо, что хотя бы клетку не приготовили.
Пальцы Миры сильнее сжимают чашку:
– Корбин, мы…
Я качаю головой, поднимаю руку:
– Дай договорить, пожалуйста. Я не утверждаю, что вы хотели причинить мне зло, однако благие намерения не дают вам права на всё. Если бы я спокойно поблагодарил целителей и ушёл, вы могли бы решить, что поступили правильно, и впредь решать за меня, не спрашивая моего мнения. Поэтому вчера я показал, насколько сильно меня это задело.
Я не говорю вслух, что вчера хотел задеть и их в ответ.
– Я не собираюсь наказывать тебя молчанием и неделями ходить с обиженным лицом, – заканчиваю я. – Но и считать случившееся забытым тоже не стану. Если решение касается меня, говорите со мной до того, как его примете. Я живой человек, а не вещь, которую можно передавать из рук в руки и решать ее судьбу, как заблагорассудится.
Мира опускает глаза, долго смотрит на тёмную поверхность чая и лишь затем отвечает:
– Записи Варрена были многочисленны и убедительны… На одно мгновение я представила, что под видом моего сына может скрываться нечто другое. Что я могла потерять тебя и даже этого не заметить. – Она заставляет себя поднять голову. – Я знала, что ты можешь воспринять обследование именно так, знала – и всё равно согласилась. Возможность убедиться, что с тобой всё в порядке, показалась важнее твоего доверия. Это объяснение, милый, а не оправдание. Прости меня.
Элина медленно кладёт вилку на тарелку. Судя по складке между бровями, до этой минуты она не понимала всей причины вчерашнего переполоха.
– Вы думали, что Корбина подменили? – тихо спрашивает она и через мгновение уже не сдерживается: – Вы что, серьёзно⁈
Мира не отвечает. Несколько долгих секунд никто ничего не говорит, но потом я решаю, что одного извинения достаточно.
– Мам. Если Марика действительно приглашает меня к себе, поедешь со мной?
Первый визит в совершенно чужой Дом – не дружеская прогулка. Незнакомые коридоры, чужие слуги, неизвестные правила и семейные отношения, о которых я пока ничего не знаю. Марика мне интересна, однако в Доме Вейров меня встретят её мать, родственники и (возможно) люди с наблюдательностью Шерлока Холмса, способные по застёжке на вороте, следу грязи на сапоге и подобранным носкам собрать досье на гостя. Знакомый человек рядом точно не помешает.
Но главное – я сам предлагаю Мире место рядом с собой. Она понимает. На её лице появляется короткое, болезненное облегчение, за которое мне тоже становится стыдно.
Впрочем, его мать тут же прячет за спокойствием леди Даллос.
– Поеду! Если там действительно приглашение и если ты хочешь видеть меня рядом, разумеется, я поеду. – После короткой паузы Мира добавляет уже деловым тоном. – Но сперва нужно прочесть письмо. Если Марика хочет поговорить с тобой наедине, моё присутствие не нарушит приличий: мы с леди Селестой займём соседнюю гостиную. Если же приглашение касается всей семьи, вопрос решится ещё проще.
– Всей семьи? – немедленно переспрашивает Элина. – Я ведь тоже семья! И я давно не общалась с Марикой!
Мира бросает на неё предупреждающий взгляд:
– Мы ещё не знаем, кого пригласили, родная.
Это не останавливает сестру: она требует заранее подтвердить, что при приглашении для всей семьи её тоже возьмут.
Мать вздыхает и смотрит на меня, предлагая решать самому. Элина едва не подпрыгивает на стуле; всем своим видом она показывает, что слово «вместе» обязано включать и её. Сейчас сестра удивительно похожа на Нессу Тирн перед началом забега.
– Если пригласили всех, то поедешь. А если позвали одного меня, то и это не конец света. Это ведь не последнее приглашение от Марики. Ещё успеешь побывать у Вейров.
Элина кладёт нож рядом с тарелкой и смотрит на меня непривычно серьёзно.
– Нельзя знать, какое приглашение окажется последним, Корбин. Взрослые всегда думают, что впереди будет ещё один визит, ещё один разговор. Они привыкли говорить: «В следующий раз» – и не допускают, что следующего раза может не случиться.
Вышло настолько серьезно и глубоко, что я давлюсь кашей, прикрываю рот ладонью и поспешно тянусь к чаю.
Мира тоже смотрит на дочь с явным удивлением. От Элины можно ожидать хитрой уловки, заранее подготовленного спора или попытки выторговать разрешение, но сейчас за столом на несколько секунд появилась другая, заметно повзрослевшая девочка.
Сестра терпеливо ждёт, пока я прокашляюсь, и тем же серьёзным тоном добавляет:
– Это я в одной книге прочитала. Ну Корбин, возьми меня с собой, пожалуйста! Иначе придётся весь день сидеть и рисовать, а это скучно.
– Твой урок длится два часа, – спокойно напоминает Мира и делает глоток давно остывшего чая. – Остальная часть дня в твоём полном распоряжении.
– А ощущается он как целый день! – возражает Элина. В её голос возвращаются знакомые жалобные нотки, а недавняя взрослая серьёзность исчезает без следа.
– Госпожа Элмер учит тебя не просто сидеть и рисовать, – говорит мать, хотя уголок её рта уже дрогнул. – Вы изучаете композицию, цвет и работу с натурой.
– Но занятие от этого не становится интереснее, – Элина задирает носик и поворачивается ко мне. Передо мной снова сестра, готовая выучить любую серьезную цитату ради спасения от натюрморта. – Так я могу поехать?
Я откладываю салфетку и поднимаюсь из-за стола.
– Ладно, идём. Узнаем, что пишет Марика.
