Текст книги "Системный тактик 4 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Кость сломалась с сухим щелчком.
Брейс заорал, а потом замолк, когда его трижды впечатали носом в прилавок и повалился на пол окровавленной тряпичной куклой, пуская носом кровавые пузыри.
Молодой стражник застыл, переваривая увиденное, я гадал, что же будет дальше, а стоящий посреди аптечного зала Эдвин с невозмутимостью героя «Американского психопата» поправил манжету.
Прекрасный вечер…
Глава 3
Я ещё несколько секунд смотрел на Брейса, пытаясь уложить в голове скорость, с которой человек может превратиться из напыщённого представителя городской власти в окровавленное тело.
Сержант, к счастью, дышал: грудь тяжело поднималась, из разбитого носа тянулась по подбородку кровь. Рука была вывернута под таким углом, что даже моих скромных медицинских познаний хватало понять – в ближайшие недели этой конечностью сержант разве что погоду предсказывать сможет.
Роуэн выглядел совершенно невозмутимым. Он коротко осмотрел отнятую рунную гранату, сунул за пазуху и тут же потерял к Брейсу всякий интерес.
Молодой стражник Пелл все еще изображал статую.
– И что теперь будет? – спросил я, наконец оторвав взгляд от сержанта. Сердце колотилось, я разум предрекал всевозможные проблемы.
Отец повернул голову:
– В каком смысле?
Я даже не сразу нашёлся, что сказать.
– Э-э… В самом прямом. Мы ведь связали двух горожан, один из тво… из наших людей сломал руку представителю городской стражи.
Эдвин отмахнулся:
– Не беспокойся насчет этого. Ребята! Уберите это.
Двое гвардейцев после кивка отца принялись собирать содержимое сумки. Один присел возле рассыпавшегося порошка, другой забрал сумку, доверху набитую свертками. Спустя полминуты сероватая россыпь исчезла с пола вместе с остальными свёртками. Клапан застегнули, сумку подхватили за ремень и понесли к выходу.
Я проводил их глазами и всё-таки не выдержал:
– Мы что, заберем это себе?
– Пока да.
Ситуация все еще отдавала сюрреализмом. Нет, я понимаю, что это стоит огромных денег, но у таких вещей есть хозяева. Да и Роуэн только что объяснил, что выращивание этих трав контролирует Корона, а хранение такой смеси уже само по себе тянет на серьёзное преступление.
– Я, конечно, ещё ничего толком не понимаю в местной политике, но даже для меня такой ход выглядит довольно… довольно рисковым, – осторожно попытался я достучаться до отца. – Если мы просто положим её в свою карету, разве это не сделает нас следующими людьми, которым придётся объяснять происхождение товара?
– Я объясню в дороге.
После этого Эдвин повернулся к Роуэну и заговорил уже совсем другим тоном – коротко, сухо, без малейшего сомнения в том, что каждое слово будет исполнено именно так, как сказано.
– Останешься здесь. Дождись нормального патруля и расскажи всё по порядку, как было: Олрик добровольно согласился предоставить документы для внутренней проверки Дома, затем воспользовался скрытым сигналом тревоги и попытался напасть на нас, потому и связали. Прибывший сержант… не знаю. Подскользнулся, может? В общем, сержант сам расскажет, как он получил травму. Я в него верю: вряд ли он будет настолько глуп, чтобы заикнуться о сумке или гранате.
– Понял, милорд.
– И Олрика и этого… как его… второго, в общем, не отпускать до прибытия стражи. Корбин, идем. Здесь мы закончили.
Мы вышли на улицу, пересекли мокрую мостовую и забрались в карету. Сумку с запрещённым сырьем я внутри не увидел, и спрашивать, где она, не рискнул.
Один гвардеец устроился рядом с кучером, второй занял место на задней площадке, и карета покатила прочь от аптеки.
Некоторое время Эдвин молчал. Он устроился напротив, положил ладонь на колено и смотрел в окно, где в свете фонарей мелькали мокрые фасады, закрытые ставни и редкие прохожие, спешившие под навесами.
Я его не торопил. Если отец обещал объяснить, значит, объяснит.
– У тебя странное представление о том, что можно и чего нельзя делать.
Я едва не рассмеялся.
– У меня⁈
– Верно. Человеку твоего положения стоит думать иначе. Менее ограниченно.
Отец произнёс это без насмешки, а вот я нервно рассмеялся.
– Законы необходимы, Корбин, – спокойно продолжил Эдвин. – Без них город быстро скатился бы до хаоса и анархии. Нужны правила ведения торговли, правила наследования, владения землёй, обязательств между Домами, ответственность за убийство, кражу, подлог и десятки других вещей. Я не спорю с самой необходимостью закона. Но сама мысль, будто один и тот же закон должен одинаково применяться к каждому человеку независимо от его положения, обязанностей и последствий его поступков, кажется детской, не находишь?
– Почему это?
Эдвин вздохнул. На его лице появилось то выражение, с которым взрослые обычно объясняют ребёнку, почему нужно писать в горшочек.
– Потому что люди различаются не только богатством. Я отвечаю за Дом, земли, склады, мастерские, контракты, исследовательские группы, Серебряный караул и сотни людей, которые получают работу благодаря решениям Даллосов. Ошибка портового грузчика может оставить без ужина его семью. Моя ошибка способна оставить без дохода целый квартал работников, разрушить договор с другим Домом или погубить экспедиционную группу за Аркой. За моей спиной стоят поколения предков, которые накапливали имущество, связи и репутацию, а передо мной – обязанность передать всё это тебе хотя бы в том же состоянии. И ты действительно считаешь разумным судить мои поступки ровно по той же мерке, что поступки человека, который украл у соседа кошель?
– Вообще-то именно это обычно называют равенством перед законом.
– «Равенство перед законом» – не более, чем красивое выражение, – спокойно заметил отец. – Советую тебе меньше общаться в лицее с людьми, которые ратуют за такие идеи. Нет никакого равенства. Вот к примеру за крупную кражу в портовых кварталах человеку могут отсечь два пальца. За повторную – кисть, если судья придерживается старых порядков. За подделку коронных клейм на товаре иногда рвут ноздри и ставят отметину на щеке, чтобы торговец не смог скрыть свой проступок. Теперь представь, что я, скажем так, по ошибке неверно указал происхождение груза в таможенной декларации. Нужно ли ставить мне клеймо? А если глава другого Дома приказал своим людям проникнуть на склад без формального разрешения, потому что там удерживали его работника, следует ли бросить этого главу и его людей в одну камеру с портовым громилой, который выбил дверь ради бочки вина?
Эдвин не оправдывался и не пытался доказать мне превосходство собственной морали. Для него всё было очевидно: государство, общество и право должны учитывать вес человека в системе, потому что сам этот вес весьма реален.
– Ладно, я объясню ещё проще. Капитан исследовательской группы нарушил распоряжение чиновника и вывел людей через закрытый сектор, потому что иначе они погибли бы. Формально он преступник. И человек, который нарушил то же распоряжение, чтобы пройти к контрабандному складу, тоже преступник. Закон может назвать нарушение одинаковым. Я – нет. Или вот другой пример: городской лекарь без разрешения вскрывает запертый дом, чтобы добраться до ребёнка, у которого случился приступ. Рядом вор ломает такую же дверь ради серебряной посуды. Если мы накажем обоих одинаково, то восторжествует не справедливость, а глупость.
– Но ты сейчас говоришь о мотивах, а не о сословиях. И вообще, разве суды существуют не для того, чтобы разбираться с каждым случаем?
Он чуть усмехнулся.
– Просто прими, как данность, что если завтра ты, Марика или Элина совершите крупное нарушение, город не станет вас за это калечить, как какого-то бродягу. Просто мы – люди другого сорта. Вместо того, чтобы делать что-то вам, властьдержащие люди свяжутся со мной. Ваш проступок выльется в штрафы, обязательства, уступки и политические долги. Наказание останется, просто примет другую форму и куда больший объем. Возможно, придется оплатить для города замену брусчатки на паре улиц, или купить маленький домик главе стражи. Согласись, Корбин, глупо было бы мерить всех одинаково – и главу государства, и какого-нибудь бездомного.
Вот сейчас в Эдвине в полной мере проявился настоящий аристократ. Не карикатурный барин, считающий простолюдинов скотом, а куда более основательный вариант: умный человек, искренне уверенный, что иерархия справедлива не потому, что выгодна лично ему, а потому, что так устроено общество.
– В наших кругах правила другие, просто прими это как данность. Я не говорю, что нам разрешено всё, нет, иногда совсем наоборот: за поступок, который простят простому горожанину, человека из старого Дома уничтожат социально. Можешь нарушить неудобный закон и отделаться штрафом, но нарушишь обещание – и следующие двадцать лет никто не станет верить твоим словам. Можешь выиграть спор грязным приёмом, который формально дозволен, и обнаружить, что половина знакомых Домов больше не приглашает тебя за стол. В наших кругах правят репутация, личная сила, связи, обязательства. Наши предки пестовали силу на протяжении поколений, копили богатство. Да, мы выше них, мы сильнее них, мы лучше них. Так уж устроено.
Эдвин замолчал. Молчал и я, стараясь понять, как относиться к такому. С одной стороны он в чем-то прав, но… Блин. Не знаю даже, как сказать. Нет, мне приятно мое аристократическое положение, но если целиком принять мышление Эдвина, то можно и на рабство землян смотреть, пожимая плечами и пафосно говоря: «Так устроен мир».
– Пока я не строю заговор против Короны, не угрожаю порядку в городе и не нападаю на другие Дома, моё положение защищает меня от множества мелких последствий, – продолжил отец после короткой паузы. – Сегодня вот коррумпированный сержант достал гранату в двух шагах от меня и моего сына. Роуэн сломал ему руку. Формально можно составить десяток бумаг о превышении полномочий. Практически же любой начальник участка первым спросит, зачем его сержанту такое оружие.
Я отвернулся к окну. За стеклом проносились тёмные фасады, иногда на перекрёстках вспыхивали яркие витрины ещё открытых трактиров, затем улица снова погружалась в ровный сумрак фонарей.
Я вырос совсем в другом обществе. Краем детства я зацепил Советский Союз. Потом, правда, пришлись девяностые с лихими и крепкими ребятами в спортивных костюмах. Бритые затылки, золотые цепи, распахнутые кожаные куртки, машины, на окнах которых лучше не задерживать взгляд.
Только воспитывали меня совсем не эти люди. Мать в прошлой жизни была человеком почти вызывающе порядочным и при этом удивительно уверенным, что закон существует и работает. Что милиция должна ловить преступников. Что суд обязан разбираться, кто виноват, что нет судей, которые за всю карьеру вынесли несколько тысяч решений и ни одного – оправдательного. Если человеку по закону чего-то нельзя делать, то нельзя независимо от того, насколько дорогая машина ждёт его у входа и кто его родители.
С возрастом я, разумеется, научился думать сам, и понял, что мамино воспитание было малость наивным. Но некоторые вещи вколачиваются в характер и не вытаскиваются иначе, чем с мясом.
Меня всегда приводили в бешенство истории, где пьяное богатое чмо с влиятельным папочкой давило человека дорогой машиной, а через неделю неожиданно выяснялось, что за рулём сидел другой водитель. Где родственник чиновника бил кого-нибудь прямо перед камерами, потом запись «терялась», свидетели меняли показания, а следствие годами не могло определить, кто первым начал конфликт. Где предприятие месяцами не платило рабочим, владелец выводил деньги через десяток фирм, а потом появлялся на благотворительном вечере с речью о социальной ответственности. Даже если половина подобных историй раздувалась газетами, сам принцип, где для одного закон – бетонная стена, для другого – декоративная ограда по колено, через которую можно перешагнуть, даже не испачкав ботинок, корежил меня.
А теперь выяснялось, что в этом мире я нахожусь именно по богатую сторону такой ограды.
Настоящий Корбин не видела в этом ничего странного. Фамилия, положение, Дом, связи, собственные бойцы, исследователи за спиной – всё воспринималось естественной частью мира. Примерно как световые сигналы на машине «скорой» или ДПС: позволяют пересечь перекрёсток на красный, выехать туда, куда обычному человеку нельзя, заставить остальных уступить дорогу. У Даллосов роль такой мигалки выполнял герб. Он не давал полной безнаказанности, зато предоставлял весьма широкое пространство для манёвров.
Эдвин некоторое время наблюдал за мной и, видимо, заметил, что у него не вышло убедить меня. Он добавил мягче:
– Я не говорю, что следует поступать как последняя сволочь только потому, что положение позволяет избежать части последствий. Наоборот, чем больше у тебя власти, тем осторожнее ею следует пользоваться. Просто считай, что у нас больше пространства для решений. Сегодня это позволило нам остановить преступление.
Он коротко кивнул назад, в сторону оставшейся далеко позади аптеки.
– Представь на нашем месте обычного ремесленника. Он случайно замечает контрабанду, понимает, что хозяин аптеки связан со стражей, и пытается что-то сделать. К кому он пойдёт? К Брейсу? Тот объявит, что никакой сумки не видел. Олрик подтвердит. Товар исчезнет в течение часа, а ремесленника, если особенно не повезёт, самого обвинят в попытке ограбления. У него нет людей, способных удержать подозреваемых. Нет фамилии, которая заставит начальника участка выслушать его. Нет возможности поднять документы и заставить чиновников провести нормальную проверку.
– А у нас есть.
– Именно! Поэтому сегодня мы могли позволить себе не отступить перед двумя так называемыми стражами закона. Они защищали преступление, и тот факт, что на груди у одного висел жетон, не делает его правее нас. Если ради того, чтобы не позволить ему уничтожить улики, Роуэн сломал руку, я переживу эту моральную трагедию без особых страданий. Кстати, что-то я не заметил, чтобы ты был против присвоения порошка, а ведь его хранение – тоже нарушение закона.
Ну, тут отец прав. Но одно дело – какой-то там порошок, а другое – убийства, кражи…
Или это тоже маневры с собственной совестью?
– И не недоценивай собственное положение и пользу, которое оно может принести. Мир огромен, Корбин, а в его масштабе даже наш Дом – пыль. Когда-нибудь ты можешь стать врагом человека, у которого будет больше денег, связей, силы и влияния, чем у тебя. Не обязательно потому, что сделал что-то плохое; иногда достаточно оказаться между ним и тем, что ему нужно. Тогда ты поймёшь, зачем существуют все ресурсы Дома и почему нельзя добровольно отказываться от преимуществ только потому, что тебе нравится так называемое «равенство». Если противник нарушит правила, а ты останешься в пределах закона из принципа, твоя порядочность может стать эпитафией для всей семьи.
– То есть, если на кону выживание Дома, закон уже не имеет значения?
– Если на кону действительно выживание Дома, ты обязан сделать всё необходимое, чтобы он выжил. Потом можешь объясняться, платить штрафы, отдавать земли, просить прощения у Короны или принимать последствия. Но сперва твои люди, твоя семья должны остаться живы. Я живу ради Дома. Чтобы жили мои дети и жена, чтобы жили наши люди, чтобы твои двоюродные и троюродные братья и сестры жили и могли поддерживать друг друга.
Несколько минут карета катилась молча, пока я снова не вспомнил о сумке под сиденьем.
– Хорошо, теперь расскажи о порошке. Если ты собираешься его продать, разве это не прямой удар по коронной монополии?
Эдвин неожиданно усмехнулся.
– Несколько свёртков контрабандного сырья – не удар по Короне, Корбин, это баловство.
– Пять тысяч золотых выглядят довольно серьёзным баловством.
– Для тебя сейчас – несомненно. Для Короны такие объёмы незначительны и не опасны. Если бы я начал систематически покупать сырьё, создавать собственное производство боевых эликсиров, тогда разговор был бы совсем другим. Одна сумка – всего лишь дорогой товар.
Я покосился вниз.
– И что мы будем делать, когда стража придет обыскивать поместье?
– Никакого обыска не будет. Иначе Олрик должен будет объяснить, почему через его лавку ходил человек с коронным сырьём. Брейс будет молчать, потому что он тоже замазан. На Пелла надавит Брейс. Тому мужчине придётся отвечать, чей товар он нёс, кому собирался его передать и откуда получил, потому он тоже промолчит. Брейс понял всё это раньше тебя, поэтому и потянулся за гранатой. Он видел, что сумку у нас не отберёт, а я могу потребовать настоящего расследования: поднять маршруты патрулей, проверить его счета, допросить аптекаря отдельно, обратиться к коронным чиновникам по вопросу сырья. При честной проверке ему грозила в лучшем случае тюрьма. Если докажут участие в обороте коронных компонентов, вполне могут отправить на рудники. Вот он и попытался во что бы то ни стало отнять сумку.
Я снова вспомнил лицо сержанта перед тем, как рука нырнула в подсумок. Теперь его приступ бешенства выглядел уже не таким бессмысленным.
– Значит, настоящую историю постараются замять?
– Они постараются договориться о версии, которая устроит всех. Не удивлюсь, если завтра выяснится, что они поднимались по лестнице и падали, поднимались и падали.
– Ладно, с этим понятно. Но все-таки я не услышал, что ты собираешься делать с порошком?
– Вернём контрабандистам. Уже завтра, максимум послезавтра, к нам придёт какой-нибудь вежливый господин. Возможно, заранее пришлёт записку. Представится управляющим склада, торговым посредником или кем-нибудь ещё, выразит сожаление из-за неприятного недоразумения, заплатит за попытку шугануть нас гранатой и попросит вернуть случайно оказавшееся у нас имущество.
– Тоже за деньги?
– Разумеется. Мы ведь понесли беспокойство.
Я несколько секунд смотрел на отца, пытаясь определить, шутит ли он хотя бы сейчас.
– То есть мы забираем у преступников товар на пять тысяч, после чего они сами приходят к нам и платят за то, чтобы получить его обратно?
– Видишь, уже начинаешь понимать, как это работает. И заметь – здесь мы с каким-нибудь босоногим портовым грузчиком не равны, потому что его в такой ситуации убили бы за кражу.
Я невольно вспомнил собственные сегодняшние усилия. Ради пятидесяти золотых пришлось договариваться с Альденом, распускать слухи, просчитывать характер Фенвика, устраивать представление в столовой и рисковать половиной полученных денег. Отец за один вечер совершенно случайно наткнулся на контрабандную операцию, забрал чужой товар и собирается получить куда больше только за возможность вернуть его владельцам.
На этом Эдвин решил закончить лекцию. Он потянулся к кожаному футляру возле ног и вынул оттуда принесённые из аптеки книги.
– Ладно, хватит рассуждать на отвлеченные темы. Мы вообще-то выехали из дома совсем по другому поводу. До Варрена осталось совсем немного, так что просмотри бумаги. Рецепт, фактический состав, доставку – сопоставь каждую запись и скажи, виновен ли целитель.
Я кивнул и взял журналы.
Глава 4
Мы забрали из аптеки рецептурную книгу, рабочий журнал приготовления составов, книга выдачи и доставки и толстая складская ведомость с приходом сырья, расходом и списаниями. Назначение лекаря должно было появиться в первой книге, приготовленный по нему состав – во второй, расход компонентов – в третьей, а в четвертой – передача заказчику. Если Олрик и подделывал какие-то записи, ему приходилось поддерживать согласованность сразу между несколькими журналами.
Я раскрыл рецептурную книгу, пролистал несколько листов и быстро понял, что вручную утону в чужих именах, названиях настоев и аптечных сокращениях. Дом Даллосов пользовался услугами Олрика много лет. Здесь были назначения для матери, отца, Элины, слуг, людей из Серебряного караула, мастера Хорна и ещё десятков фамилий, которые мне ничего не говорили. Корбин же встречался особенно часто: болезненный наследник богатого Дома оказался для аптеки почти постоянным клиентом. Вдобавок карета шла неровно, фонарь под потолком слегка покачивался, и страницы всё время норовили съехать с колен.
Я положил ладонь на раскрытый разворот и активировал навык Анализа.
Задача: найти все записи, относящиеся к заказам Корбина Даллоса, сопоставить назначенный состав, фактически приготовленный, расход сырья и получателя; отдельно отметить любые устойчивые расхождения.
После повышения навыка работа со статичными системами давалась заметно легче. Книги перестали восприниматься как четыре самостоятельных потока записей: даты начали цепляться друг за друга, номера заказов соединялись с расходными строками, фамилии выделялись среди сотен посторонних имён. Я не видел готового ответа и не получал подсказки от всемогущей системы; просто мозг удерживал гораздо больше связей одновременно, чем мог бы без навыка, а каждая несостыковка будто выделялась ярким восклицательным знаком.
– Нашёл что-нибудь?
Отец сидел напротив и не заглядывал через плечо, хотя его пальцы выбивали дробь на колене.
– Пока ищу.
Отец кивнул и отвернулся к окну.
За первые пятнадцать минут ничего преступного я не обнаружил. Назначения Варрена для Корбина были многочисленными, но вполне ожидаемыми для слабого подростка, которого годами пытались то укрепить, то восстановить после очередной неудачной нагрузки. Встречались тонизирующие составы, средства после перенапряжения, препараты для сна, настои от головной боли, смеси для снятия спазма каналов, мази, общеукрепляющие сборы (когда я прочел все это, подумал, что даже обычной воды он не пил – для утоления жажды хватало и составов). Иногда в рабочем журнале менялась доля безобидного наполнителя или один сорт основы заменялся другим, причём такие поправки встречались и у остальных клиентов.
Потом я наткнулся на некий «серокорень».
В старом рецепте Варрена его не было, а вот в рабочем журнале приготовления стояла одна дополнительная строка: «Серокорень, очищенная вытяжка – две доли». Номер заказа совпадал, дата тоже, остальные шесть компонентов переносились точно. Я просмотрел соседние записи и решил пока не делать выводов. Возможно, серокорень являлся обычной добавкой, которую лекарь не обязан перечислять в рецепте? Ну, как на Земле врач не расписывает каждое вспомогательное вещество, содержащееся в таблетке.
– Отец, серокорень тебе знаком?
Эдвин слегка нахмурился, вспоминая.
– Кажется, его применяют после повреждения энергетических каналов. Не спрашивай точнее, я не целитель.
Следующий похожий заказ нашёлся через несколько месяцев. В рецепте серокорня снова не было, в приготовленном составе была уже полуторная доля. Потом ещё один, на две. Затем несколько чистых совпадений, где аптекарь строго повторял назначение Варрена, а дальше дополнительный компонент появлялся опять.
Я перестал листать только мои записи и проверил, как серокорень использовали вообще. Вот тут картина стала заметно интереснее. У других пациентов он действительно встречался, но почти всегда открыто, прямо в назначении лекаря: после магических ожогов, разрывов мелких каналов, воспаления энергоузлов, тяжёлого перенапряжения. В одном детском рецепте стояла отдельная приписка: принимать три дня и прекратить после исчезновения спазмов. В нескольких случаях Варрен сам назначал серокорень, не скрывая.
Значит, дело было не в том, что он почему-то не любил писать название этого растения.
Я вернулся к записям Корбина и начал сводить их по годам. Первые случаи были редкими и малыми: полторы доли, две, потом три. Позже добавка стала появляться чаще. Три доли. Через несколько месяцев четыре. Потом две. Потом пять.
Я сверял каждую строку со складской ведомостью, ожидая увидеть примитивное аптечное воровство: возможно, Олрик заменял дорогой компонент дешёвым и клал разницу в карман? Но ничего подобного не выходило. Всё ценное сырьё, указанное Варреном, тоже расходовалось. Серокорень шёл сверх рецепта. То есть аптекарь делал лекарство дороже, а Варрен выставлял счёт Даллосам по первоначальному назначению, будто дополнительного ингредиента не было.
Кому нужно бесплатно добавлять в лекарства лишний компонент?
Я дошёл до последних месяцев и нашел заказ за три дня до срыва испытания. Несколько раз проверил номер, потому что не поверил глазам с первого раза.
В рецепте Варрена серокорня не было.
В рабочем журнале стояло: «Серокорень, вытяжка тройной очистки – двенадцать долей???».
Я задержал палец на строке.
– Отец, ты помнишь, что я принимал перед испытанием?
– Восстанавливающий состав после тренировки. Варрен сказал, что ты плохо спишь и слишком долго приходишь в себя после нагрузок. Мира говорила, что тыжаловался, мол, лекарство оказалось слишком горьким. Не помнишь?
– Хм… А ведь помню…
Память Корбина неожиданно выдала небольшой тёмный флакон в руках матери, её настойчивое «до конца, милый», и желание запить лекарство водой. Вкуса я почти не помнил, зато хорошо помнил отношение мальчишки. Очередное средство, которое взрослые считали необходимым. Корбин давно не спрашивал, чем его пичкают. Зачем? У семьи есть лекарь, которому доверяют родители. Большего не нужно.
– Здесь дозу одного компонента увеличили почти втрое по сравнению с последними составами.
Эдвин протянул руку к книге и перечитал последний рецепт.
– Снова серокорень.
– Серокорень стягивает каналы, – пробасил гвардеец, который до этого вел себя подобно мебели. – Его дают, когда повреждённому каналу нельзя позволить расшириться под напором маны. Снимает часть воспаления и одновременно удерживает ткань в более жёстком состоянии. Хорошее средство, если канал поврежден.
Отец поднял взгляд.
– А если канал здоров?
– Я не знаю, господин.
– А если давать здоровому ребёнку годами? – задал риторический вопрос уже я.
Никто ничего не ответил. Но и без этого стало понятно, что к Варрену мы едем не зря.
Эдвин постучал костяшками в переднюю стенку кареты.
– Быстрее!
Экипаж дернулся и пошёл резвее. Оставшуюся дорогу мы почти не разговаривали.
Я ожидал, что Варрен живёт если не богато, то по крайней мере прилично. Лекарь старого аристократического рода, человек с хорошим образованием и многолетней практикой не должен был испытывать нужды. Поэтому, когда карета остановилась у узкого дома в старой части квартала у реки, я сперва решил, что мы ошиблись адресом.
Фасад давно не ремонтировали. На месте прежней вывески над дверью остались только крепления, левая створка одного окна была забита досками. Светилось единственное окно, на втором этаже.
Гвардеец первым покинул салон мы выбрались следом.
Эдвин поднялся к двери и постучал.
Внутри что-то грохнуло, стукнуло, потом послышались тяжёлые шаги. Когда дверь наконец распахнулась и на пороге появился Варрен.
Я впервые увидел этого человека вне роли лекаря. На нём была старая серая рубаха, много раз стиранная и уже потерявшая форму. Один рукав был закатан до локтя, другой болтался свободно. На груди темнели несколько темных пятен, волосы лекаря торчали в разные стороны, глаза налились краснотой, будто в них попал песок. В доме Даллосов он всегда держал спину ровно, говорил правильно и с достоинством, и даже когда уставал, держался профессионально. Теперь перед нами стоял человек, который больше не ждал пациентов и потому не видел причин притворяться собранным.
Варрен посмотрел сначала на отца, затем на гвардейцев. Плечи у него медленно опустились, и он вдруг стал выглядеть гораздо старше своих лет. Несколько секунд лекарь молчал, а потом хихикнул – не весело, а будто с бесстыдством.
– Догадались, да? – спросил он, слегка растягивая слова. – Поздновато. Я ждал этого визита пятнадцать лет.
Вопроса о виновности больше не стояло. Эдвин едва заметно кивнул гвардейцам.
– Внутрь.
Они ухватили лекаря под руки. Варрен не сопротивлялся, только слегка поморщился, когда один из мужчин слишком сильно сжал ему плечо.
– Полегче. Если вывихнете сустав, лечить меня здесь будет некому, ха-ха…
Эдвин прошёл мимо. Я последовал за отцом.
Первая комната когда-то служила приёмной. Всё, что относилось к работе, по-прежнему сохранялось в образцовом порядке: инструменты лежали в футлярах, банки были подписаны, чистая ткань сложена ровными стопками, книги по целительству стояли там, откуда их удобно брать. Зато сама жизнь Варрена словно расползалась между этими островками порядка. Перед холодным камином валялся лой опилок, щепок и древесной трухи, на столе стояла грязная посуда, которую давно следовало убрать, кресло было завалено одеждой, а на одной из полок медицинские справочники теснили пустые бутылки.
За приоткрытой внутренней дверью виднелась неубранная постель. Варрен не превратился в неряху полностью – для этого в нём оставалось слишком много привычки врача. Он просто поддерживал то, что ещё считал важным, и забросил всё остальное.
Гвардейцы усадили Варрена на диван. Целитель устроился без всякого достоинства, откинул голову на спинку и указал подбородком на глиняный кувшин на столе.
– Вина? Эдвин?
Эдвин посмотрел на кувшин, потом на старого товарища.
– Ты серьёзно думаешь, что я теперь возьму что-то из твоих рук?
Варрен улыбнулся шире.
– Тогда налью себе сам.
Он попытался подняться, но ближайший гвардеец положил ладонь ему на плечо.
– Сидеть.
– Молодой человек, куда я денусь? Сбегу через заднюю дверь? В моём состоянии вы меня догоните даже шагом.
Эдвин коротко качнул головой, разрешая.
Варрен поднялся, налил себе почти полный бокал, вернулся на диван и сделал большой глоток. Рука у него слегка дрожала, но он будто нарочно не обращал внимания. Напротив, чем меньше оставалось необходимости поддерживать приличия, тем свободнее он себя вел.
Эдвин положил журналы на стол.
– Подделка назначений. Сокрытие фактического состава лекарств. Многолетнее применение серокорня без согласования с семьёй пациента. Если еще и срыв испытания моего сына связан с твоими действиями, добавится умышленное причинение вреда наследнику Дома. Я что-нибудь упустил?
Варрен выслушал с кривой улыбкой, кивая между фразами.
– Можно добавить злоупотребление доверием, пожалуй.
– Ради чего⁈ – Эдвину сейчас было плевать на холодную маску, которую он носил, плевать на то, как выглядит: лицо его скривилось от боли и непонимания, обнажая морщины у глаз, неприятно искривив подбородок. – Ради чего ты пятнадцать лет это делал? Тебе не хватало денег?
Лекарь несколько секунд смотрел на него с неподдельным изумлением, затем засмеялся. Смех перешёл в кашель, Варрен прикрыл рот ладонью, отдышался и покачал головой.
– Деньги? Разумеется нет! Мне не платили, не угрожали и не шантажировали.
Варрен покрутил бокал за ножку и неожиданно спросил:
– Ты помнишь, как мы познакомились?
По лицу отца прошла короткая тень раздражения. Я ожидал, что он оборвёт попытку уйти от разговора, но Эдвин почему-то не стал.
