Текст книги "Системный тактик 4 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
– Порассуждать можно, – отвечаю я. – Вы вот рассказали о южном порте и про управляющего, который дал взятку не тому человеку. Как Вейры восстановили отношения с городом? Что помогло?
Селеста слегка поворачивает чашку.
– Честно говоря, мы не выдумывали ничего изящного. Мы выплатили штраф, уволили управляющего… хотя к тому времени он уже не работал в порту… затем нашли посредника из соседней Орвены, которому доверял Совет гавани, и два года вели дела через него. Участие Вейров не скрывали, но и не ставили фамилию на каждой бумаге. Сначала заключали небольшие договора. Когда в Мераде убедились, что груз приходит вовремя, а условия не меняются после выгрузки, нам снова разрешили открыть собственную контору. Ушло пять лет и море денег, причём наша ошибка была простой по сравнению с двенадцатым миром: неоплаченная пошлина, попытка подкупа и оскорблённые чиновники. Никого не убили и не похитили.
– Значит, начать можно с исправления уже совершённых ошибок, – развожу я руками. – Выяснить, кого доставили в наш мир из мира двенадцатого, при каких обстоятельствах и где эти люди сейчас находятся. Если их захватили силой – освободить, обеспечить нормальные условия, возможность сообщить о себе и возвращение домой. Установить, были ли погибшие, кто они, остались ли семьи. Возместить ущерб настолько, насколько его вообще можно возместить.
Марика слушает, забыв о чае. Мира смотрит внимательно, но не вмешивается.
– Но не связывать это с будущей сделкой. Нельзя вернуть пленников, тут же положить перед ними договор и считать, что теперь местные нам обязаны. Исправление вреда должно быть отдельным делом. Иначе это не извинение, а новый способ купить согласие.
Хотя если будут «плохие» иномиряне, которые похищают людей, то мы вполне можем обрести репутацию «хороших».
– Согласна, – говорит Селеста. – Но приказывать Короне мы не можем. Даллосы и Вейры способны собрать сведения, обратиться в комиссию, привлечь специалистов и предложить порядок действий. Можем отказаться от участия в преступных действиях. Однако диктовать государству, что оно обязано признать и кого вернуть, у нас полномочий нет. Вернуть людей пока может только Корона: она контролирует Арку, место их содержания и официальные переговоры. Мы можем, можем… Хм… Вот! Мы можем подать совместное обращение. Потребовать независимого опроса доставленных людей, полного отчёта экспедиции и участия торговой комиссии в подготовке нового контакта. Можем предложить оплатить переводчиков, лечение и часть возмещения. Поставить своё участие в зависимость от решения вопроса с пленниками.
Я качаю головой.
– Думаю, слово «потребовать» лучше сразу убрать.
Насколько я успел понять, Корона не любит, когда люди лезут в её дела, а тем более в её расходы. Здесь не выборная власть. В прежнем мире демократия тоже часто оставалась лишь красивой ширмой, но чиновникам хотя бы приходилось делать вид, что мнение множества людей имеет значение. Шум вокруг имени мог стоить должности, поэтому люди хотя бы оглядывались, совершая какие-то поступки. Здешней Короне подобная игра не нужна. Совместное требование двух Домов она воспримет не как помощь пленникам, а как попытку проверить предел власти и ответит, отправив армию, против которой гвардия наших домов в пятьдесят, сто, даже в тысячу человек никак не сыграет.
– Мы можем направить запрос и одновременно предложить Короне удобный выход: сами оплатим независимых переводчиков, возьмём часть расходов, подготовим торговый план и позволим представить возвращение людей не признанием преступления искателей Короны, а «завершением работы с носителями языка».
Это мерзкая формулировка, но живой человек будет рад оказаться дома, чем остаться пленником, так что ему будет плевать на формулировки и на то, как он дома окажется. Пока ответа нет, следует собирать сведения самим: имена, приметы, место содержания, кто их привёз, через кого могут попытаться продать.
Если похищенных выставят на подпольные торги, их придётся покупать. Во рту остаётся горький привкус, ведь я говорю о бывших соотечественниках как о товаре, но другого названия у такой сделки нет. Выкупать конкретного человека, чтобы освободить, и одновременно искать продавца и всю цепочку. При этом не стоит объявлять цену за каждого привезённого: рынок быстро поймёт, что мы создали спрос, и начнёт поставлять новых пленников. Но оставить уже найденного человека только ради того, чтобы не заплатить похитителю, я тоже не смогу.
Селеста слушает, не перебивая. Я заканчиваю:
– Поэтому я и предлагаю участвовать в освоении двенадцатого мира. Если Даллосы и Вейры отойдут в сторону, первые частные экспедиции достанутся людям, которых последствия не интересуют. Отказ участвовать во второй волне экспедиций позволит не замарать руки, конечно, но вместе с тем лишит нас всякого влияния на события. Присутствие позволит хотя бы в теории поменять порядок контактов, собирать правдивые сведения и устанавливать связи с государствами по ту сторону. Ждать, пока Корона исправит всё сама, мы можем ещё кучу лет.
ИНТЕРЛЮДИЯ.
Готлих сидел на краю привинченной к полу койки.
Камера была маленькой, мужчина едва помещался между стенами. Если вытянуть ноги, пятки упирались в дверь. Если расправить плечи, левое касалось бетона, а правое – узкой трубы отопления, предусмотрительно закрытой стальной решёткой.
Камеру строили для здешних людей, низких и хрупких. Даже рослый охранник снаружи доходил пленнику до подбородка, а большинство местных Zemlyan рядом с ним казались недокормленными подростками. Койку успели усилить второй рамой, матрас заменили на более длинный, однако потолок поднять уже не могли. Под ним Готлих всё время чувствовал себя медведем, которого затолкали в ящик для перевозки собак.
Хуже тесноты были приспособления на руках. Каждое напоминало короткий стальной гробик, закрывающий руки от середины предплечья до кончиков пальцев. Нижнюю половину отлили по форме его кисти, уложив каждый палец в отдельное углубление; сверху опускалась толстая крышка с мягкими серыми вкладышами и затягивалась шестью винтами. Вкладыши не давили до боли, но заполняли всё свободное место. Нельзя было согнуть фалангу, повернуть запястье или хотя бы пошевелить мизинцем. Обе колодки соединяла поперечная планка, а к ней крепилась цепь, другим концом пристёгнутая к кольцу в стене. Обычные кандалы не сошлись бы на его запястьях, более того – он разорвал бы их в два счета.
Из коридора донеслись шаги. Шли пятеро, без спешки и попыток приглушить шаги. Один остановился у двери, двое остались чуть дальше, ещё двое разместились по сторонам. Готлих различал их по ритму шагов уже третий день.
Замок камеры щёлкнул, за металлом раздалась короткая команда:
– Na vyhod!
Здешняя речь была рубленой и жёсткой: слова сталкивались согласными, обрывались, не успев потечь. Ни одного длинного, журчащего оборота, которым славился язык Короны, который позволял растянуть приказ так, что он начинал походить на песню. Значения местных слов Готлих не знал, но смысл выучил вместе с тем, что от него требовалось.
Дверь открылась. Мужчина поднялся, пригнув голову под косяком, вышел в коридор и повернулся лицом к стене.
Серый бетон находился на расстоянии ладони от носа. За спиной звякнул металл, охранник вставил ключ в замок у поперечной планки, второй держал наготове местное оружие.
Цепь отделилась от кольца, легла на пол и тут же была подхвачена крюком на длинной рукояти. Местные не приближали руки к его рукам, даже когда те были замурованы в сталь. Разумная осторожность. Готлих однажды видел, как Воин ломал человеку шею ударом лоб в лоб и сам мог провернуть тот же трюк.
Его повели по коридору. Впереди шли двое, ещё двое держались сзади и по бокам, а пятый нёс свободный конец цепи. Под подошвами блестел гладкий серый пол; в потолке горели ровные белые панели, не коптившие стены и не требующие ни масла, ни манакристаллов. Воздух тянуло через узкие решётки с постоянным низким гулом. На поворотах под потолком темнели стеклянные полусферы.
Маршрут немного меняли каждый раз. Сегодня его провели вниз на один пролёт, через две решётчатые двери, затем снова подняли и свернули в коридор, пахнущий моющим средством и горячим металлом. Готлих всё равно считал шаги и повороты. Бежать он не собирался: без знания местности, языка и положения Арки побег закончился бы в соседнем здании или на улице перед десятком местных стрелков. Но путь он на всякий случай отмечал.
В конце коридора его ждала та же комната, что и в прошлый раз: чистый бетон без окон, белый свет под потолком, железный стол, прикрученный к полу, и два стула. Один стул был обычным, а второй собрали для Готлиха из толстых труб и широкой пластины; прежний под ним согнулся ещё на первом допросе.
За столом уже сидел знакомый тощий очкарик. Узкие плечи терялись под тёмной одеждой, шея казалась тоньше Готлихова запястья, а небольшие ладони спокойно лежали возле стопки бумаги. Подле Готлиха его сложение выглядело насмешкой над мужским телом. Впрочем, пленник давно понял: здешние мужчины восполняли недостаток мяса разными устройствами и оружием. Если раньше казалось, что этот мир беззуб, то после знакомства с местной техникой… Да, местные могли противопоставить что-то и такому, как Готлих.
Охранник указал на усиленный стул. Готлих сел, положил соединённые колодки на стол, и цепь пропустили через кольцо под столешницей.
Очкарик дождался, пока люди отойдут к стене, затем нажал кнопку на серой коробке между ними. На её передней панели зажёгся зелёный огонёк. Мужчина заговорил на своём отрывистом, грубом языке, а через короткую задержку коробка повторила вопрос на языке Короны. Голос у неё был женским, холодным, безликим.
Сопротивляться Готлих не видел смысла. Можно было плеваться, грозить расправой и хохотать захватчикам в лицо, однако пользы в этом не было. У него не выпытывали тайные дороги к коронной сокровищнице (да и не знал он их), нюансы защитных печатей Арки или еще какие-то секреты. Большую часть ответов знал каждый третий взрослый на Эваларме. Молчать ради одного удовольствия наблюдать, как очкарик повторяет вопрос? Занятие для дурака. После этого его не выпустят из камеры, а сидеть в четырех тесных стенах без всякого дела день за днем – такая перспектива Готлиха пусть и не пугала, но нервировала.
Продолжили уже со знакомого. Опишите карту Эваларма, расскажите, сколько времени занимает дорога от главных Арок до побережья, какие моря соединены торговыми путями, где зимой замерзают реки и на каких равнинах чаще случаются засухи. Готлих называл места, в которых бывал, передавал расстояния в днях конного пути и честно предупреждал, когда знал ответ на вопрос только с чужого рассказа. Коробка выслушивала ответ, пересказывала его очкарику на местном языке. Иногда тот просил повторить имя или число.
Вопросы скакали без видимого порядка. География сменялась политическим устройством Короны, затем собеседника вдруг заинтересовывало, чем простые жители освещают дома, кто имеет право чеканить золотые монеты и от каких болезней чаще умирают дети. Он спрашивал о числе времён года, о письменности, морских судах, домашних животных, дальности боевого жезла (на этот вопрос, как и на подобные, Готлих лишь вежливо улыбался) и цене мешка зерна. После разговора о целителях возвращался к дороге, которую Готлих описывал вчера, только теперь предлагал начать путь от другого города.
Очкарик мог час расспрашивать о портах, без перехода заговорить о погребальных обычаях, а потом ещё раз уточнить, сколько суток обоз идёт между двумя уже названными крепостями.
Наверное, так ему было труднее лгать. Выдуманная страна постепенно обрастала бы лишними дорогами, реки меняли направление, расстояния переставали сходиться, а придуманные законы начинали противоречить друг другу. Но Готлих не лгал, поэтому просто отвечал и наблюдал. На столе росла стопка исписанных листов. Иногда очкарик делал пометку в стороне, иногда смотрел не на пленника, а на тёмный прямоугольник высоко на стене. За ним могло скрываться стекло, ещё одно устройство или второй слушатель.
До интересного они добрались после вопроса о ремесленных объединениях. Очкарик перевернул лист, поправил очки одним пальцем:
– Что требуется человеку, чтобы получить класс? Если я пройду через Арку, класс появится у меня?
Ха! Будто чужой дар можно получить, просто переступив порог.
Готлих даже не задумался. Для уроженца Эваларма вопрос был почти детским.
– Нет.
Коробка пересказала ответ. Очкарик ждался продолжения, не меняя выражения лица. Готлих пояснил:
– Классы получают только жители Эваларма. Проход через Арку не создаёт дар, а пробуждает то, что наш мир уже вложил в своих детей. Если мужчина и женщина из вашего мира поселятся на Эваларме, там у них родится ребёнок, а позднее он пройдёт через Арку, у него может появиться класс. У его родителей – нет. У вас – тоже нет, сколько бы раз вы ни ходили туда и обратно.
Очкарик выслушал перевод, сделал одну короткую запись и спросил с прежним равнодушием:
– А что получают жители иных миров?
Фраза была построена неправильно. Не «получают ли». Не «могут ли получить». Что ПОЛУЧАЮТ. Очкарик уже ЗНАЛ, что дар есть, и теперь спрашивал только о содержании этого дара.
Готлих и прежде понимал, что здесь держат не его одного – несмотря на то, что из своего отряда уцелел он один. Слишком часто вопросы касались вещей, о которых он не упоминал, а случайные уточнения попадали в слабые места его прежних ответов. Похоже, пленных расспрашивают по отдельности, рассказы складывают рядом, анализируют, совпадения отмечают. Кто-то уже проговорился о дарах миров, связанных с Эвалармом. Теперь требовалось подтверждение – от Готлиха или от человека, который следующим посетит такую же бетонную комнату.
– Не знаю, – ответил он и дёрнул плечами. Стальные колодки глухо царапнули стол.
Очкарик поправил очки (в зелёных линзах на миг отразилась потолочная панель). На этот раз он говорил дольше обычного, не отрывая взгляда от Готлиха, но коробка начала переводить лишь после того, как тот закончил:
– Вы можете оставить этот вопрос без ответа, Готлих. Кто-нибудь другой ответит вместо вас, сегодня или через месяц. Мы не станем угрожать вам пытками, мы всё-таки не дикари. Но только от вас зависит, где вы проведёте следующие десять лет. В первом варианте вам грозит одиночная камера и режим для наиболее опасных преступников. Вашими занятиями будут рассматривание стены, сон и наши просьбы подробно рассказать о каждом сколько-нибудь значимом событии вашей жизни. Второй вариант – сотрудничество. Тогда три года вы проведёте в одиночном заключении, а следующие семь – в другом, более мягком учреждении. Там будут общий двор, книги, занятия, другие заключённые и даже зал для тренировок. Развлечений будет заметно больше.
Десять лет в одиночной камере Готлих выдержал бы. Даже не свихнулся бы, если бы сумел удержать разум в порядке: вспоминал бы походы, заново проходил старые бои, нагружал мышцы даже в цепях и день за днём считал трещины в окрашенном бетоне. Он бы выдержал.
Только зачем выбирать худшую жизнь, когда молчание ничего не защитит?
Семь лет среди других людей – это не только книги и двор. Каждый исследователь развивался за Аркой, следуя пути своего класса. Готлих был Воином и сейчас находился в чужом мире. Если его переведут туда, где будут крепкие заключённые и тренировочный зал, появятся противники. Не обязательно убивать. Настоящее сопротивление оставалось настоящим и в учебном поединке; можно отрабатывать приёмы, бить морды, получать удары и расти в силе. Десять лет в камере – это десять лет потерянного времени. Три года ожидания и семь лет тренировок – куда лучший путь.
Сидящий напротив недоросток это прекрасно понимал. Он не случайно упомянул зал последним, после книг и общего двора, и не случайно следил за глазами Готлиха. Значит, другой пленник рассказал им не только о дарах миров, но и о развитии классов. Очкарик предлагал Воину возможность остаться Воином.
Готлих посмотрел на серую коробку, потом на охранников у стены, на металлическую дверь и на руки, запертые так, что нельзя согнуть ни одного пальца.
– Я и вправду не знаю, что получит Zemlya, – сказал он. Название мира произнёс на местном языке, одно из немногих слов, которые уже выучил. Получилось грубовато, но очкарик понял. – Каждый мир получает своё. Никто не способен заранее сказать, каким будет дар.
Мужчина не потянулся к бумаге. Только сложил руки и продолжил слушать.
Готлих заговорил медленнее, подбирая понятные выражения:
– Магия находит что-то внутри самого мира: старые сказки, истории, страхи, мечты, образы, которые знают и повторяют многие люди. Потом берёт часть этого и меняет мир так, чтобы выдуманное стало настоящим. Не вся история целиком и не обязательно так, как её рассказывали. Она выбирает то, за что может уцепиться. Завтра в ваших шахтах могут найти жилу металла, которого вчера не существовало. Старые породы разойдутся, и между ними окажется новый металл с новыми свойствами. Или по всей Земле начнут открываться червоточины – короткие проходы в замкнутые места, населённые тварями. Люди будут входить туда, уничтожать их и возвращаться с особыми способностями. Может случиться нечто совсем другое. Я не видел ваших сказок и не знаю, какие из них магия сочтёт подходящими. Никто не знает.
– Это опасно? – спросил очкарик после перевода.
– Иногда. Дар может появиться вместе с опасностью. Однако в конечном счёте он укрепит и мир, и его жителей. Что бы ни получила Земля, это однозначно пойдёт вам на пользу, я не знаю лишь формы вашего будущего дара. Или у вас что-то уже появилось?
Очкарик не ответил на вопрос. Он смотрел мимо Готлиха – на тёмный прямоугольник в стене – и несколько секунд молчал, будто ждал решения человека по другую сторону.
Пленник понял, что не открыл им тайну, лишь подтвердил слова того, кто заговорил раньше.
Наконец мужчина собрал листы в ровную стопку и произнёс одну короткую фразу. Зелёный огонёк на коробке погас не сразу, холодный голос успел перевести:
– Пожалуй, на этом мы сегодня закончим. Огромное спасибо за информацию, Готлих. Сегодня вам установят телевизор.
Глава 18
К моменту отъезда часы в парадном холле Вейров показывают половину шестого. Визит, назначенный ко второму часу, занял весь день. За окнами уже сгущаются ранние вечерние сумерки, и серебряная стрелка на тёмном циферблате гостиных часов напоминает, что через полчаса меня ждут на другом конце города.
Селеста провожает нас до холла. Прощание проходит скучно и предсказуемо: несколько слов о пользе сегодняшней беседы и обещание позже обсудить совместные действия Домов по поводу двенадцатого мира. Хозяйка Вейров не пытается закрепить достигнутое лишней договорённостью, Мира не даёт обещаний за Эдвина, а я не возвращаюсь к вопросу о пленниках.
Марика держится рядом с матерью и отвечает на прощальные слова ровно, без смущения. Перед самым выходом наши взгляды встречаются. Но объятия в кабинете, видимо, не забыты, потому что на щеках девушки расцветает легкий румянец.
Под каменным портиком ждёт карета Даллосов. Лакей раскрывает дверцу, опускает складную подножку и отступает.
Я предлагаю матери руку; Мира подбирает юбку свободной ладонью и поднимается внутрь. Когда она устраивается на скамье, сажусь рядом. Один боец Серебряного караула занимает место на козлах рядом с кучером, второй забирается в карету и садится напротив нас. Он смотрит в окно, показательно оставляя разговор без внимания.
Дверца закрывается. Несколько мгновений снаружи ещё слышны короткие команды, звон лошадиной сбруи и стук убранной подножки. Затем карета трогается, мягко переваливается через неровность на дорожке и катится к воротам. Дом Вейров уплывает за окном: светлый фасад, квадратная башня, зелёные ливреи служащих под крытой галереей. Даже вечером работа здесь не прекращается. У бокового входа разгружают тубусы с бумагами, через двор торопится конторщик, у ворот толпятся посыльные. Даллосы отделили деловую часть усадьбы от жилой садом и коридорами, а Вейры живут в самом сердце собственного предприятия.
Мира откидывается на спинку сиденья. Осанка остаётся безупречной, однако перчатки она сняла, а пальцы медленно разглаживают ткань на коленях. День утомил и её.
Карета минует ворота и выезжает на городскую улицу.
– Мам, – говорю я. – Сейчас мы заедем домой, я провожу тебя до крыльца, но мне придётся сразу ехать дальше. Бренн ещё утром позвал меня в кондитерский дом Валье, чтобы отпраздновать вчерашнюю победу. Визит к Вейрам затянулся, поэтому времени на долгую остановку не осталось.
– Хорошо, милый. Думаю, что переодеваться тебе незачем, этот камзол подходит и для Вейров, и для Валье, так что задерживаться в самом деле не придется. Гвардейцы поедут с тобой. Возьмёшь Томаса?
– Пожалуй, нет. Это встреча знакомых, а не визит. Внутри он мне не понадобится, а ждать несколько часов в помещении для слуг, я думаю, бессмысленно.
Мира принимает ответ коротким кивком. Ещё неделю назад она нашла бы причину отправить со мной Томаса (Корбин, детка, он ведь твой личный лакей). Сегодня ограничивается вопросом:
– К какому часу тебя ждать?
Вопрос простой, но ответить на него точно я не могу.
– Наверное, к восьми или половине девятого… Как пойдёт. Я прежде не участвовал в подобных посиделках и понятия не имею, сколько они длятся.
Немного откровенности здесь полезнее четкого обещания. Я действительно не знаю местных правил. Я и в прежнем мире не слишком часто устраивал посиделки в кафе с друзьями, не то что в этом.
– Действительно, раньше ты от таких встреч отказывался или находил причину уйти раньше, чем они заканчивались. Тогда будем ждать тебя к половине девятого. Но не считай себя обязанным оставаться до конца, даже если все собрались отметить твою победу. Скучный вечер не станет лучше от того, что ты из вежливости высидишь ещё час.
Дорога до дома занимает около двадцати минут. Карета сворачивает с набережной, поднимается к старым усадьбам и въезжает во двор Даллосов.
Лакей открывает дверцу. Я спускаюсь первым и подаю матери руку. Мира выходит, поправляет накидку и задерживается возле подножки. За её спиной уже распахнуты двери, из холла льётся тёплый свет, но она не торопится подниматься по ступеням.
– Я рада, что Бренн тебя пригласил. Не думай, что мы не видим твоих успехов. Мы все замечаем и радуемся каждому достижению, и не только выигрышу или деньгам. Ты снова строишь планы, споришь, находишь людей, с которыми хочешь проводить время и нас с твоим отцом это радует. Подумать только: ты едешь праздновать свою победу! Для меня это многое значит.
Материнское одобрение разливается в груди приятным теплом. Мира не расписала мои достижения, она просто признала: мы видим и рады, и этого хватает, чтобы я счастливо улыбнулся.
– Хорошо проведи вечер, милый, – касается мама моего плеча.
– Спасибо.
Мира поднимается по ступеням. Я обращаюсь к кучеру:
– В кондитерский дом Валье, на Театральную площадь.
И возвращаюсь в карету.
Экипаж снова трогается. Старые жилые улицы остаются позади, город постепенно меняется: мы минуем частный сектор и катимся мимо витрин, где зажигаются лампы. Тёплые квадраты света ложатся на влажный от росы камень мостовой. Возле ресторанов и театров скапливаются кареты, лакеи перекликаются с кучерами, швейцары придерживают двери перед гостями. На перекрёстках тесно. Повозка с какими-то декорациями перекрывает половину проезда, за ней нетерпеливо фыркает пара гнедых, а по краю мостовой спешат люди в вечерних костюмах.
У Валье уже людно. За широкими окнами горит медовый свет, по стеклу золотой краской выведено название заведения. Когда лакей открывает дверцу, снаружу вместе с шумом голосов плывут запахи кофе, горячего шоколада, ванили, карамели и свежего теста. После нескольких ломтиков засахаренной груши в доме Вейров мой желудок отзывается на них с небывалым воодушевлением.
Швейцар узнаёт серебряный щит на дверце кареты и склоняет голову.
– Господин Даллос? Господа и леди ожидают вас в верхнем малом салоне. Позвольте проводить?..
Один гвардеец остаётся возле экипажа, второй входит следом и занимает место у двери.
Дальше поднимаюсь без охраны. Шум общего зала стихает с каждым пролётом; ковровая дорожка на втором этаже гасит шаги, из-за закрытых дверей доносятся приглушённые голоса и звон фарфора. У последней комнаты служитель останавливается, негромко стучит и открывает дверь.
Малый салон рассчитан человек на восемь. Два высоких окна выходят на Театральную площадь, где между экипажами движутся огни ручных фонарей. Матовые плафоны магических ламп под потолком дают ровный свет без резких теней. В центре стоит овальный стол; на белой скатерти уже ждут фарфоровый чайник, кувшин воды с тонкими ломтиками лимона и две тарелки засахаренного миндаля. Основной заказ ещё не сделали: перед половиной собравшихся раскрыты меню.
Бренн сидит вполоборота к двери. Увидев меня, он вскакивает так резко, что ножки дивана чуть отъезжают по полу, разводит руки и своим трубным голосом оповещает весь этаж:
– ВОТ И ВИНОВНИК ТОРЖЕСТВА! Корбин, ещё две минуты – и я велел бы начать поиски!
– По его лицу не видно, но он шутит, – говорит Тевен Терн.
За столом уже сидят Делла, Лисса Вайс и Тевен. Делла первой ловит мой взгляд; на губах появляется улыбка, таящая столько смыслов, что Джоконда могла бы попросить у неё урок. Лисса приветственно поднимает ладонь, Тевен кивает. Рядом с Бренном находятся ещё две девушки, которых я видел у Валье пару недель назад. У одной тёмные волосы, сливовое платье и безукоризненно прямая спина – леди Авелин Торрен. Вторая, рыжеволосая Нелла Роуд, одета в тёмно-зелёный костюм.
Их появление едва ли случайность, они не учатся с нами и не принадлежат к обычной лицейской компании. Это круг общения Бренна – люди, с которыми он встречается на выходных, бывает в театрах и обсуждает новости.
Бренн замечает, куда я смотрю, и торопится объяснить:
– Вы уже знакомы, пусть и мельком. Я имел неосторожность пообещать Нелле рассказать, чем закончилось соревнование, поэтому мои подруги здесь.
– Пообещал, – подтверждает Нелла, бросая на него весёлый взгляд. – Трижды. К третьему рассказу вы, Корбин, уже командовали десятью големами, лично удерживали ворота, а после победили Фенвика в поединке. Я решила увидеть героя до того, как Бренн добавит пожар, осаду лицея и спасение королевского наследника. Боюсь, знакомство с такой личностью могло оказаться непосильным для меня.
Свободно перебивать Бренна и пошутить над его преувеличениями можно лишь при давнем знакомстве. Полагаю, Нелла приехала прежде всего ради него. Авелин, напротив, с доброжелательным, но внимательным интересом рассматривает собравшихся. Может, ей нужна новая компания и возможность составить мнение о людях, известных ей пока лишь по рассказам Бренна. А может, она ищет историю, которую можно рассказать подругам.
– Он пригласил нас ещё вчера, – добавляет Авелин. – Мы согласились, потому что история вышла занятная. За пределами лицея вас знали как тихого и скромного человека, и вот вы за пару дней оказались в центре одного состязания, выиграли второе и сходу запрыгнули на уходящий поезд демонстрационной группы. Вы довольно интересный человек, Корбин.
Это можно принять за лесть, а можно – за признание, что меня пришли изучить, будто занятную диковинку. А может, верны оба толкования.
– Надеюсь, к концу вечера у вас появится ответ, – отвечаю я с легкой улыбкой.
Бренн указывает на свободное место между собой и Тевеном. Девушки оказываются напротив, хотя овальный стол оставляет достаточно пространства, чтобы сесть и рядом с девушками. Но лучше между Бренном и Тевеном.
– Присаживайся, дружище. Мы решили дождаться тебя, прежде чем заказывать. Альдена не будет: его отец внезапно вспомнил о семейном ужине и решил распорядиться субботним вечером наследника.
Киваю, хотя не знаю, сколько правды в этих словах. Альден мог отказался от компании из зависти к моим успехам, а может, он действительно занят. Без личного визита не разберешься.
Служитель, проводивший меня наверх, остаётся у двери с небольшим блокнотом. Открывать меню нет нужды: я и в прошлый визит запомнил позиции.
– Чёрный чай с апельсиновой коркой и три грушевых тарта, пожалуйста.
Остальные называют заказы. Бренн дожидается конца, затем добавляет бутылку белого игристого вина и просит принести бокалы по числу собравшихся.
– Мне бокал не нужен, – сразу поднимаю я руку.
Бренн поворачивает голову. В его лице нет ни обиды, ни непонимания, только искреннее желание вовлечь меня в общий ритуал.
– Один хотя бы, Корбин. За победу.
– Нет, Бренн. Пожалуй, мне хватит и чая.
Нелла слегка склоняет голову и чуть улыбается:
– Один бокал не делает вас любителем вина, господин Даллос. Сегодня пьют за вашу победу. Неловко выйдет, если вся компания поднимет бокалы, а виновник праздника станет наблюдать за нами поверх чайной чашки. Это ведь просто общий тост.
Девушка выступает из солидарности с Бренном, а не потому, что ей важно именно напоить меня. Но это все равно слегка коробит. «Всего один», «все вместе» и лёгкий намёк, что отказ портит праздник остальным. Если начать объяснять, почему я не пью, каждую причину можно будет оспорить. Если я скажу, что мне неприятен вкус, эту причину начнут перебивать сладостью напитка, лекарские запреты предложат обойти половиной бокала, а нежелание пить вообще назовут «излишней серьёзностью». Поэтому никакого оправдания не даю.
– Я подниму чашку вместе со всеми. Пить вино я не буду.
Нелла чуть приподнимает брови.
– Вы избегаете хороших напитков?
– Вы просто не пробовали здешний чай. Он замечателен. Да и вам бы лучше поберечься или ограничиться одним бокалом.
Я не упоминаю болезни печени, зависимость и прочее, давно известное из прежнего мира. Достаточно простого совета помнить о мере.
Правда, судя по одинаково ироничным взглядам, которыми меня удостаивают все, включая Деллу, даже этого оказалось много. Будто за столом на месте пятнадцатилетнего лицеиста появился пожилой старец, уверенный, что молодёжь непременно погубит себя без его чуткого надзора.
Бренн ещё секунду смотрит на меня, убеждается, что решение окончательное, и кивает служителю:
– Тогда шесть бокалов.
На этом вопрос закрывается.
Заказ приносят несколькими подносами. Мои тарты оказываются небольшими: тонкое рассыпчатое тесто удерживает веер запечённых грушевых ломтиков, под ними скрывается миндальный крем, а по краю темнеет карамель с едва заметной горечью. Смотрю на этот шедевр, и аж слюнки текут.
