Текст книги "Системный тактик 4 (СИ)"
Автор книги: Макс Крынов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Но это пройдет. Я привыкну.
По пути я расспрашиваю Миру о Вейрах. Вопрос об имени главы Дома её не удивляет: мать знает о провалах в памяти и давно перестала принимать каждую такую пустоту за повод для тревоги. Гвардеец Серебряного караула на такой вопрос не реагирует, чем набирает пару баллов в моих глазах.
– Лорд Грегор Вейр, – отвечает она. – Отец Марики и муж Селесты. При посторонних тебе достаточно обращаться к нему как к лорду Вейру. Грегор редко бывает в Лонбрайдже дольше нескольких недель: он ведёт дела Дома в столице и ниже по реке, а хозяйством в городе чаще распоряжается Селеста.
Имя я повторяю про себя несколько раз. Мира помогает добавить ещё несколько фамилий глав Домов, исправляет должность одного из глав и обещает вечером передать мне свежий перечень старших Домов. Такой список следует внимательно выучить.
Некоторое время Мира молчит, наблюдая за городом. За её плечом уже показывается холм над рекой. На склоне стоит дом Вейров – массивное здание из светло-серого камня с длинным жилым крылом и старой квадратной башней над бывшим складским двором. Внизу теснится деловой Лонбрайдж: пакгаузы, конторы, крытые повозки, ряды причалов. Над воротами различим герб с кораблём и весами.
Пальцы матери разглаживают и без того ровную складку перчатки.
– Корбин, я хочу уточнить одну вещь до того, как мы войдём, – говорит она, глядя прямо на меня. – Приглашение Марики было личным, потому Селеста наверняка предложит оставить вас вдвоём. Ты хочешь, чтобы я ушла с ней или осталась рядом?
– Ради личного разговора с Марикой я и попросил разрешения приехать, так что с ней мне лучше остаться одному. Насколько здешние приличия вообще допускают совместное времяпровождение, разумеется. Но твоё присутствие может понадобиться, если Селеста, допустим, пригласит меня на отдельную беседу. На прошлой встрече её заинтересовало моё предложение об освоении двенадцатого мира. Думаю, если она захочет узнать подробности, случай удобнее сегодняшнего представится не скоро. Из Эдвина клещами не вытащишь того, чем он не хочет делиться, а меня Селеста пока вряд ли воспринимает всерьёз.
Мира улыбается уголками губ.
– Да, Эдвин умеет вести диалог… Но в остальном ты прав лишь наполовину. Равным Эдвину Селеста тебя не считает, однако всерьёз уже принимает. На прошлой встрече ты держался блестяще, а Эдвин отдельно заметил, что именно ты обнаружил проблему с перевозками. Для неё ты больше не декоративный наследник, которого приглашают из уважения к фамилии. Ты молод, ты не слишком опытен, ты временами торопишься, но уже способен участвовать во взрослых делах. Если Селеста захочет поговорить без Эдвина, она вряд ли рассчитывает выманить у тебя тайну, которую не получила бы от него. Скорее будет проверять, как ты мыслишь и что делаешь, когда не знаешь ответа.
– То есть, меня будут изучать.
– Разумеется, – спокойно подтверждает Мира. – Ты ведь собираешься делать то же самое в отношении нее?
Карета начинает подниматься по склону и проходит под высокой кованой аркой с гербом Вейров. Их усадьба совсем не похожа на дом Даллосов: здесь нет широкой полосы сада, отделяющей семью от города, наоборот, деловая жизнь подступает к самым стенам: через боковой двор спешат конторщики с кожаными папками, под крытой галереей разгружают небольшую повозку, посыльный передаёт запечатанный тубус человеку в зелёной ливрее. У открытого склада двое служащих сверяют клейма на ящиках, писарь заносит номера в длинную ведомость, а над всем двором размеренно звенит подъёмный ворот. Даже жилое крыло кажется частью огромного механизма, который работает с рассвета.
У парадного входа, впрочем, царит безупречный порядок. Карета останавливается под каменным портиком, лакей Вейров открывает дверцу и выставляет ступеньку. Мира первой подаёт ему руку, я выхожу следом.
На широких ступенях нет ни пыли, ни следов от грязных сапог; деловой двор живёт рядом, но не вторгается в эту часть дома.
Идем дальше. В вестибюле нас встречает высокий дворецкий в тёмно-зелёном сюртуке.
– Леди Мира Даллос. Господин Корбин Даллос. Добро пожаловать. Леди Селеста и госпожа Марика ожидают вас в гостиной. Разрешите ваши одежды…
Он принимает верхнюю одежду и ведёт нас по длинному коридору.
По дороге мы проходим мимо большой настенной карты Лонбриджа, на которой цветными булавками отмечены пристани и склады, затем минуем модели грузовых кораблей под стеклянными колпаками.
За закрытыми дверями шелестят бумаги и кто-то быстро щелкает костяшками счетов.
Дворецкий распахивает двустворчатую дверь. Селеста стоит у камина в платье цвета тёмного вина; на высоком воротнике поблёскивает серебряная цепочка рун. Марика расположилась у окна, откуда видны мачты и серая полоса реки. На ней светлое серо-зелёное платье, волосы собраны в прическу попроще, чем во время официального визита к Даллосам. На небольшом столе возле неё лежит плоский деревянный футляр – вероятно, тот самый предмет, ради которого меня пригласили, ага.
Марика сразу смотрит на меня. В уголках губ появляется лёгкая улыбка.
Селеста первой делает шаг навстречу и приветствует нас:
– Леди Мира. Господин Даллос. Рада видеть вас в нашем доме.
Марика склоняет голову и добавляет:
– Корбин. Благодарю, что приехали.
Глава 16
– Леди Селеста, благодарю за гостеприимство. Госпожа Марика, рад вновь вас видеть. – Приветствую сперва хозяйку дома, затем её дочь, соблюдая ровно ту степень почтительности, которая положена наследнику союзного Дома. Поклон выходит естественным и плавным. Подобные движения Корбин осваивал раньше, чем научился уверенно держать перо: правильный наклон головы, короткая задержка, прямой взгляд при возвращении. Тело помнит церемониал лучше, чем я помню имена людей, перед которым его полагается исполнять.
Мира тем временем обменивается с Селестой приветствиями, и через несколько фраз хозяйка приглашает всех сесть.
Места расставлены удобно для беседы и заодно обозначают положение каждого. Селеста занимает кресло у камина, Мира садится напротив. Марика устраивается возле окна, а мне достаётся место рядом с ней и немного в стороне от старших. Женщины получают центр поля, молодые – отдельный «загончик», где можно обмениваться репликами, не перехватывая общий разговор. Рассадка говорит, что я пришел к Марике, и сегодняшний день не превратится в диалог о двенадцатом мире, встреча скорее неформальная.
Едва я успеваю устроиться в кресле, появляются трое слуг. Один ставит на низкий стол между мной и Марикой серебряный чайник, второй расставляет чашки, третий подаёт молоко, сахар и тонкие ломтики лимона на колотом льду. Фарфор белый, почти прозрачный на свету; по краю каждой чашки идёт рисунок из тёмно-зелёного камыша, серебряных волн и крохотных лодок. Блюдца складываются в единый узор, если поставить их рядом.
Я настолько сосредоточен на лицах и словах, что замечаю чашку перед собой лишь тогда, когда пар касается подбородка.
Первый ход делает Селеста.
– Ваше решение сопровождать сына стало приятной неожиданностью, Мира. Надеюсь, оно не означает, что господин Даллос утомляется сильнее, чем показывает публике?
Вопрос подан как забота о моём здоровье, однако смысл вполне ясен: не придётся ли хозяевам наблюдать Даллоса, бьющегося в корчах на ковре.
– Нет, – спокойно отвечает Мира. – Корбин чувствует себя хорошо.
Я бы на её месте добавил, что собираюсь пережить всех присутствующих, но мать не разменивается на дешёвую колкость.
– Тем приятнее, – отзывается Селеста и поворачивается ко мне. – Не каждый молодой человек приглашает мать присутствовать при визите к невесте. – Улыбка остаётся светской, голос – безупречно доброжелательным.
Мира отвечает прежде, чем я успеваю подобрать фразу:
– Корбин предложил мне поехать, чтобы вы не скучали, пока молодые будут заняты своим артефактом. Мне показалось невежливым лишать вас общества на всё время их разговора.
Снаружи это любезность одной хозяйки Дома другой. Под ней лежит сообщение куда определённее: я приехала не сторожить больного сына, но и не оставлю вас с ним наедине.
Селеста выдерживает короткую паузу.
– Не скрою, позднее я хотела бы побеседовать с Корбином и узнать его мнение о двенадцатом мире. Именно мнение, господин Даллос, – подчёркивает Селеста. – Не обязательство от имени вашего Дома и не что-либо ещё, что вы могли бы предположить. Мне приятно беседовать с умным молодым человеком на свежую тему.
Вот и обходной путь. Формально она не предлагает переговоров, не просит раскрыть сведения и не пытается связать Даллосов какими-то обещаниями. Хозяйка дома всего лишь интересуется мыслями пятнадцатилетнего юноши.
Мира ставит чашку на блюдце и с такой же безукоризненной любезностью отвечает:
– Искренне рада, что смогу присутствовать при этой беседе. Как вы верно заметили, тема свежа не только для вас, но и для всего благородного общества.
Несколько мгновений женщины смотрят друг на друга с приветливыми улыбками. Не знай я подоплёки, решил бы, что Селеста действительно искренне радуется обществу Миры, а мать мечтает провести день за обсуждением коронных экспедиций.
Марика молча берёт чашку и переводит взгляд с одной на другую. Внимательный взгляд, острый, цепкий; я почти вижу, как девушка разбирает каждую реплику на части, отмечая интонацию, паузу и даже порядок слов. Когда молчание начинает затягиваться, она сама меняет направление разговора:
– До обеда ещё есть время. Корбин, может быть, для осмотра макета перейдём в соседний кабинет? Там больше света.
– Разумеется.
Марика кивает и поднимает со столика плоский деревянный футляр.
Мы выходим в коридор и заходим в дверь первой же комнаты. Обе двери – из гостиной в коридор и из коридора в кабинет – остаются открытыми, как требуют приличия. При этом нам не приставляют ни пожилую родственницу, ни компаньонку, чего я опасался в дороге. С третьим человеком рядом пришлось бы общаться намеками, строить заковыристые фразы и надеяться, что собеседник поймёт тебя правильно. Голоса матерей продолжают доноситься из гостиной, хотя слов уже не разобрать. Значит, при обычном слухе и нас оттуда не услышат. Остаются человек с развитым Восприятием, незаметный Наблюдатель, переговорный контур в стенах или записывающий артефакт. Полной тайны не существует; бывает лишь приемлемая вероятность, что тебя не слушают.
Кабинет невелик и обставлен для работы, а не для приёма гостей. У стены стоят два шкафа с застеклёнными дверцами, возле окна – чертёжная доска, в центре – широкий стол под зелёным сукном.
Марика кладёт футляр на стол и откидывает крышку. Внутри лежит прямоугольный механизм длиной примерно в три локтя, обрамлённый тёмным деревом и тусклой бронзой. Его поверхность собрана из нескольких сотен вертикально стоящих тонких четырёхгранных столбиков, тесно прижатых один к другому. Каждый раза в три тоньше карандашного стержня, а на их верхушках видны матовые вставки разных цветов. Издали отдельных деталей уже не различить, и кажется, что передо мной сплошная серая плоскость с мелкой рябью.
В боковом отделении футляра покоятся семь серебристых пластин размером с ладонь.
– Артефакт изготовили в Таль-Шааре, – говорит Марика. – Подобных сохранилось немного. Этот дедушка купил за семьдесят с лишним золотых. Стоит вставить ключ с записанной местностью, и происходит вот это…
Она выбирает одну из пластин. Её лицевая сторона покрыта сотнями крохотных впадин, контактных точек и тончайших рунных штрихов. Некоторые различимы только тогда, когда Марика поворачивает ключ к окну.
Девушка вставляет пластину в узкий паз на торце механизма и нажимает на защёлку. Раздаётся звучный щелчок. Внутри футляра прокатывается мягкий треск, столбики приходят в движение: одни уходят вниз, другие поднимаются на несколько пальцев, третьи едва сдвигаются и меняют цвет.
Через несколько секунд передо мной лежит горная долина. С двух сторон её сжимают серо-белые хребты, на уступах темнеют пятнышки хвойного леса, между склонами вьётся синяя нить реки. Я различаю каменный мост, дорогу с тремя крутыми поворотами, осыпь, перекрывшую старый проход, и россыпь светлых точек на ровном участке возле воды – домишки небольшого поселения. Масштаб настолько мелок, что крыши обозначены несколькими столбиками, но рельеф читается без усилий. Если опустить голову к уровню макета, один хребет заслоняет соседний, ущелье исчезает за выступом. Это не декоративная миниатюра. Она сохраняет линии обзора, крутизну склонов и разницу высот.
Я мысленно расставляю на макет группы бойцов. Передовой отряд будет видеть мост, но не заметит ложбину справа; лучники с северного уступа перекроют три поворота, оставаясь скрытыми от людей внизу; обвал выглядит препятствием, однако за ним проходит узкая полка, по которой можно вывести небольшую группу во фланг противника.
Раньше я смотрел на макет, как на застывшую карту, видел положение местности и условные фигурки бойцов на ней. Сейчас я впервые воспринимаю рельеф как систему, я вижу, что можно сделать и чего нельзя. Каждый подъём будет менять видимость, каждый склон – скорость, каждая складка сможет выступить как укрытие для бойцов.
Навык «Макетирование» повышен: 1 → 2.
Уведомление возникает на краю зрения и не приносит никакого готового знания. Но изменения все-таки есть: теперь, глядя на макет, я думаю немного иначе. Изменяется сам порядок мысли. Взгляд перестаёт цепляться за красивые вершины и автоматически ищет проходы, мёртвые зоны, места, где можно связаться с другой группой хоть через переговорный артефакт, хоть махая флажками. Путь, по которому можно отправить Полевого бойца с рюкзаком боеприпасов или продуктов.
Марика вынимает ключ, и столбики с шорохом возвращаются на один уровень, теряя краски.
Следующая пластина покрыта более частой сетью точек. После щелчка серое поле вспучивается длинной золотистой грядой, рядом появляется вторая, ниже и шире, между ними пролегает тёмная каменистая полоса. Я смотрю на пустыню: барханы, редкие чёрные скалы и цепочку белых отметок, вероятно, обозначающих колодцы.
– Такие карты делали даже динамическими, – говорит Марика. Она нащупывает рычажок под рамой и переводит его на одно деление. Внутри начинает негромко постукивать механизм. Золотой склон медленно оседает с одной стороны и нарастает с другой; гребень бархана ползёт поперёк сухого речного русла, понемногу засыпая проход. Через несколько минут удобная дорога должна исчезнуть.
Теперь к высоте и расстоянию добавляется и время. План пути, верный утром, вечером заведёт обоз в песчаную ловушку. Колодец, отмеченный разведчиками, через неделю окажется под барханом; укрытие само сдвинется и откроет лагерь чужому наблюдателю. Настоящая модель должна показывать не только состояние поля, но и его изменение. Для Тактика это четвёртая координата.
Я уже понимаю, почему командиры Таль-Шаара ценили эти устройства.
– До нас дошли сведения, что в Таль-Шааре ключи изготавливали разведчики за час-другой, – продолжает Марика. – И здесь возникает проблема. Мы знаем больше рун, чем знали мастера Таль-Шаара, мы связаны с десятками миров, покупаем чужие приборы, привозим новые сплавы и способы обработки. Наша наука более развита, чем во всех прочих мирах, мы научились собирать рамы – несколько мастерских делают вполне надёжные копии. Но до сих пор не умеем создавать ключи, которые будут работать с макетом. Даже повторить готовый не получается. Смотрите, Корбин.
Девушка возвращает пустынный ключ в отделение и достаёт две другие пластины. На первый взгляд они абсолютно одинаковы. Те же углубления, руны и потемнение серебра у края. Лишь на обороте одной мелко выгравировано слово «копия».
Оригинал снова поднимает пустыню. Марика даёт мне время запомнить расположение барханов, затем меняет пластину. Щелчок выходит таким же чистым, но поверхность макета вздрагивает, будто механизм получил несколько противоречивых приказов. Столбики беспорядочно скачут вверх и вниз. Снежно-белая полоса прорезает оранжевую впадину, синие пики вырастают посреди чёрной равнины, участок лесной зелени опускается ниже воображаемого дна. Через несколько секунд движение прекращается. Перед нами остаётся уродливая смесь цветов и высот, лишённая всякой связи с пустыней.
– Размеры насечек и пустот совпадают до доли миллиметра, – говорит Марика. – Материалы те же, руны вырезаны тем же инструментом ровно на такую же глубину. Даже под десятикратным увеличением нельзя найти ни одного различия. И всё равно подделка почему-то не может сравниться с оригиналом.
Возможно, копировщики воспроизводят форму, но упускают последовательность, в которой эта форма получила смысл? Или важен порядок нанесения точек, движение маны при записи, состояние материала в первый час? Можно точно сыграть ноты и не получить музыки, если не знаешь ритма песни.
Я не успеваю развить мысль: Марика смотри на меня и ровным тоном, каким объясняла устройство артефакта, спрашивает:
– Что думаете, Корбин?
Я криво улыбаюсь.
– Думаю, если вы решили поговорить о том, чего касались в недавнем письме, то выбрали не лучшие декорации для разговора… Нет, я благодарен за показ. Артефакт действительно замечательный, а умению мастеров Таль-Шаара остаётся только завидовать. Но я рассказал бы о себе и без истории об оригинале, неудачной копии и недостающем способе записи. Если, конечно, здесь можно говорить свободно.
Я не раздражён. Отдаю ей должное: метафора понятна, подводка подготовлена.
Марика принимает замечание без обиды. На мгновение опускает взгляд к двум серебряным ключам и признаёт:
– Возможно, я и правда допустила лишнюю театральность. – Она вынимает копию, и столбики опускаются, возвращая механизму ровную серую поверхность. – Мы можем говорить свободно. Этот кабинет не соединён с переговорными контурами дома. Утром я проверила печати. Из гостиной нас не слышно, а войти в коридор незамеченным не получится. Моя мать считает, что я пригласила вас из-за макета и вчерашнего соревнования, о другой причине она не знает.
Значит, Марика сознательно не поделилась подозрениями с Селестой. Уже важный выбор. Если бы девушка считала меня угрозой, она и родным сказала бы, и оставаться рядом без охраны не стала. Выходит, ей на деле нужен не приговор, а объяснение.
– Тогда перейдём к сути, – говорит она. – Меня всё ещё тревожат изменения в вас, Корбин. Вы можете сказать, что люди меняются после тяжёлой болезни. Можете вспомнить испытание, после которого долго восстанавливались. Скажете, что пересмотрели жизнь, решили повзрослеть и действовать решительнее. Но…
– Но этого недостаточно, – заканчиваю я и дважды киваю, удерживая спокойное выражение лица. – Понимаю. И, пожалуй, не стану уверять, что со мной всё в порядке. Вы уже придумали за меня все разумные объяснения и сами не сумели убедить себя ими. Я просто расскажу правду, а вы решите, что с ней делать.
Глава 17
Полную правду я, разумеется, рассказать не могу. Между откровенностью и самоубийством всё же есть разница. Зато можно дать Марике историю, в которой каждое событие настоящее, причины понятны, а перемены во мне объясняются, пусть чуть иначе, чем в реальности. Ложь приходится запоминать и защищать; правильно отобранные факты выдержат и повторные вопросы.
Я быстро выстраиваю порядок разговора. Моя Харизма равна семи, а не семидесяти; она не вложит нужные чувства в чужую голову, но её хватит, чтобы услышать, когда стоит замедлиться, где стоит добавить правды и после какой фразы полезнее закончить «исповедь».
Начинаю с Варрена. Рассказываю, что он пятнадцать лет лечил семью, дружил с отцом, принимал меня с младенчества и знал о моём теле больше родных. Потом в аптечных книгах нашли серокорень, которого не было в назначениях. Малые дозы годами не давали каналам расширяться, тяжёлые срывали восстановление. Варрен не ошибался и не пользовался старым способом лечения: он сам признал, что сознательно делал меня слабее.
На словах о признании пальцы Марики замирают на краю футляра. Она не перебивает, но между бровями появляется тонкая складка. Жалости нет, она гневается – похоже, искренне.
Дальше я говорю об испытании. За день до него Варрен передал восстанавливающий состав с дозой серокорня, многократно превышавшей прежние. Я выпил лекарство, потому что его подала мать и потому что никто в Доме не видел причины проверять рекомендации старого целителя. Во время испытания тело не выдержало. Я упал, ударился затылком, несколько часов бредил, на следующий день едва мог стоять.
Марика медленно бледнеет. Значит, я веду диалог правильно.
Затем наступает самая опасная часть. Я объясняю, чего боялся Варрен. Говорю, что целитель собирал сведения о существах, способных занять человеческое тело, и решил, что мои необычные показатели делают меня подходящей жертвой. Поэтому хотел ослабить каналы и резерв, лишить возможную тварь сильного тела. Перед задержанием он заявил, что после испытания я мог измениться и перестать быть человеком.
– Представьте, – говорю я тише, – я только начал снова ходить без чужой помощи, половину событий из жизни вспомнить не могу, а человек, которому семья доверяла всю мою жизнь, спокойно объясняет, что я уже могу и не быть собой. И страшно, что его слова звучат правдиво, звучат резонно. Тут и я сам начал сомневаться – все ли со мной в порядке? Я – это я, или что-то иное?
Здесь часть страха не приходится изображать. Я помню свои эмоции во время признания Варрена, только если тогда я их скрывал, то сейчас намеренно гоню наружу.
Марика смотрит прямо в лицо, ее плечи напряжены. Может, гадает, зря ли решила обойтись без сопровождающих?
Добавляю последний удар и вместе с ним то, что исправит ситуацию: говорю, что родители поверили Варрену достаточно, чтобы вчера пригласить двух независимых целителей и обследовать меня без предупреждения. Они проверяли, остаюсь ли я собой, не скрывается ли под видом их сына другое существо. Исследование ничего подобного не обнаружило. Каналы повреждены, тело истощено, память пострадала, но внутри не нашли ни чужого следа, ни второго сознания.
Я даю словам осесть и только потом заканчиваю:
– Прошу вас, не рассказывайте матери о том, что услышали, хотя бы несколько дней. Я понимаю, Марика, эта просьба может идти вразрез с вашим воспитанием…
Девушка перебивает меня раньше, чем я заканчиваю:
– Корбин, разумеется, я никому не расскажу! Боги, как вы вообще решили, что после такого мне придётся объяснять очевидное? Это останется здесь. Всё, до последнего слова!
Она касается моей руки, сжимает пальцы и тут же отдёргивает ладонь, смутившись собственного порыва.
– Благодарю. – Я напускаю горькую улыбку и снова смотрю на два одинаковых ключа. – Вы показали мне макет и после спросили, кто же я: оригинал с заменённой деталью? Неудачная копия? Механизм, в котором чего-то не хватает? Но дело в том, что я и сам не знаю. – Пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. Нос предательски щиплет, глаза блестят. Последнее ощущение настоящее: я действительно не знаю, что именно перенесло меня сюда, почему тело Корбина приняло чужую память и сколько во мне осталось от прежнего хозяина. Просто обычно я не позволяю этому вопросу влиять на себя.
Марика обходит угол стола и обнимает меня, наплевав на открытые двери, матерей в соседней комнате и все правила, которые только что соблюдала. Её лоб упирается мне в плечо, ладони ложатся на мои плечи. Я чувствую частое дыхание и мелкую дрожь. Несколько секунд стою неподвижно, затем машинально провожу ладонью по узкой спине и дважды успокаивающе поглаживаю.
На конкурсе лицедеев-лицемеров я забрал бы приз за самый убедительный обман. Сознательно выбранные паузы, точный порядок признаний, вовремя отведённый взгляд – на девушке сработало все. Только торжествовать не выходит. В объятиях Марики слишком много неподдельного сочувствия, чтобы мне стало стыдно за манипуляцию.
Она первой отстраняется и делает шаг назад. Щёки девушки порозовели, взгляд уходит к макету.
– Простите, Корбин. Я не должна была…
Я качаю головой:
– Не стоит извиняться, мне было приятно. Я не возражаю против объятий с вами, когда мы одни. Можно даже почаще.
Марика поднимает на меня глаза, и смущение на её лице переходит в яркий румянец.
– А эту тему, если вы не против, пока оставим, – прошу я. – Полагаю, вы получили объяснение.
Девушка медленно кивает и закрывает футляр.
– Кстати, Корбин. Я-то буду молчать, но как вы ограничили распространение показаний Варрена?
Передаю ей то, что мне ответила мама в карете:
– Насколько я понял, Варрен не попал в обычное делопроизводство. Его формально доставили в участок, зарегистрировали и поместили в изолятор. На это власти моего отца хватило.
Марика кивает.
Мы возвращаемся в гостиную. Слуги как раз меняют остывший чайник и ставят на стол небольшое блюдо с засахаренными фруктами: прозрачными ломтиками груши, вишнями, полосками цитрусовой кожуры и миндалём в сахарной корке.
Я рассчитывал на полноценный обед. Мира, судя по короткому взгляду на блюдо, тоже. После активной утренней тренировки желудок встретит горсть сладостей без восторга, но просить у Вейров кусок мяса, когда хозяева его не предложили, будет бестактно. Придётся дожить до кондитерского дома Валье на сахаре и чае.
Когда дверь закрывается за слугами, Селеста рассеянно спрашивает дочь:
– Разобрались с макетом?
– Отчасти, – отвечает Марика.
– Хорошо…
Хозяйка не требует подробностей, а Марика сама их не добавляет.
Селеста наливает свежий чай, кладёт в чашку один кристалл сахара и размешивает его длинной серебряной ложечкой. Сперва мы обмениваемся несколькими ниочемными фразами. Я хвалю сохранность артефакта и признаюсь, что Таль-Шаар умел делать качественные вещи. Селеста спрашивает о вчерашнем соревновании, Мира уточняет, что я участвовал как командир, а не бегал по полигону с оружием. Хозяйка улыбается, поздравляет с победой и лишь тогда выводит разговор к нужной теме.
– Во время прошлой встречи вы сказали, что настоящее состояние нам принесёт не первая удачная партия товара, а постоянный торговый контакт, – напоминает Селеста. – Тут я с вами согласна. Отдельную находку можно дорого продать, но серьёзные деньги приносят оптовые перевозки и договоры, которые исполняются годами. Но тут есть нюанс. Расскажу вам одну историю, Корбин. Однажды Вейры потратили семь лет на возвращение в южный порт Мерад. Первый наш представитель решил сэкономить на местной пошлине и подкупил не того чиновника. Его выгнали, чиновника повесили, а после этого любого человека с нашими бумагами считали соучастником преступной группы. Допустивший ошибку представитель умер через два года, но платить за его находчивость Дом продолжал ещё пять лет.
– Вы хотите поговорить о репутации? —пытается угадать Мира.
– В том числе, – отвечает Селеста и отпивает чай. – Несколько дней назад мне случайно попал в руки предварительный расчёт расходов Короны на следующий этап изучения двенадцатого мира. Не отчёт об экспедиции, только смета. В ней были обычные статьи расходов: охрана, целители, переводчики, оборудование, но была и необычная: «содержание доставленных носителей языка».
Марика перестаёт двигать ложечкой. Металл тихо касается края чашки.
– Они что, крадут людей? – тихо спрашивает девушка.
В комнате ненадолго становится тихо.
– Я не знаю, что именно произошло, – отвечает дочери Селеста. – Официальная запись упоминает «трудности при установлении контакта», «сопротивление местных жителей» и раненых среди исследовательской группы. Имена, место и число доставленных людей отсутствуют. Возможно, экспедиция нашла мирных жителей, оказавшихся между сторонами военного конфликта и вывезла их ради безопасности. Возможно, им заплатили за согласие посетить другой мир. Однако я верю: если что-то можно получить бесплатно, это редко пытаются купить.
Она говорит без возмущения и не пытается сделать разговор спором о добре и зле. Для неё нравственная сторона очевидна, но торговая задача требует другого языка.
– После такого контакта нельзя отправить в двенадцатый мир торговцев и ожидать, что их выслушают, – продолжает хозяйка дома. – Потребуется вооружённая охрана, но она же может подтвердить худшие ожидания местных. Если надёжных переводчиков не будет, сведения окажутся искажены и каждый договор придётся заключать через людей, которые либо боятся нас, либо хотят использовать. Страховщики поднимут ставку. Корона засекретит неудачи, а частным Домам предложит оплатить последствия и восстановить доверие. Знаете, меня беспокоит не только то, что некоторые группы могли поступать отвратительно. Это само по себе плохо, но торговая комиссия не исправляет нравы. Меня беспокоит, что платить за чужую жадность придётся НАМ.
Селеста кладёт ложечку на блюдце, поворачивается ко мне.
– В прошлый раз вы, Корбин, предложили первой экспедиции найти законную власть, изучить местные правила и начать с небольшого честного обмена. Хорошее решение, если встреча действительно первая. Но так уж вышло, что до нас в двенадцатом мире уже побывали люди, которые похищали местных. Может, они даже открывали огонь при попытке приблизиться к лагерю, отбирали припасы, сжигали дома и увозили предметы из храмов, если в отчётах вдруг есть записи вроде «обеспечения безопасности», «изъятия ресурсов» и «изучения верований»?
По шее ползёт холодок. Селеста перечисляет возможные преступления без нажима, но детали слишком хорошо подходят к языку ведомственных бумаг. Что, если она не предполагает, а повторяет запомнившиеся строки из отчётов?
Я представляю людей, получивших класс, а вместе с ним и подавляющую власть над «слабаками». Возможность взять еду, вещь или человека и вернуться через охраняемый переход, куда за тобой никто не последует. Для жестокости не требуется быть чудищем из-за Арки, достаточно понимания, что ты можешь действовать абсолютно безнаказанно. А если вспомнить слова отца о том, что система дает опыт некоторым классам за боевые действия за Аркой…
Селеста не ловит меня на противоречии и не пытается переложить ответственность за исход дела. Ей действительно нужен ответ.
– Тема слишком сложная, чтобы я сейчас набросал решение на коленке, леди Вейр. Я даже не буду пытаться произвести на вас впечатление и показать, будто мало-мальски в этом разбираюсь. По-хорошему, сначала нужно установить, что там вообще произошло. Затем собрать людей, которые разбираются в дипломатии, в коронном праве, в культурах других народах, и уже вместе с ними составлять порядок действий.
Селеста кивает без разочарования:
– Я и не ожидала готового решения. Но хотела порассуждать с вами. Мне интересно понять, как вы мыслите.
