Текст книги "Охота за наследством Роузвудов"

Автор книги: Маккензи Рид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Во-первых, не твое дело, какие отношения между мной и Кевом. Во-вторых, если бы ты была способна использовать свои два нейрона для чего-то, кроме кражи моей одежды, ты бы знала, что отец Кева – бухгалтер нашей семьи, а посему в его кабинете могут находиться бумаги, объясняющие, куда подевались наши деньги. – Она высовывается из окна и тычет пальцем мне в грудь. Ее карие глаза горят в свете заката. – Я знаю, что ночью во вторник ты тайком выбралась из дома и встретилась с Лео. Я слежу за его геолокацией, а он совсем не умеет врать и выдал себя, когда я спросила об этом. Так что если бы ты перестала трахаться с моими лучшим другом, это был бы просто класс.

У меня отвисает челюсть.

– Я не… – Но уже поздно. Она поднимает окно, давит на газ и стремительно уносится, оставив меня задыхаться от выхлопных газов. – Мы не… Он не… Мы с ним вместе работаем над решением задачи! – кричу я в темноту.

Что глупо, ведь это и есть то, чего она никак не должна узнать.

Я с силой поддаю ногой несколько маргариток[10]10
   Игра слов. Daisy – маргаритка (англ.).


[Закрыть], растущих на лужайке, захожу в пустой дом и поднимаюсь на второй этаж, чтобы пройти в ванную, и снимаю в коридоре обувь. Одежда словно прилипла ко мне. Я стаскиваю ее с себя и включаю душ, сделав его максимально горячим. Но вода не унимает гнев. Я никогда, никогда не стану трахаться с Лео ДиВинченци. Дэйзи может оставить его себе.

Я все еще трясусь от гнева, вытирая полотенцем волосы и выходя в комнату. И, включив свет, останавливаюсь как вкопанная.

– О боже.

Я бросаюсь к кровати, едва не уронив полотенце. Дрожащими пальцами я открываю черную коробочку для драгоценностей, стоящую на пуховом одеяле. В ней лежит кулон со знаменитым рубином Роузвудов, величиной с ноготь моего большого пальца, великолепным, как всегда. Я аккуратно достаю кулон из коробочки и застегиваю золотую цепочку на шее. Он тяжелее, чем я ожидала. Пальцы скользят по его гладкой поверхности, и я вижу свое отражение в зеркале туалетного столика. Совсем как бабушка.

Слезы щиплют глаза. Тут я замечаю на полу большую спортивную сумку и мою любимую сумку на плечевом ремне от французского коньяка, в которой я храню аварийный набор для шитья. Привезли мои вещи из особняка. По крайней мере, часть из них.

Надев любимые лосины и знакомую старую футболку, я сразу же начинаю чувствовать себя лучше, особенно когда прячу рубин под одеждой. Есть и хорошее в том, что Дэйзи сказала о Лео и мне: она явно ничего не подозревает о наших поисках. Раз она занята разнюхиванием того, что может быть известно отцу Кева, и к тому же считает меня полной дурой, значит, она находится в полном неведении. Только что, когда она предавалась воспоминаниям о том Рождестве, мне на секунду захотелось рассказать ей все. Но это было до того, как она обвинила меня в том, что я сплю с ее лучшим другом, и заявила, что у меня в голове только два нейрона.

Она бы получила подсказку, если бы бабушка хотела, чтобы она тоже знала. Я рада, что ничего ей не сказала. Если бабушка ей не доверяет, то и я тоже.

Я выключаю свет, ложусь в кровать и проверяю, нет ли сообщений от дяди Арбора или от «Балбесов», но ничего не обнаруживаю. В нем вообще почти не осталось заряда, но я вывожу на экран фотку подсказки, которую сделала, прежде чем Лео высадил меня. Записку на всякий случай мы решили оставить у него.

Иногда страстное желание охватывает тебя как раз тогда, когда это нужно. Ничто не может полностью сойти на нет, но тебе это известно лучше, чем мне. Моя любимая закуска может принести тебе нечто большее, чем удовольствие, если ты только хорошенько поищешь.

Я перебираю в уме возможные варианты. На куске карты Лео значится загородный клуб, известный самыми вкусными устрицами. Бабушкины любимые. Но бабушка вообще любит поесть. Она также обожает тосты по-французски, то есть ломтики хлеба, вымоченные в смеси молока и взбитых яиц и поджаренные на сковородке, подаваемые в закусочной «Трельяж», и, если бы могла, бесконечно бы лакомилась засахаренным миндалем из бакалеи Уильямса. А еще есть «Какао-Шоколатье», где она покупает трюфели, как тот, который я съела на той вечеринке…

Я не осознаю, что погрузилась в сон, пока вдруг не просыпаюсь и не вижу, что комната окутана длинными тенями. Я нащупываю телефон, и экран ослепляет меня. На нем я читаю предупреждение, что осталось менее пяти процентов заряда. Сейчас три часа ночи.

Я снова накрываюсь одеялом, когда меня резко возвращает в явь звук, видимо, тот же самый, который и разбудил. Скрип шагов на деревянных ступеньках.

– Дядя Арбор? – тихо спрашиваю я, сев и окончательно стряхнув с себя сон.

Но я знаю, что это не он. Эти звуки не похожи на тяжелую поступь дяди Арбора или почти беззвучные шаги Дэйзи. Сердце сжимает страх. Шаги поднимаются, вот они уже на лестничной площадке, приближаются по коридору. Останавливаются перед моей дверью.

И дверная ручка поворачивается.

Глава 13

ЧЕТВЕРГ, 27 ИЮНЯ, 3:13

– Убирайтесь! – кричу я, когда дверь начинает открываться.

Я перекатываюсь по кровати так быстро, что ноги запутываются в пуховом одеяле. Если бы моя комната здесь была так же велика, как спальня в особняке, я бы ничком приземлилась на ковер, но вместо этого ладони с силой врезаются в дверь, и под моим весом она закрывается. Тот, кто находится за ней, явно не ожидал такого, потому что сквозь свой крик я слышу хруст пальцев между дверью и косяком и приглушенный поток ругательств.

Наконец я встаю с колен на ноги, пока тот, кто находится за дверью, снова толкает ее с той стороны и высвобождает прищемленные пальцы. Черт возьми, нет. Я изо всех сил нажимаю спиной на дверь и – слава богу – слышу такой приятный щелчок запирающегося замка.

– Убирайтесь, пока я не вызвала полицию! – ору я.

Ответа нет, но моя спина сотрясается под тяжелыми ударами с той стороны. Телефон лежит на кровати, мне до него не дотянуться. Если мне удастся выиграть время, я смогу схватить его, надеть «Конверсы» и вылезти из окна. Но мне надо заговорить ему зубы.

– Вам лучше убраться отсюда и приложить к пальцам лед! – Надеюсь, он не может расслышать дрожи в моем голосе. Я бросаюсь к окну, молясь о том, чтобы замок выдержал, пока этот тип трясет дверную ручку. Слышится грохот, более громкий, чем прежде. Затем в дверь врезается что-то твердое.

– Сюда вот-вот вернется мой дядя! – вру я, открывая окно. – И с ним полиция. Они будут здесь уже через несколько секунд.

Я собираюсь вылезти из окна, но вот черт. Металлическая москитная сетка.

Дрожащими пальцами я пытаюсь открыть защелки. Я вздрагиваю, когда слышится еще один оглушительный удар по дереву, похожий в тихой ночи на выстрел из пистолета.

Черт! Одну защелку заело. Я трясу ее, толкаю плечом. Ну же, давай.

У меня вырывается истошный крик, когда раздаются еще один удар и оглушительный треск дерева. Я оборачиваюсь и вижу, как кусок двери отваливается, и в дыру заглядывает лицо. Оно обтянуто черной балаклавой.

Это не взаправду. Это просто ночной кошмар, иначе и быть не может. Лицо отодвигается, и затем какая-то штука снова с треском врезается в дверь. Мои пальцы возятся с защелкой, я толкаю металлическую сетку, затем бью по ней изо всех сил. Наконец она с громким звуком рвется, и ладонь пронзает острая боль. В нос ударяет запах железа, и лопнувшая москитная сетка валится вниз.

И как раз вовремя. Нападающий проламывает в двери достаточно большую дыру и просовывает в нее руку.

В ушах пульсирует кровь. Я хватаю сумочку, засовываю в нее кусок карты, письмо и телефон и через окно вылезаю на крышу. Отсюда дальше до земли, чем я ожидала. Как же Дэйзи проделывает это каждую ночь? Если я спрыгну, то наверняка сломаю ногу или даже обе.

Услышав еще один удар, я скольжу вниз по скату крыши и вижу трельяж для вьющихся растений, спускающийся в сад за домом. Перекинув сумку через плечо, я начинаю спускаться, плача от боли в ладони. Но я не перестаю двигаться, пока не оказываюсь достаточно близко от земли, чтобы спрыгнуть. Я приземляюсь коленями и ладонями на траву, затем вскакиваю на ноги и пускаюсь бежать.

Но почти сразу останавливаюсь. У парадной двери, менее чем в тридцати футах от меня, стоит еще один мужчина. Высокий, широкоплечий и одетый во все черное. Услышав, как я непроизвольно резко втягиваю воздух, он поворачивается в мою сторону.

И бежит.

Я мчусь по подъездной дороге, и кроссовки едва не спадают с ног, поскольку у меня не было времени завязать шнурки. Ощущая на лице собственное горячее дыхание и прохладный ночной воздух, я выбегаю на дорогу и направляюсь к комплексу люксовых кондоминиумов, надеясь, что среди них преследователи в масках потеряют меня из виду. Начинает колоть в боку, но я продолжаю бежать, не зная даже, куда именно. До полицейского участка слишком далеко, а дядя Арбор сейчас в Бостоне. В какой же я жопе.

Приближающийся топот заставляет меня резко сменить направление и свернуть к детскому саду. Я бегу по игровой площадке, в кроссовку попадает гравий, как было всегда, когда я гуляла здесь маленькой. Я оглядываюсь. Никого не видно, хотя преследователи явно не могут быть далеко. Я прячусь за пластиковой скалой, пытаясь отдышаться, и достаю из сумки телефон.

Один процент. Среди избранных контактов по-прежнему первым значится отец. Я просто не могу удалить его, сколько бы времени ни прошло после его смерти. Следующей значится мама, что странно и нелепо, ведь она уехала, к тому же редко помогала мне, даже когда мы жили вместе. Наконец, прокрутив номера особняка и бывших друзей, которые, скорее всего, заблокировали меня, я звоню дяде Арбору. Слышится гудок, и я чувствую, как сдавливает грудь. «Давай же, давай, – мысленно прошу я, ощущая капли холодного пота на спине. – Давай, ответь».

На третьем гудке звонок обрывается. Я в ужасе смотрю на черный экран, и, сколько ни стучу по нему, он не оживает. Это был мой последний шанс, и я его потеряла.

Тихий звук шагов за пластиковой скалой заставляет меня подавить всхлип и обуздать страх. Я напрягаюсь и, как только вижу появившийся из-за стены носок ботинка, пускаюсь бежать со всех ног. И, как я и ожидала, преследователь настолько застигнут врасплох, что хлопает ладонью по пластику, чтобы не потерять равновесие, и ругается. Надо думать, это тот самый тип, чью руку я прищемила дверью. Вот и отлично.

Но второй продолжает гнаться за мной. Я зигзагами бегу по дворам и цветочным клумбам, чувствуя себя последней сволочью из-за того, что топчу прекрасные лилии, ирисы, гиацинты, петунии.

Внезапно это становится моим спасением, поскольку преследователь запутывается в садовой сетке, через которую я перескочила. Наверное, из-за балаклавы он ее не заметил.

Я продолжаю бежать, и несколько кусочков чересчур жирной пиццы, которые я съела, просятся наружу. Я поворачиваю за угол и останавливаюсь, чтобы выблевать их, затем пытаюсь понять, где очутилась.

Я нахожусь недалеко от дома Лео. Если мне удастся добраться туда, он сможет позвонить в полицию или отвезти в участок.

Я снова пускаюсь бежать, и в тишине ночи моя сумка слишком громко хлопает по бедру. Но я больше никого не вижу и не слышу. Возможно, я наконец смогла оторваться от них.

К тому времени, когда я добираюсь до дома Лео, легкие горят от недостатка воздуха. Стараясь держаться в тени, я пробираюсь на его задний двор, не забывая о любопытных соседях, хотя сейчас они наверняка спят. Теперь, когда оказалась вдалеке от уличных фонарей, я, щурясь, всматриваюсь в темноту, осторожно пробираясь по двору, пока не останавливаюсь перед дубом. Когда Лео слезал по нему, это казалось таким легким.

С улицы доносятся тихие голоса, и меня охватывает паника. Мне придется все-таки рискнуть и попытаться залезть на это дерево. Я осторожно подтягиваюсь, морщась от боли в раненой ладони. На дубе полным-полно изогнутых ветвей, но мои мышцы так ослабели, что подъем становится невыполнимой задачей. Возможно, если бы я почаще убегала из дома, как Лео и Дэйзи, это не составило бы мне труда, но, увы, в этом деле я новичок.

Наконец я взбираюсь так высоко, что могу спрыгнуть на крышу. Я с глухим стуком приземляюсь на нее и задерживаю дыхание, надеясь, что никто ничего не услышал. Голоса на улице затихают.

Я могу дотянуться только до одного окна и тихонько стучу в него. Проходит несколько секунд, но ответа все нет, так что я стучу громче.

– Пожалуйста, – бормочу я в темноту. И снова стучу по стеклю кулаком, боясь, что делаю это слишком громко…

Оконная рама поднимается так внезапно, что я едва не сваливаюсь с крыши. В последний момент я успеваю ухватиться за ставню, чтобы не потерять равновесие, и из окна высовывается голова с взъерошенными волосами.

– Лили? – Голос у Лео хриплый ото сна. Он прочищает горло и щурится, глядя на меня через открытое окно. – Мне казалось, что мы встречаемся только в десять.

– Я могу войти? – спрашиваю я, пытаясь подавить истерические нотки в голосе.

Не знаю, слышит он меня или нет, но он поднимает раму выше и жестом приглашает меня внутрь. Я влезаю, ощутив чувство вины, когда приходится в обуви наступить на его кровать.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает он, понизив голос. Я понимаю, что он действительно спал, как любой нормальный человек в такой час. Он одет в черные боксеры с принтом из авокадо, а волосы, обычно уложенные в короткие волны, растрепаны. Должно быть, он чувствует мою неловкость, потому что выдвигает ящик комода и надевает спортивные шорты и старую хоккейную футболку. Я нарочно смотрю на пыльные спортивные кубки, стоящие на комоде, пока он одевается.

– На меня напали, – выдавливаю я, обхватив себя руками. – Они вломились в дом дяди и пытались взломать дверь моей спальни. Я… – Я задыхаюсь, как будто все еще продолжаю бежать. – Я едва-едва успела вылезти из окна, и они гнались за мной до самого твоего дома, и я не знала, куда еще пойти.

– Жесть, – говорит он, подойдя ко мне. Его теплые ладони обхватывают мои обнаженные руки выше локтей, и он поворачивает меня к себе. – Но теперь успокойся, все хорошо, и…

– Ничего не хорошо, – возражаю я.

Он опять пытается успокоить меня, но я продолжаю говорить и никак не могу остановиться:

– Они сломали мою дверь, и у них был пистолет. А когда я попыталась позвонить, чтобы позвать на помощь, телефон разрядился!

– Ты права, ничего хорошего в этом нет. Послушай, мне жаль, но пожалуйста…

– Лео!

Мы застываем, услышав сердитый голос его матери и топот у двери. Прежде чем я успеваю понять, что к чему, Лео заталкивает меня в чулан с одеждой.

– Ничего не говори.

И закрывает дверь чулана прямо перед моим носом. В щели между досками я могу различить фигуру его матери, когда та врывается в комнату. И ярость, написанную на ее лице.

– Мама, в чем дело? – Голос Лео опять звучит сонно, как будто это она разбудила его. – Все в порядке?

– Не пудри мне мозги, Леонардо Джеймс ДиВинченци, – говорит она.

Я морщусь. Почему-то большинство родителей используют полные имена детей как наказание.

– Я слышала голоса. Ты что, опять привел сюда девку? В наш праведный дом?

Опять. Я не понимаю, почему из-за этого слова чувствую себя странно и неловко. Как будто для Лео в порядке вещей впускать к себе через окно девиц, и я просто очередная из них.

«Тебе надо беспокоиться о куда более важных вещах», – напоминает внутренний голос.

– Нет! – Он смеется, изображая недоумение. – Разумеется, нет, мама. Сейчас же четыре часа утра.

– Раньше это никогда тебя не останавливало.

Миссис ДиВинченци – набожная и добродетельная женщина, она систематически ходит в церковь Святой Терезы каждое воскресенье. Я даже представить не могу, как она относится к Лео, который явно не так добродетелен и предан христианскому долгу.

– Она в чулане?

Я задерживаю дыхание, сжавшись, чтобы занимать как можно меньше места среди висящих рубашек, старых хоккейных клюшек и вонючих спортивных сумок, пока миссис ДиВинченци медленно приближается к чулану. Но в последнюю секунду Лео преграждает ей путь.

– Это я шумел!

Я зажимаю рукой рот, чтобы не издать ни звука.

– Как это? – спрашивает миссис ДиВинченци.

Лео показывает на телефон, лежащий на тумбочке.

– Я просто смотрел видео на «Ютьюбе».

– В четыре часа утра? А что произошло с теми навороченными наушниками, которые ты попросил нас подарить тебе на Рождество?

– Они сейчас на зарядке, – отвечает Лео. – Прости, я не подумал, что включил видео слишком громко.

Слышится негромкий хлопок, как будто она шлепнула его по голове.

– Ложись спать, – командует она.

Дверь со щелчком затворяется. Несколько секунд спустя Лео открывает чулан.

– Ты быстро придумал отмазку, – хвалю я.

– У меня в голове есть небольшой горшочек с отмазками, которые я достаю оттуда всякий раз, когда родители застукивают меня за чем-то преступным.

Он улыбается, глядя на меня, сжавшуюся в комок среди его вещей, и протягивает руку, чтобы помочь встать. Когда он сжимает мою ладонь и тянет вверх, я тут же ощущаю боль от пореза. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы подавить крик, и вырываю руку, но при этом на его ладони остается кровавый след.

– Черт! – Он снова хватает мою руку и при виде покрывающей ее крови у него округляются глаза. – Это они сделали?

– В каком-то смысле да. Я порезалась о металлическую москитную сетку, когда выбиралась из комнаты через окно. – Когда я произношу это вслух, произошедшее кажется еще более невероятным.

– Иди сюда, – говорит он и тащит меня к другой двери. Это ванная на две спальни, и вторая дверь ведет в комнату одной из его сестер. Он включает кран и подставляет мою ладонь под струю холодной воды. Я резко втягиваю воздух сквозь зубы от боли, которая теперь, когда адреналин сошел на нет, стала намного сильнее.

– Ты позвонила в полицию? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Телефон разрядился. – Я понимаю, что мне нужно им позвонить, но… – Если они начнут расследование, это затянется и съест время, которого у нас и так нет. К тому же если об этом узнает дядя Арбор, мне больше вообще не удастся выйти из дома. И мне придется выйти из игры.

Кроме того, хотя я все еще в ужасе от произошедшего, в комнате Лео с хоккеистами на постерах и стеганым одеялом с эмблемой команды «Бостон брюинз» я чувствую себя на удивление защищенной.

– Ладно, – сдается он и, к счастью, больше не поднимает эту тему. Когда вода перестает розоветь от крови, он выключает кран. Порез выглядит не таким уж страшным. – Держись. У меня есть бактерицидный лейкопластырь, – говорит он, ощупывая полку под раковиной. – Черт, – бормочет он. – Оказывается, пластыря у меня нет. Ничего, возьмем клейкую ленту и вот это.

Я издаю смешок, когда он кладет на столешницу гигиенический тампон, и чувствую, что краснею.

– О да, это поможет.

Я никогда в жизни не видела, чтобы парень был так невозмутим, держа в руках тампон. Наверное, все дело в том, что у него три сестры. Он вынимает тампон из пластиковой оболочки, распушивает вату, прикладывает ее к порезу и отрезает шнурок.

– Эти штуки – отличный лайфхак для носовых кровотечений. У хоккеистов они случаются особенно часто. И мама в таких случаях просто запихивала мне в нос тампон. – Он обматывает мою ладонь медицинской клейкой лентой, чтобы вата оставалась на месте. – Ну вот. Прямо как в больнице.

– Спасибо, – немного оторопело говорю я, когда мы возвращаемся в его комнату. И обхватываю себя руками. – Прости, что из-за меня ты чуть не поссорился с мамой.

– Ничего. – Он кивает. – Это такая жесть, что эти типы вломились в твой дом. Ты была одна?

Я киваю:

– Дядя Арбор отправился в Бостон, чтобы встретиться с одним из членов правления «Роузвуд инкорпорейтед», а Дэйзи уехала к Кеву. Ты не мог бы посмотреть, она еще там?

Я немного расслабляюсь, когда Лео показывает мне ее геолокацию в северо-западной части города, где недалеко от нашей школы живет Кев. Я рада, что ее не было дома, но тут до меня доходит, что если бы тот, кто вломился в дом, добрался до меня, никто бы об этом не узнал до самого утра.

Лео смотрит в окно.

– Ты думаешь, они все еще где-то здесь?

– Да. – Мой голос дрожит.

Взгляд Лео смягчается.

– Если ты не хочешь ничего предпринимать по этому поводу до завтра, то, вероятно, тебе следует переночевать здесь, не находишь?

Судя по его вопросительному тону, он не уверен, что я соглашусь стерпеть презрение, которым меня обольет миссис ДиВинченци, если найдет.

Я киваю. У Лео только односпальная кровать, так что он показывает мне на пол.

– Я постелю одеяла. – Он достает из чулана несколько одеял и устраивает на ковре что-то вроде ложа для собаки. Затем кладет туда подушку. – Уютно, да?

– Ты шутишь.

– Я не отдам тебе кровать. – Он выключает свет и плюхается на матрас. – Тут слишком удобно.

– Не могу согласиться, – ворчу я, ложась на груду одеял. Под его кроватью куча мусора, крошек и пыли. Я подбираю оранжевый крекер и подношу его к лицу. Света луны как раз достаточно, чтобы разобрать надпись. – Под твоей кроватью валялся сырный крекер «Чиз-ит».

Он небрежно машет рукой.

– Это подарок. Ну, знаешь, бесплатный снек, как в «Марриотте», где гостям дают печенье.

– Это совершенно не похоже на то, чем кормят в «Марриотте».

– Ну, тогда как в «Холидэй-инн».

Я отворачиваюсь от него и устраиваюсь калачиком среди одеял. Я бы никогда в этом не призналась, но здесь и вправду довольно удобно. Воцаряется тишина, в которой чересчур ясно слышен каждый, даже едва различимый звук, например его тихое дыхание или скрежет моих зубов в тщетной попытке успокоиться. Несмотря на крайнюю усталость, я никак не могу заснуть. Я снова и снова ясно слышу удары по моей двери, скрип шагов на лестнице.

Раздается какой-то глухой звук, и, обернувшись, я вижу Лео, лежащего на полу всего в нескольких дюймах от меня. От его близости перехватывает дыхание.

– Что ты делаешь?

– Я чувствовал себя виноватым, так что ты можешь занять кровать, – без особого желания предлагает он. – Тебя же чуть было не похитили.

– Или чуть было не убили.

– Или чуть было не убили, – соглашается он.

Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на пустую кровать и на окно над ней. И опять ложусь.

– Все путем, – отвечаю я, снова ощутив страх. – Я не хочу находиться так близко к окну.

Я едва могу различить его в темноте, но, кажется, он кивает:

– Оно и понятно.

Я начинаю поворачиваться, но прикосновение его ладони к предплечью останавливает меня. Почему он такой горячий? Прямо как батарея.

– Я могу тебя спросить кое о чем?

– Ты же все равно спросишь.

– Почему ты пришла ко мне?

Внезапно одеяла начинают казаться мне клеткой. Лунный свет озаряет его лицо, лицо, которое может разбить сердце. Я все еще ощущаю прикосновение его руки, держащей мою под краном, пока вода смывала с нее кровь. Оно было намного более нежным, чем я ожидала. Лицо вспыхивает при воспоминании о его боксерах с принтом из авокадо совсем рядом со мной, под спортивными шортами. В мозгу снова и снова звучат слова Дэйзи. «Если бы ты перестала трахаться с моим лучшим другом…» Она бы убила нас обоих, если бы узнала, как близко мы сейчас находимся друг к другу.

Молчание затягивается.

– До полицейского участка слишком далеко, а дядя сейчас в Бостоне. – Это не ложь, но ощущение такое, будто я солгала.

– Понятно. – В его голосе звучит странное разочарование. – Хочешь, я отвезу тебя к нему? Я не против доехать до Бостона.

– Не бери в голову. Давай сначала сосредоточимся на том, чтобы найти деньги.

Он кивает. Мои глаза уже привыкли к темноте, так что я не удивляюсь, когда он начинает говорить снова:

– Можно я задам тебе еще один вопрос?

Я вздыхаю и, перевернувшись на спину, смотрю в потолок.

– Ты сегодня определенно разговорчив.

– Что? Разве не все девушки любят поболтать? – шутит он.

Я смотрю на него и закатываю глаза, хотя у меня возникает странное чувство от его дразнящей улыбки.

Она медленно сползает с его лица, пока я, напрягшись, жду его следующего вопроса.

– До траурной мессы по твоей бабушке, когда мы цапались в комнате Дэйзи…

– Это была просто размолвка между теми, кто работает вместе…

– Ты тогда назвала меня подпевалой. Я просто… я хотел спросить, почему ты это сказала.

Я колеблюсь, глядя в потолок.

– Ты плывешь по течению, поступаешь как все, – отвечаю я. – И я знаю, что ты всегда был таким. Но прошлым летом все было по-другому. Ты не должен был так поступать.

Я чувствую на себе его взгляд.

– Я не понимаю, о чем ты.

– О похоронах моего отца, – резко бросаю я и наконец смотрю на него. – Никто из твоих друзей не пришел. Вместо этого они высмеивали его, придумывая мемы и язвя в соцсетях. Ты мог бы их остановить. И да, я понимаю – отец действительно подвел множество людей, из-за него они потеряли деньги. Но он этого не заслуживал. Не заслуживал, чтобы почти никого не было на его похоронах. – Мой голос срывается.

Лео шумно втягивает в себя воздух.

– Я не пришел не из-за друзей, – говорит он. – Клянусь тебе, Лили. У меня не было выбора. И я даже не подозревал, что ты хотела видеть меня там.

– Конечно, я хотела, чтобы ты был там! – взрываюсь я и удивляюсь, что эта рана до сих пор болит.

Слова повисают между нами, полные горького смысла. Когда он не отвечает, я выкладываю в темноту все, что держала в себе почти четыре года. Слова, которые копились и копились в душе, пока обида и печаль не превратились в гнев, и именно гнев я испытывала всякий раз, когда смотрела на него в школьном кафетерии или в окно, когда он приходил в особняк, чтобы заниматься двором и садом.

– Ты был моим другом. Я так и не поняла, что произошло тем летом перед старшей школой. В средней школе мы трое всегда были неразлучны. А затем вы с Дэйзи вдруг стали проводить время без меня. Строили без меня планы. Ее мать уехала из города, начались занятия в школе, и вы вообще перестали разговаривать со мной и завели новых друзей. Вы даже почти не смотрели на меня. Из-за этого я чувствовала себя ужасно.

Какое-то время он молчит.

– Я этого не хотел, – тихо произносит он наконец. – Я думал, что это ты не хочешь с нами общаться. Я всякий раз спрашивал Дэйз, пойдешь ли ты с нами, и она всегда отвечала, что ты занята или не хочешь. Я думал, что сделал что-то не так, что я в чем-то виноват.

– Она так говорила? – В моем голосе звучит боль, я не могу собраться с силами и скрыть ее. – Ты придумал это, чтобы спасти свою задницу? Брось, будь искренним.

– Я говорю совершенно искренне! – Он смотрит на дверь и понижает голос: – Наверное, я тогда и впрямь думал, что это странно. Я всегда считал, что мы трое отлично ладим и очень подходим друг другу. А затем мать Дэйзи сбежала, и у нее никого не осталось. А ты… казалось, у тебя было все. Вот я и решил – не все ли равно, если в твоем кругу будет одним другом меньше, особенно если все то, что говорила Дэйзи, было правдой?

– Но это была неправда.

– Я этого не знал. Я не знаю, почему она лгала, что имела против тебя. Но общаться с вами обеими было невозможно, поэтому…

Я договариваю за него:

– Ты выбрал ее.

Теперь он лежит на боку и трясет меня, чтобы я посмотрела на него.

– Я действительно думал, что ты этого хочешь. Я не знал, что этого хочет только Дэйзи. Прости меня, Лили.

Я молчу, стараясь не встречаться с его умоляющим взглядом, чтобы он не увидел слез в моих глазах. Он отпускает меня и, перевернувшись на спину, смотрит в потолок. Можно подумать, там есть что-то интересное, раз уж мы так часто глядим в него, но нет, он выглядит так же, как любой другой. Белый и скучный.

– Ты права, – тихо говорит Лео.

– Я часто бываю права, так что тебе придется уточнить в чем.

– Я подпевала.

Я смотрю на него и успеваю заметить, как он с усилием сглатывает.

– Я не знаю, почему у меня не получается просто… постоять за себя или за кого-то другого. Мне кажется, я так боюсь высказаться против, боюсь, что люди почувствуют ко мне неприязнь и не захотят со мной общаться, что я просто делаю все, что они хотят. – Он делает короткий выдох. – Я не могу сказать «нет». Когда кто-то протягивает мне выпивку, или предлагает попробовать его перепить, или дает вейп, я просто иду у других на поводу. Чаще всего мне не хочется этого делать, но я всегда всем говорю «да». Я боюсь, что иначе никто не захочет иметь со мной дела.

Такое признание можно сделать только в темноте. И оно ошеломляет меня. Лео всегда был душой компании, стоящим в центре любой вечеринки, любого приятного времяпрепровождения. И мне никогда не приходило в голову, что, возможно, на самом деле ему вовсе не хочется играть эту роль.

– Опыт подсказывает мне, что если люди не желают принимать тебя таким, каким тебе, как ты чувствуешь, необходимо быть, то, значит, они общались с тобой не потому, что искренне тебя любят, – наконец говорю я, и это урок, который мне пришлось усвоить на собственном горьком опыте.

– Именно это мне и нравилось в бабушке, – говорит он. – Нас сближало то, что нам обоим приходилось ломать комедию. По субботам я опаздывал на работу, потому что накануне здорово надирался, и она могла уволить меня тридцать раз. Но она этого не сделала. Она всегда угощала меня пирожными с начинкой из взбитой рикотты из кулинарии, потому что знала, что я их люблю. Мы просто сидели, ели и разговаривали. Играли в шахматы и загадывали и разгадывали загадки. Она понимала меня. Куда лучше, чем меня когда-либо понимали родители.

– Она понимала всех, – говорю я, подумав о Куинн, чувствующей, что ей необходимо уехать, и о Калебе, ощущающем себя одиноким. Бабушка видела их насквозь, как она всегда видела и меня. В том числе и поэтому люди любили роузтаунские вечеринки – она создавала атмосферу, позволявшую забыть о тяготах.

Возможно, я сейчас понимаю Лео гораздо лучше, чем мне бы того хотелось. Мне все еще больно оттого, что он выбрал Дэйзи, а не меня, но сейчас я лежу рядом с ним.

– Мне жаль, что тебе приходится изображать того, кем ты не являешься. Иногда со мной тоже так бывает.

Он ошеломленно смотрит мне в глаза:

– Не может быть. Такое действительно бывает с тобой, бесстрашной Лили Роузвуд, у которой такой вид, будто она может испепелить мир одним свирепым взглядом? Ни за что не поверю.

– Ну, мне приходится держать марку, не так ли? Я же Роузвуд.

– Что-то подсказывает мне, что Роузвуды обычно не останавливаются в отелях сети «Холидэй-инн».

Я смеюсь, и он просит меня вести себя потише.

– Извини.

Я закрываю рот рукой, чувствуя, что мне стало намного легче. Мне ужасно хочется наорать на Дэйзи за всю ее ложь и старания отгородить от меня Лео, но это может подождать до тех пор, пока я не отыщу пропавшее состояние. По крайней мере, теперь мне кажется, что я вновь обрела старого друга.

Какое-то время мы молча ждем, но, похоже, к счастью, мой смех не достиг ушей его матери.

– И да, ты прав. Обычно мы не останавливаемся в отелях сети «Холидэй-инн». И не спим на полу.