355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Магда Сабо » День рождения » Текст книги (страница 11)
День рождения
  • Текст добавлен: 6 сентября 2016, 16:48

Текст книги "День рождения"


Автор книги: Магда Сабо


Жанр:

   

Детская проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

В больнице теперь сидел другой сторож, не тот, что утром, но когда он понял, что Бори и не собирается проситься наверх, а только хочет оставить матери передачу, сразу подобрел. Он внимательно посмотрел на красивую елочку, потом переспросил:

– Для Штефани Иллеш, на четвертый этаж? А от кого, если больная поинтересуется?

– От младшей дочери.

«Видно, здорово устала эта младшая дочь», – подумал сторож, заметив, какой тяжелой походкой шла Бори через вестибюль на улицу.

Когда Бори подходила к дому, оба окна были плотно занавешены, а в кухонном окошке не было света. Бори вошла, включила в передней электричество, повесила пальто на вешалку. На кухне никого, только на столе остатки праздничного ужина, да в мойке груда грязной посуды. «Поужинали без меня!»

Из комнаты слышался разговор, шаги. Значит, все там, в сборе. На кухне – запахи пирога, жаркого, праздничного пиршества и… благодатная теплынь. Бори отворила дверь, остановилась на пороге.

Из комнаты потянуло стеарином свечей и серой, от сожженных бенгальских огней. На круглом столике стояла елочка – красивое полуметровое деревце (елки, с тех пор как Цила вышла замуж, она привозила из своего Мишкольца). Давно уже погасли свечи на ней. Под елкой груда подарков; даже стиральная машина красовалась у стола, словно и мама могла любоваться предназначенным ей подарком.

Тетя Гагара, восседавшая на мамином стуле, обеспокоенно взглянула на Боришку, хотела было встать ей навстречу, но сидевший рядом отец удержал ее за руку.

– Так вот я и говорю своему меньшому брату: зачем ты сына силком на врача учиться заставляешь, коли он кровь видеть не может? Для чего идти ему непременно в доктора, ежели он и какому-нибудь другому делу может обучиться?

– Здравствуйте, – сказала Бори.

– Сервус, миленькая, – пролепетала тетушка Гагара.


Миши даже не ответил на приветствие, а Цила смотрела с укоризной и удивлением.

Миши сосал конфету и даже не ответил на приветствие, Цила молча покачала головой недоуменно, с укоризной, огорчением. А отец вообще будто не заметил ее появления. Бори окинула взглядом стол, на котором складывали подарки – для каждого на строго определенном месте. Ее уголок на столе пуст: никто не подарил ей ничего.

Ну, что ж, выходит, для нее праздник уже миновал. Бори постояла еще несколько мгновений на пороге, прижимая к груди свои никому не нужные дары в нарядной бумаге, потом повернулась и ушла на кухню. Здесь она убрала подарки, которые стоили ей целого трудового дня, в ящичек тумбочки. Не станет же она вот сейчас навязывать всем знаки своего внимания, отцу – почтовый набор, сестре – платок с корабликом, Миши – игрушечную гармошку? Смешно!

Она взглянула на грязную посуду в мойке и вдруг почувствовала сразу все – и усталость, и голод, и глухую обиду. Туда, к ним, ей нельзя. Там с нею не хотят разговаривать, даже знать не хотят; там сидят счастливые и довольные люди, которые имеют право праздновать.

На плите в большой кастрюле нагрета вода для мытья.

Бори попробовала ее пальцем и отдернула руку. Еще очень горячая. Кто-то собирался мыть посуду.

Впрочем, зачем теперь станут мыть посуду Цила или Гагара. У них праздник!

Бори налила в мойку горячей воды и принялась за посуду. Голод, только что мучивший ее, прошел. Она работала быстро и старательно. Раньше ей никогда не приходило в голову, что работа может утешить, помочь забыться.

Скрипнула дверь. Донесся голос тети Гагары:

– Я только на минуточку в ванную.

Но тетушка не пошла в ванную комнату, а остановилась перед Боришкой на пороге кухни. Бори вытирала уже последнюю тарелку.

– Где ты пропадала? – спросила тетушка Гагара.

«Где? – думала Бори, глядя на нее, единственного человека, кто пожелал говорить с ней. – Не все ли равно теперь?»

– Ходила по городу… покупала…

– Знаю, отец говорил. Он тебя трижды видел: на Рыбной площади, в Хлопушечном переулке и на Стружечной.

– Была там… Мог видеть.

Тетушка Гагара стояла, не зная, что же делать дальше. Ее в свое время воспитали так: виновата – проси у старших прощения.

– Может, тебе попросить прощения?

Бори покачала головой. Ее же никто не спросил, не выслушал, где была, что делала. Начали праздновать без нее. Так чего же ей оправдываться? Они уже вынесли свой приговор.

Бори опустилась на табурет, а голову откинула на спинку маминого кресла. Тетушка Гагара вздохнула, вернулась в комнату.

– Я не могу, – донесся оттуда голос Цилы, – не могу, папа!

– Сможешь! – прикрикнул отец. – Я не намерен воспитывать гуляк. Вытерпишь!

Цила потупила голову. Миши встал, положил руку на плечо отцу. Он редко о чем просил, да и то больше за других, чем за себя. Но Миши не мог видеть Цилу огорченной. И отец понял, что все против него. Он встал и пошел на кухню. Но там уже не с кем было строго разговаривать. Боришка спала в мамином кресле, вытянув ноги на табуретку.

– Вот вам, смотрите! Как же, станет она горевать! – сухо сказал отец. – Явное раскаяние! Доставай-ка, дочка, карты.

Тетушка Тибаи, я знаю, тоже заядлая картежница. Сегодня играем на деньги. Обчищу вас всех до нитки.

Цила взглянула на отца. Когда он бывал в хорошем настроении, он тихо мурлыкал что-нибудь себе под нос. Таким же вот шумным и задиристым он становился, когда его кто-нибудь крепко обижал.

Гагара сняла с крючка свою бекешу и накрыла ею Боришку. Отец сделал вид, что он этого не заметил. Хотя он все-все, конечно, видел. Широко распахнул дверь и с шумливой учтивостью пропустил вперед тетю Гагару и дочь. А вид у него был такой печальный, что Циле было больно смотреть на него.

XVI. Сочельник

В доме Галамбош уже не было ни большой елки, ни маленькой на столе. Но стол был накрыт на двоих! На двоих. А сама она сидела на кухне и прислушивалась к шагам за дверью. Руки ее, поднявшие за нелегкую трудовую жизнь столько бидонов с молоком, отрезавшие столько половинок и четвертинок хлеба, теперь покоились на коленях. Вот на первом этаже их старинного дома хлопнули одна за другой сразу три двери, затем дважды ее обманули шаги на лестнице: всякий раз это были всего лишь возвращавшиеся домой соседи. Галамбош, может быть, впервые в жизни сидела вот так и отдыхала. Но сегодня уже все дела были давным-давно переделаны, обед готов, не нужно никуда спешить, можно начинать праздник. Она ждала наступления праздника, не зажигая света. Сидела в темноте и смотрела через маленький квадратик кухонного окна, как во дворе танцуют вокруг фонаря снежинки.

Казалось, она отчетливо слышит, что говорит ей темнота.

«Мальчик!» – шепчет темнота. Издалека, из девятнадцатилетнего далека. Сквозь сумрак встает образ этого крошечного существа с красным, смешным личиком маленькой обезьянки и пушистой головкой – будущего Галамбоша. Отец на фронте; может, отпустят его на пару деньков взглянуть на сына?

«Крепкое горло у тебя, маленький Галамбош! – шепчет темнота. – Молодушка, отдавайте его в трубачи!»

«Нет, зачем же в трубачи? Мой сын станет великим человеком, совсем-совсем необыкновенным. Вот только окончится война, вернется домой его отец…»

«Он никогда не вернется домой», – возражает темнота.

«Хорошо, что хоть сын после него остался, – слышится в ответ голос Токача, однополчанина мужа, – хоть кто-то родной рядом будет, Галамбош».

«Ребенок – он и будет целью всей моей жизни», – говорит она, стоя на Бастионе Рыбаков рядом с Яношем.

Янош Келемен – добрый человек, серьезный, работящий. Он троллейбусный водитель. Но сын не менее серьезная жизненная цель, и она никогда не решится навязать своему сыну отчима. Пишта, когда вырастет, станет большим человеком! Знаете, как любит его учительница? О, за него не беспокойтесь!

Разговор этот происходит на Бастионе Рыбаков, в году 1948-м, и означает он отказ, отчего лицо Яноша Келемена мрачнеет. А внизу над рекой мерцают огни города.

«Решайся сейчас, милая, пока мальчик еще маленький».

«Нет, ни сейчас, ни когда-нибудь еще».

«Никогда», – вторит ей темнота.

А дальше будут годы без кино и театра, потому что не на кого оставить маленького Пишту. Без нового платья и развлечений, потому что она в одном лице и отец и мать, а Пиште нужна еда, одежда, и он ни в чем не должен ощущать нужды, чувствовать, что у него нет отца. Поэтому у матери никаких подружек и компаний – все только с сыном; читать нет времени, хотя в девичьи годы она очень любила читать. Теперь по вечерам она штопает, стирает, проверяет, как Пишта сделал уроки.

«У мальчика блестящие способности, – говорит ей учительница. – Он только немного слабоволен. Легко поддается чужому влиянию. Интересуетесь, с кем он дружит, мамаша Галамбош?»

Ты, Мария, возвращаешься домой сердитая и думаешь о том, что учительница Пишты плохо знает свое дело: и откуда она только взяла, что он легко поддается чужому влиянию? Мальчик отлично учится, до восьмого класса дошел, и за все годы ни одной четверки!

«Не подходят они друг другу, – говорит темнота (это уже голос директора техникума Кренча, электротехнического техникума, в который так трудно попасть). – У меня нет никаких претензий к вашему сыну, сударыня, по учебе. Умный, способный юноша. Но мне не нравится, что он словно помешался на этой девице. Не подходят они друг другу. Ему нужно в институт готовиться. Жаль будет, если он, вместо того чтобы учиться дальше, в восемнадцать лет начнет думать о женитьбе. Молодежь иногда слишком спешит. Я не возражаю: пусть он ухаживает, дружит с девушками. И опять-таки с кем! У этой Сильвии Ауэр каждый день новый парень, и только Пишта у нее постоянный. Так сказать, ее резерв. А вы видели, какой у этой девицы хищный взгляд?»

«Пишта, что там у тебя с этой Сильвией Ауэр? – Это ее собственный голос. – Господин Кренч говорит…»

«Ох, опять этот Кренч! – Голос Пишты раздражен. – Да какое ему-то дело? Что, может, я стал хуже учиться? Сильвия милая девушка, и что я могу поделать, если и я ей нравлюсь?»

А если Пишта нравится Сильвии, то и Галамбош с большим интересом посматривает на нее: она хочет, чтобы Пишта нравился всем. Теперь у них общая тайна с Сильвией, и она даже улыбается девушке, встречая ее на улице. Галамбош знает здесь, на улице Эперьеша, всех. Все ходят к ней в молочную, а не в продмаг на углу, потому что и масло, и творог, и сыр у нее всегда свежее и лучше. Жаль, Сильвия – никогда: у них продукты покупает прислуга. А Пишта – что ж, учится он неплохо.

Но этому Яношу Келемену-то что еще нужно? Открывается дверь. Келемен ставит на прилавок молочную бутылку и произносит:

«Не нравится мне, Мария, что парень все время гуляет. Как ни еду, все он мне на глаза попадается с этой ауэровской девчонкой. Как бы чего не вышло!»

В гневе Галамбош даже льет молоко мимо Яношевой бутылки. И чего он шпионит за ними? «Знаю, зол Келемен на Пишту, что из-за него не пошла я тогда во второй раз замуж. А я и сейчас не пошла бы. Пусть Пишта одной мне будет благодарен за все; каждый новый костюм пусть надевает и думает: на него ушли труд, молодость, красота матери, многие годы жизни, прежде чем взрастила, воспитала его как полагается». И в институт она его пошлет учиться, пусть станет он выдающимся человеком, а ради этого ничего не жаль! «Пусть одной мне, не Яношу Келемену, будет за это признателен Пишта Галамбош! Мой Пишта!»

«Я – твой?» – спрашивает темнота.

Пишта стоит на кухне, а Галамбош с изумлением вертит в руках его зачетную книжку, где раньше были одни только пятерки. Теперь там, растопырив руки, прыгают перед ее глазами три четверки и даже одна – в нахальном картузике набекрень – тройка.

«Я и не собираюсь идти в институт! – кричит Пишта. – Что, тебе мало, если я буду техником? Получу диплом техника и пойду работать. Ты что же думаешь: я так все и буду учиться, учиться, пока борода до пояса не вырастет? Думаешь, ты вечно будешь держать меня при себе, в банке из-под огурцов? Я уже на третьем курсе. В будущем году конец этому дурацкому школярству. Ну чего ты плачешь? Давай начинай вспоминать, как я болел коклюшем и как ты чуть глаза не выплакала, когда у меня была корь, и как меня увезли в больницу, а ты могла смотреть на меня только через решетчатую дверь. Давай, мать, говори! Покрути пластинку, напомни мне все, что ты для меня сделала! Да ведь я уже тысячу раз все это слышал! Наизусть помню!»

«Не может быть!» – говорит она темноте.

Что бы Пишта ни наговорил ей вгорячах, не может быть, чтобы он не пришел домой сегодня, в этот вечер, в праздник домашнего очага, в сочельник, если он действительно вернулся в город. Отец его, бывало, тоже иногда выкидывал такие фортели. Мужчины бывают порою грубыми. Но Пишта не выдержит, придет домой: ведь он всегда был таким ласковым мальчиком в детстве. «Наверное, и я сама поступила неправильно, приучив себя к мысли об этом институте, и, может быть, не стоило столько раз напоминать, что я для него сделала. Но ведь у меня не было другого человека, с кем я могла бы поделиться всем этим, как другие женщины делятся со своими мужьями. На тройки сдал выпускные экзамены? Ну что ж, с кем не случается: вскружила парню голову девчонка. Уехал работать в провинцию – делали это и другие. Пусть, если нравится, поживет один; ведь ему уже девятнадцать. Но не может быть, чтобы он дал обкрутить себя той самой девчонке, которая сбила его с пути, помешала учебе потому только, что она любой ценой хочет поскорее выйти замуж. Госпожа Ауэр тоже только потому спешит поскорее выпихнуть дочку из дому, чтобы зажить в свое удовольствие, чтобы не слышать ни жалоб, ни упреков. Я в двадцать четыре года обрекла себя на то, чтобы быть только матерью. Правильно ли я поступила? Ошиблась? Теперь уже все равно».

«Твой Пишта вернулся, – отозвалась ей темнота голосом Тери Чома. Он заказал в магазине «Резеда» двадцать пять алых роз. Я как раз выбирала кактус поколючее по поручению двенадцатого молочного магазина. Для тети Эндре, чтобы она не была всегда такой ершистой. И адрес Пишта назвал мне знакомый: Сильвия Ауэр, улица Эперьеша, девяносто восемь. Между прочим, Ауэр уже всем растрезвонила, что сегодня у ее дочки будет помолвка, а на Новый год – свадьба с твоим Пиштой».

«Не может быть, – спорит Галамбош с темнотой. – Если он здесь и заказывает для невесты цветы, не может быть, чтобы он все время провел там и не заглянул к своей родной матери, у которой, кроме него, нет больше никого на свете. Рождество – праздник домашнего очага. Я жду его»…

Поднеся левую руку к подсвечнику с кручеными свечами, горевшими в нем, Сильвия разглядывала обручальное кольцо. «Нет больше школы, – говорило, сверкая, кольцо, – нет больше учебы, учителей, внутриклассных интриг, забот о деньгах…» Госпожа Ауэр даже немного всплакнула: она считала, что если уж Сильвии так захотелось замуж, могла бы она выбрать себе кого-нибудь и получше Галамбоша Стол был великолепен. Мать жениха они не пригласили на помолвку: во-первых, она не выносит Сильвию, а во – вторых, у этой молочницы ужасные манеры…

У Варьяшей не было никакого праздничного стола. Миклош метался по комнате, как разъяренный тигр, и кричал:

– Как тебе не совестно, отец! За какие-то жалкие десять форинтов ты продал мой замечательный цикламен! А теперь трясешь у меня перед глазами пустой пивной бутылкой и ждешь, чтобы я пошел и купил тебе чего-нибудь выпить? Или ты думаешь, что я не заберу обратно свой цветок?

– Хорош у меня сынок! – огрызался старый Варьяш. – Как он с родным отцом разговаривает! И это в канун праздника!

У Миклоша даже дух перехватило от этих слов отца.

– Канун праздника?.. Теперь и ты вспомнил! Праздник существует для тех, кто живет нормальной человеческой жизнью. А у нас с тобой нет жизни! Какая разница, что у меня есть ноги, а у тебя их нет. Куда мне на этих ногах идти, к какой цели? Только ты никогда не задумывался над этим.

Старый Варьяш озадаченно посмотрел на захлопнувшуюся за сыном дверь. Еще никогда Миклош так резко не говорил с ним. Старик уже давно потерял интерес к тому, что происходило вокруг него; его занимали только собственные незадачи. Но последняя брошенная Миклошем фраза словно продолжала звучать в воздухе и после его ухода.

«Где, интересно, теперь моя мама? – думал Миклош, шагая по улице и глядя на освещенные окна домов. – Вспоминает ли она о нас с отцом? Нет, наверное».

Неужели все женщины таковы, что могут бросить вернувшегося с войны без ног мужа и своего собственного маленького сына? Нет, наверное. Тетя Иллеш, например, или эта вездесущая, что сует свой нос во все дыры…

«Спросить у нее, как себя чувствует тетушка Иллеш? Ну нет, еще подумает, что просто ищу способ заговорить с ней… Да и, наверное, мать Бори хорошо себя чувствует, иначе бы я давно уже и сам знал. На улице Эперьеша люди быстро узнают все друг о друге. У Иллешей к тому же и света нет. Видно, уже спать легли…»

Четвертый этаж. Вот где живут эти Ауэры! А ну выходите, черт вас побери, да побыстрее! Миклош нажал всей ладонью на кнопку звонка.

Дверь открыл сын тетушки Галамбош. Весь в черном, такой торжественный. «Как он-то здесь оказался, ведь он же в Зегерче работает? Ах да, он же за дочкой Ауэрши ухаживает, – вспомнил Миклош. – Дурень! Вот и отворяет теперь здесь двери».

– Можно?

Пишта Галамбош молчал, не зная, как быть, всем своим видом, однако, говоря незваному гостю, что тот заявился в самый неподходящий момент. В конце концов он подал голос, позвав хозяйку:

– Мама!

«Дурак, – подумала госпожа Ауэр, – неотесанный чурбан! Я же объяснила ему, чтобы он мне говорил «ты» и называл Марго. А то – «мама»! Мне же всего только тридцать девять лет. Нет, он законченный дурошлеп!»

Госпожа Аауэр выплыла в переднюю. Варьяш-младший буркнул ей: «Добрый вечер» – и швырнул на стол десяток форинтов.

– Давайте мне назад мой цикламен! – пояснил Миклош. – Сожалею, но старик не имел права продавать его. Этот цветок – мой. Он продал его по ошибке. Надеюсь, он еще цел?

Весь разговор в передней хорошо слышен из комнат. Сильвия расхохоталась. Действительно, смешная ситуация: старый Варьяш украл чужой цветок и продал ее матери за десять форинтов. А мать тоже хороша, сказала во всеуслышание: «Это страшно дорогой цветок, Пишта, сорок пять форинтов, но что делать – один раз празднуем помолвку дочери». «Ну и шут с ним, с этим цветком, – решила Сильвия, – все равно его куда-то запихнули в угол, потому что на столе положено было красоваться только Пиштиному букету роз. Мать обещала шампанского, несла бы поскорее… Давайте же наконец выпьем!»

Сильвия вынесла цикламен и сказала:

– Вот твой цветок, старина, можешь его забрать!

«Какая ты умница, милая», – подумал Галамбош.

«У, подлая! – подумал Варьяш. – На каждого парня готова повеситься! Теперь я вижу, что тут готовится. Сильвия Ауэр вступает в жизнь. И этот дурень на первое время будет ее мужем».

Не сказав даже «спасибо», Варьяш захлопнул за собой дверь. На площадке он остановился, озабоченно усмехнувшись. «Как же я понесу такой нежный цветок на мороз? Даже бумаги завалящей не дали завернуть! Может, позвонить к Иллешам?» На счастье, на крышке мусорного бака он увидел старую измятую газету. Но этим судьба цветка еще не была решена. «Вот он снова у меня в руках. А дальше что? – раздумывал Миклош. – Поставить дома, поливать и любоваться им? Отобрал у старика деньги, а пива ему так и не купил. О, будь она проклята, эта наша нищенская жизнь!»

Миклош сунул руку в карман, где звякала пригоршня скопившихся за день работы чаевых. Пивная еще открыта. Надо сбегать за пивом, пусть утешится бедолага. «Вот будет умора-то, когда я с цветком в руках заявлюсь в пивнушку! И вообще на кой шут мне этот цветок?.. Только повод для ссоры, чтобы хоть раз дать волю накипевшим обиде и горечи, потому что у всех в домах праздник, уют, свет, родные, мать…»

Цветы нужны девчонкам. Может, отдать кому-нибудь? Но кому?

Постучать в первую попавшуюся дверь и вручить как праздничный сюрприз? Выступить в роли Деда-Мороза. Еще осмеют. Эти девчонки только и умеют что хихикать; каждая мнит себя венцом творенья.

Нет, в самом деле, не идти же ему в пивнушку с цветком в руках? А где живет противный долгоносик, «к каждой бочке затычка»? Как – где? В сотом доме.

Ну, тогда быстро, пока не передумал! Миклош вбежал в подъезд. Квартиру он и так помнил: на улице Эперьеша все знают, где кто живет. «Долгоносик» живет со своей старой бабкой на втором этаже.

Ютка отворила дверь, раскрасневшаяся от печного жара и хлопот с приготовлением праздничного ужина. Но, увидев, кто пришел, она мигом побледнела и отшатнулась назад, словно от удара.

– Ну, чего уставилась? – спросил Варьяш.

– Что-нибудь с отцом? – выдавила Ютка шепотом от испуга, перехватившего ей горло. – Что случилось, Миклош? Плохо? Мне пойти?

Да что там могло еще случиться? Ошалела девчонка.

– Ничего, – угрюмо буркнул Варьяш. – Выпить хочет, вот иду за пивом. На вот, это тебе.

Он сунул ей в руки цветочный горшок. Ютка смотрела на Миклоша широко раскрытыми от удивления глазами, даже не пытаясь развернуть пакет. Варьяш разозлился:

– Не надо, что ли? Могу другим отдать.

Дрожащими пальцами она развернула газету. Цикламен всегда хорош, но такого красавца она еще не видела никогда. Их взгляды встретились. «Глупая, копуша, – отметил про себя Варьяш. – И еще во все сует свой нос… Ишь, аж язык отнялся…»

А Ютка не могла промолвить и слова благодарности, только медленно покачивала головой. Она уже опустила глаза, потому что в них, под черным серпиком ресниц, вдруг заблестели слезинки.

«Плакучая ива, – подумал Миклош. – Пробка глупая».

Но сломя голову помчался вниз по лестнице и дальше по улице с такой скоростью, словно у него вдруг выросли крылья и они несли, несли его…

Ива плакучая! Конечно же, это не так. Он знает эту противную девчонку уже много лет, но ни разу не видел ее плачущей. Тогда почему же она расплакалась сейчас? Почему?!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю