Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Искания"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

V

Эмили написала свою книгу за шесть недель… и закончила ее на рассвете. Отбросив перо, она подошла к окну и подняла к утреннему небу лицо – бледное, с усталым, но торжествующим выражением.

Удивительная музыка доносилась откуда-то из-за густой листвы безмолвной рощи Надменного Джона, из-за лежащих в розовом свете зари лугов, из-за сада Молодого Месяца, в котором царил вечный волшебный покой. Музыка звучала в душе Эмили, и ветер на холмах, казалось, с готовностью откликался на радостные звуки, танцуя в такт с ними. Холмы, море, утренние тени – весь мир взывал к ней тысячей сказочных, одобрительных, сочувственных голосов. Старый залив пел. Слезы счастья стояли в ее глазах. Она написала это…О, как она была счастлива! Восторг этой минуты возместил ей все ее труды.

Книга закончена, завершена! Вот она, «Продавец снов», ее первая книга. Не великое произведение… о нет, но еепроизведение… ее собственное. Нечто, чему она дала жизнь, нечто, не существовавшее прежде – до того как онасоздала его. И эта книга была хороша.Эмили знала это… Чувствовала это. Яркая, изысканная сказка, полная романтики, юмора, страстной силы. Восторг творчества, словно сияющий свет, все еще озарял каждую страницу. Эмили перелистывала их, читая отрывки то тут, то там… и удивляясь, неужели онадействительно написала это!Она стояла прямо под одним из концов радуги. Неужели она не сумеет коснуться этой волшебной, призрачной арки? Эмили казалось, что ее пальцы уже сжимают горшок с золотом радуги.

Вошла тетя Элизабет, как всегда спокойно пренебрегающая ненужными формальностями, вроде стука в дверь.

– Эмили, – сказала она сурово, – ты опятьпросидела за столом всю ночь?

Эмили вернулась на землю, испытав то ужасное потрясение, которое можно правильно описать лишь словами «глухой удар»… и вдобавок «тошнотворный». Невыносимо тошнотворный. Она стояла перед теткой как виноватая школьница. А «Продавец снов» вдруг стал просто кучей исчирканной бумаги.

– Я… я не сознавала, как летит время, тетя Элизабет, – запинаясь, выговорила она.

– Ты уже достаточно взрослая, чтобы быть благоразумнее, – сказала тетя Элизабет. – Я не против твоего писательства… теперь. Похоже, ты можешь зарабатывать на жизнь таким способом – вполне достойным леди. Но ты погубишь свое здоровье, если продолжишь вести себя так неосмотрительно. Ты забыла, что твоя мать умерла от туберкулеза? Во всяком случае, не забудь, что ты должна сегодня собрать фасоль. Ее уже давно пора собрать…

Эмили собрала страницы своей рукописи, и весь ее беззаботный восторг куда-то исчез. Возвышенные радости творчества остались позади, теперь предстояли низменные коммерческие заботы – пристроить книгу в какое-нибудь издательство. Эмили перепечатала рукопись на маленькой, видавшей виды пишущей машинке, которую Перри купил для нее по случаю на какой-то распродаже. Машинка пропечатывала только половину всех заглавных букв и вообще не печатала букву «м». Эмили вписала заглавные буквы и букву «м» пером и отправила рукопись в издательство. Издательство прислало ее обратно с напечатанным на машинке скучным длинным ответом, смысл которого сводился к тому, что их «рецензенты отметили ряд достоинств произведения, однако публикации оно все же не заслуживает».

Эта «обидно-снисходительная похвала» привела Эмили в такой ужас, в какой не смог бы привести ни один напечатанный типографским способом стандартный отказ. Что уж говорить о том, каким стал для нее третий час последовавшей ночи! Нет, из сострадания воздержимся от рассказа об этом… да и о том, каким был третий час многих других ночей.

«Честолюбие! – с горечью писала Эмили в своем дневнике. – Смешно! Где теперь мои честолюбивые мечты? И вообще что такое честолюбие? Чувство, что жизнь лежит перед тобой, как чистая, неисписанная белая страница, на которой ты можешь вывести свое имя крупными буквами успеха? Чувство, что у тебя достаточно желания и способностей, чтобы завоевать корону? Чувство, что грядущие годы спешат тебе навстречу, чтобы положить к твоим ногам щедрые дары? Преждея знала, что это за чувство».

Эта запись свидетельствовала лишь о том, что Эмили все еще была очень юной. Но муки юности вполне реальны, хотя спустя годы мы узнаём, что «проходит все», и удивляемся тому, из-за каких пустяков когда-то страдали. Она пережила три мучительных недели из-за этого отказа, но затем оправилась – настолько, чтобы послать свое произведение в другое издательство. На этот раз издатель ответил ей, что мог бы рассмотреть вопрос о публикации книги, если автор внесет определенные изменения. Повесть слишком «скучная», надо сделать ее «поживее». Да и конец никуда не годится, его следует радикально изменить.

Эмили с яростью разорвала это письмо в клочки. Изуродовать ее книгу? Никогда! Само предложение издателя было оскорблением.

Когда и третий издатель прислал рукопись обратно со стандартным, отпечатанным в типографии отказом, вера Эмили в ее произведение умерла. Она убрала рукопись подальше, с глаз долой и снова с мрачным видом взялась за перо.

– Что ж, во всяком случае короткие рассказы у меня получаются неплохо. Продолжу заниматься своим делом.

Однако мысль о книге неотступно преследовала ее. Через несколько недель она достала рукопись и перечитала ее с начала и до конца – холодно, критически, отрешившись от обманчивого первого восторга и от столь же обманчивого уныния, вызванного редакторскими отказами. Книга, как и прежде, ей понравилась. Возможно, это был не совсем тот шедевр, каким Эмили считала «Продавца снов» прежде, но все равно повесть можно было с чистым сердцем назвать хорошим произведением. Что же дальше? Ни один писатель – как она слышала – неспособен правильно оценить свой собственный труд. Ах, если бы был жив мистер Карпентер! Он сказал бы ей правду. И неожиданно Эмили приняла ужасное решение. Она покажет книгу Дину! Она попросит его высказать взвешенное, беспристрастное мнение и впредь станет руководствоваться этим мнением. Она знала, это будет нелегко для нее. Ей всегда нужно было сделать усилие над собой, чтобы показать кому-либо свои рукописи – особенно Дину, который знал так много и читал все на свете. Но она должна знать правду! Дин скажет ей правду – будь то приятную или неприятную. Он всегда был невысокого мнения об ее рассказах. Но книга– это совсем другое дело. Неужели он не увидит в повести ничего стоящего? Если не увидит…

VI

– Дин, я хочу услышать ваше искреннее мнение об этой рукописи. Пожалуйста, прочитайте ее внимательно и скажите мне, что вы о ней думаете? Я не хочу лести, не хочу неискреннего поощрения, я хочу правды, голой правды.

– Ты уверена в этом? – спросил Дин сухо. – Лишь очень немногие люди могут вынести вид голой правды. Обычно необходим лоскут-другой, чтобы сделать ее презентабельной.

– Я хочу правды, – повторила Эмили упрямо. – Эту книгу трижды… – она слегка поперхнулась, делая это признание, – отвергли редакторы. Если вы увидите в ней какие-то достоинства, я продолжу искать издателя. Если вы признаете ее никуда не годной, я ее сожгу.

Лицо Дина не выражало никаких чувств, когда он взглянул на маленький сверток, который она протянула ему, но… Так вот чем она была увлечена все лето, вот что отдаляло ее от него, поглощало ее внимание, владело ею. И единственная черная капля яда в его крови – ревнивое желание Пристов везде быть первыми – вдруг дала себя знать.

Он смотрел в ее сдержанное, милое лицо и сверкающие глаза, серовато-лиловые, как озера на рассвете, и ненавидел то, что было в свертке… но все же унес этот сверток домой и принес обратно три дня спустя. В вечернем саду его встретила Эмили, бледная и напряженная.

– Ну как? – сказала она.

Дин смотрел на нее виновато. Какой утонченной, изысканной, словно выточенной из слоновой кости, выглядела она в холодном сумраке!

– «Искренни укоризны от любящего» [14]14
  Библия, Притчи, гл. 27, стих 6.


[Закрыть]. Я был бы плохим другом, если бы солгал тебе, Эмили.

– Значит… ничего хорошего в книге нет.

– Это очаровательная маленькая история, Эмили. Очаровательная, хрупкая и эфемерная, как облако, окрашенное закатом. Кружево фантазий, всего лишь кружево фантазий. Сюжет слишком искусственный. Сказки давно вышли из моды. А твоя повесть предъявляет слишком высокие требования к доверчивости читателя. И твои герои всего лишь марионетки. Да и как могла бы ты написать настоящую книгу? Ты еще не жила.

Эмили сжала кулачки и закусила губы. Она не решалась заговорить, опасаясь, что голос изменит ей. Ее сердце, бившееся так яростно несколько минут назад, теперь лежало в груди как свинец, тяжелое и холодное. В прошлом она чувствовала себя таклишь один раз – в тот вечер, когда Эллен Грин сказала ей, что отец умирает. Она отвернулась от Дина и пошла прочь. Он тихо захромал следом за ней и коснулся ее плеча.

– Прости меня, Звезда. Но разве не лучше знать правду? Не пытайся достать луну с неба. Тебе никогда до нее не дотянуться. Да и зачем пытаться писать? Все уже давно написано.

– Когда-нибудь, – сказала Эмили, заставляя себя говорить сдержанно, – я, возможно, буду в состоянии поблагодарить вас за искренность. Сегодня я вас ненавижу.

– Разве это справедливо? – негромко спросил Дин.

– Разумеется, несправедливо, – вспыхнула Эмили. – Но как вы можете ожидать от меня справедливости, когда вы только что убили меня? Ох, я знаю, что просила сказать мне правду… Я знаю, что это пойдет мне на пользу. Все отвратительно неприятное, как я полагаю, всегда идет нам на пользу. После того как человека убьют несколько раз, ему уже все равно. Но в первый раз он… содрогается. Уйдите, Дин. И возвращайтесь не раньше, чем через неделю. К тому времени похороны уже состоятся.

– Неужели, Звезда, ты думаешь, что я не понимаю, какое это для тебя горе? – с сочувствием спросил Дин.

– Вы не можете… понять… до конца. О, я знаю, вам жаль меня. Но мне не нужна жалость. Мне нужно лишь время, чтобы достойно себя похоронить.

Понимая, что самым разумным будет удалиться, Дин ушел. Эмили следила, как его фигура исчезает из вида. Затем она взяла свою немного потрепанную, опозоренную рукопись, которую он положил на каменную скамью, поднялась в свою комнату и несколько минут постояла у окна в угасающем свете дня, перебирая исписанные листы. То одна, то другая фраза попадалась ей на глаза. Остроумные, пикантные, красивые. Нет-нет, это всего лишь глупые иллюзии автора, по-матерински нежно относящегося к своему созданию. Не было ничего стоящего в ее книге. Так сказал Дин. А ее персонажи… Как она любила их! Какими реальными они казались ей! Было страшно даже подумать о том, чтобы уничтожить их. Но ведь они не были настоящими людьми. Они были всего лишь «марионетками». А марионетки не страдают, когда их бросают в огонь. Эмили подняла взгляд на звездное небо осенней ночи. Вега из созвездия Лиры посылала ей свои яркие голубоватые лучи. Ох, до чего отвратительна, изнурительная и жестока жизнь!

Эмили прошла в другой конец комнаты, положила «Продавца снов» за решетку своего маленького камина, опустилась на колени, зажгла спичку и недрогнувшей рукой поднесла ее к бумаге. Смертоносное пламя жадно набросилось на разрозненные листы. Эмили прижала руки к сердцу и широко раскрытыми глазами следила за огнем, вспоминая тот день, когда она сожгла свою старую «амбарную книгу», лишь бы не позволить тете Элизабет прочесть, что там было написано. Через несколько мгновений рукопись стала множеством извивающихся языков пламени, а еще через несколько секунд уже была кучей сморщенного пепла, и лишь кое-где призрачное слово проступало белым на черном обрывке, словно обращенный к Эмили упрек.

Ее охватило раскаяние. Ох, зачем она это сделала? Зачем она сожгла свою книгу? Пусть даже книга никуда не годилась. Все равно, это было ее произведение. Было грешно сжечь его. Она уничтожила то, что было для нее бесценно. Что в глубокой древности чувствовали матери, которые бросали своих детей в огонь, принося их в жертву Молоху… Что чувствовали эти матери, когда жертвенный порыв и возбуждение проходили? Эмили казалось, что теперь она это знает.

От ее книги, ее дорогой книги, казавшейся ей такой чудесной, не осталось ничего, кроме пепла, кроме маленькой жалкой кучки черного пепла. И ничего больше? Неужели? Куда пропали остроумие, и смех, и очарование, которыми, казалось, искрилась каждая страница… Куда пропали все милые люди, жившие на них… Куда пропал тайный восторг, который пронизывал – словно лунный свет кроны сосен – все повествование. Не осталось ничего, кроме пепла. Эмили вскочила, испытывая невыносимо мучительное раскаяние. Она должна выбраться… отсюда… куда угодно! Ее маленькая комната, обычно такая милая и уютная, вдруг показалась тюрьмой. Бежать отсюда, куда угодно, в холод и свободу осенней ночи, к ее серым призракам-дымкам, прочь от всяких стен и границ, прочь от этой маленькой кучки темного пепла в камине, прочь от укоряющих призраков – персонажей ее уничтоженной книги. Она распахнула дверь комнаты и, ничего не видя перед собой, бросилась к лестнице.

VII

Тетя Лора до самой смерти не могла простить себе, что в тот раз оставила на верхней ступеньке лестницы свою рабочую корзинку. Прежде она никогда так не поступала. Она несла эту корзинку наверх, к себе в комнату, когда Элизабет повелительно окликнула ее из кухни, спросив, где лежит какая-то вещь. Лора поставила корзинку на верхнюю ступеньку и побежала вниз, чтобы принести Элизабет желаемое. Она отлучилась лишь на минутку. Но и этой минутки было достаточно для рока и для Эмили. Ничего не видя перед собой из-за слез, девушка споткнулась о корзинку и упала головой вперед с длинной крутой лестницы Молодого Месяца. Был миг страха, миг удивления… Она почувствовала, что ныряет в смертельный холод, в обжигающий жар, она почувствовала, что парит в воздухе… падает в бездонную глубину, ощутила пронзительную боль в стопе… и больше ничего. Когда Лора и Элизабет подбежали к подножию лестницы, перед ними лежала смятая груда шелка с разбросанными вокруг чулками, клубками… и ножницы тети Лоры, согнутые и сломанные, под стопой, которую они так жестоко проткнули.

Глава 7

I

С октября по апрель Эмили Старр лежала в постели или на кушетке в гостиной, глядя на бесконечную вереницу облаков, несущихся над длинными белыми холмами, или на холодную красоту зимних деревьев вокруг тихих заснеженных полей, и думала, сможет ли она когда-нибудь снова ходить… или будет лишь ковылять, как жалкая калека. У нее была какая-то непонятная травма спины, насчет которой доктора никак не могли прийти к общему мнению. Один говорил, что травма незначительная и со временем пройдет. Два других качали головами и выражали серьезные опасения. Но насчет ее ступни расхождений между ними не было. Ножницы оставили две глубокие раны: одну на щиколотке, другую на подошве. Началось заражение крови. Несколько дней Эмили находилась между жизнью и смертью, затем еще несколько дней перед ней стоял едва ли менее ужасный выбор – смерть или ампутация. Тетя Элизабет не согласилась на операцию. Когда все доктора в один голос заявили, что ампутация – единственный способ спасти жизнь Эмили, она мрачно заявила, что отрез ать людям руки и ноги противно воле Божьей, как ее понимают Марри. И заставить ее изменить позицию было невозможно. Ни слезы Лоры, ни уговоры кузена Джимми, ни гневные тирады доктора Бернли, ни отсутствие возражений с стороны Дина Приста – ничто не заставило ее уступить. Ступня Эмили не будет отрезана – и точка. И ступня не была отрезана. Когда Эмили поправилась и при этом осталась с обеими ногами, тетя Элизабет торжествовала, а доктор Бернли был весьма смущен.

Опасность ампутации миновала, но оставалась опасность сильной и неизлечимой хромоты. Мысль об этом угнетала Эмили всю зиму.

– Если бы я только знала, буду ли я нормально ходить или останусь калекой… – говорила она Дину. – Если бы я знала,то… возможно… заставила бы себя вынести это… Но лежать здесь… постоянно раздумывая…. постоянно спрашивая себя, поправлюсь ли я когда-нибудь…

– Поправишься, – сказал Дин со свирепостью в голосе.

Эмили не знала, что она делала бы без Дина в ту зиму. Он отказался от своей обычной ежегодной зимней поездки и остался в Блэр-Уотер, чтобы иметь возможность быть рядом с ней. Он проводил с ней целые дни, читал ей вслух, беседовал с ней, ободрял ее или просто сидел рядом в прекрасном дружеском молчании. Когда он был рядом, Эмили чувствовала, что, возможно, даже сумеет мужественно переносить тяжелое увечье всю оставшуюся жизнь… Но в долгие вечера, когда из-за боли невозможно было думать ни о чем другом, перспектива остаться калекой казалась невыносимой. И даже если боль отступала, Эмили часто не спалось, и ужасные ночи, когда ветер уныло завывал под свесами крыши Молодого Месяца или гонялся по холмам за летучими снежными призраками, тянулись бесконечно. А когда она спала, ей снились сны, в которых она все время взбиралась по лестницам и никак не могла добраться до их верха, куда манил ее знакомый свист – две высокие нотки и одна низкая, а свист все удалялся и удалялся, пока она поднималась со ступеньки на ступеньку. Уж лучше было лежать без сна, чем видеть этот ужасный, повторяющийся сон. О, эти горькие ночи! Прежде у Эмили никогда не вызывал радости библейский стих, обещающий, что на небесах не будет ночей [15]15
  См. Библия, Откровение св. Иоанна, гл. 22, стих 5.


[Закрыть]. Никаких ночей? Никаких нежных сумерек, озаренных звездами? Никакого белого таинства лунного света? Никакой загадки бархатных теней и темноты? Никакого вечно изумляющего чуда рассвета? Ночь всегда казалась такой же прекрасной, как день, и без нее не могло быть полным даже райское блаженство.

Но теперь в эти ужасные недели боли и страха Эмили разделяла надежду патмосского пророка [16]16
  Патмосский провидец – св. Иоанн. Откровение было написано им на греческом острове Патмос, куда он был сослан императором Домицианом.


[Закрыть]. Ночь – это нечто кошмарное.

Окружающие говорили, что Эмили держится очень мужественно, сохраняет терпение и не жалуется. Но самой себе она совсем не казалась мужественной. Просто другие не знали о муках мятежного протеста, об отчаянии и трусости, скрытыми за внешним спокойствием, которого требовали гордость и сдержанность Марри. Даже Дин не знал, хотя, возможно, подозревал.

Она храбро улыбалась, когда требовалась улыбка, но никогда не смеялась. Даже обладавший незаурядным остроумием Дин не мог ее рассмешить, хотя очень старался.

– Дни смеха для меня позади, – говорила Эмили себе. И дни творчества тоже. Она никогда больше не сможет писать. «Вспышка» никогда не придет. Никакая радуга не перекроет сверкающей дугой мрак этой ужасной зимы… Родственники и знакомые постоянно заходили повидать ее. Но ей хотелось, чтобы они держались в стороне. Особенно дядя Уоллес и тетя Рут, которые были уверены, что она никогда больше не сможет ходить, и говорили ей об этом во время каждого своего визита. Впрочем, еще хуже были те посетители, которые весело уверяли, что она со временем поправится, хотя сами не верили ни одному своему слову. У нее не было никаких близких друзей, кроме Дина, Илзи и Тедди. Илзи каждую неделю присылала письма, в которых, пожалуй, слишком уж явно пыталась подбодрить Эмили. Тедди написал лишь один раз – когда впервые услышал о произошедшем с ней несчастье. Письмо было очень доброе, и тактичное, и полное искреннего сочувствия. Эмили показалось, что такое письмо мог бы написать любой дружелюбный знакомый, и она не ответила, хотя Тедди просил регулярно сообщать ему о том, как идет ее выздоровление. Больше писем не было. Не оставалось никого – кроме Дина. Он никогда не подводил ее… никогда ее не подведет. Она все больше тянулась к нему в эти бесконечные дни бурь и мрака. В ту зиму боли она казалась себе настолько постаревшей и умудренной опытом, что они наконец были на равных. Без него жизнь казалась мрачной, серой пустыней, лишенной красок и музыки. Когда он приходил, пустыня, по меньшей мере на время, расцветала как роза радости, и тысячи цветов фантазии, надежд и иллюзий украшали ее своими гирляндами.

II

Когда пришла весна, Эмили поправилась… Поправилась так неожиданно и быстро, что даже самый оптимистичный из трех докторов был изумлен. Правда, несколько недель ей пришлось хромать с костылем, но настало время, когда она смогла обходиться без него, смогла ходить одна по саду и смотреть на прекрасный мир влюбленными глазами, которые никак не могли наглядеться… О, как вновь стала хороша жизнь! Как приятно было чувствовать под ногами зеленую упругую почву! Эмили оставила боль и страх позади, как сброшенное одеяние, и испытывала радость… нет, не настоящую радость, но чувство, что возможно, со временем она снова испытает настоящую радость.

Пожалуй, даже стоило перенести болезнь, чтобы потом насладиться ощущением возвращающегося здоровья и благополучия в чудесное утро, когда с моря через длинные зеленые поля дует морской ветер. Нет на земле ничего лучше морского ветра. Жизнь могла, в некоторых отношениях, казаться разбитой, все в ней могло измениться или исчезнуть, но анютины глазки и облака на закате были по-прежнему прекрасны. Эмили вновь ощущала прежнее удовольствие от того, что просто существует на свете.

– Истинно «сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце» [17]17
  См. Библия, Екклесиаст, гл. 11, стих 7.


[Закрыть], – цитировала она мечтательно.

Она снова стала смеяться. В первый день, когда в Молодом Месяце снова услышали смех Эмили, Лора Марри, чьи волоса из пепельных стали в ту зиму снежно-белыми, пошла в свою комнату и опустилась на колени у постели, чтобы возблагодарить Господа. А пока она стояла там на коленях, Эмили беседовала с Дином о Боге в саду, на который опускались наикрасивейшие весенние сумерки, какие только можно вообразить, и посреди неба появился узкий серпик месяца.

– Прошлой зимой бывали минуты, когда мне казалось, что Бог меня ненавидит. Но теперь я снова уверена, что Он меня любит, – сказала Эмили мягко.

– Вполне уверена? – сухо переспросил Дин. – На мойвзгляд, мы интересны Богу, но Он не испытывает к нам любви. Он с удовольствием наблюдает за нами. Возможно, Его забавляет то, как мы здесь корчимся в муках.

– Что за кошмарное представление о Боге! – содрогнулась Эмили. – Не может быть, чтобы вы действительно верили в это, Дин.

– Почему нет?

– Потому что тогда Он был бы хуже дьявола… Бог, думающий только о том, как бы развлечься, не имел бы даже того оправдания, которым для дьявола является его ненависть к нам.

– Кто терзал тебя всю зиму телесной болью и душевным страданием? – спросил Дин.

– Не Бог. А Бог… послал мне вас, – произнесла Эмили медленно. Она не смотрела на него, ее лицо было поднято к Трем Принцессам в их чудной майской красе… Нежное, все еще бледное от пережитого за зиму, бело-розовое лицо на великолепном фоне июньского снега высокой спиреи, гордости кузена Джимми. – Дин, как я смогу отблагодарить вас за все, что вы сделали для меня, за все, чем вы были для меня с прошлого октября? Мне никогда не выразить мою благодарность в словах. Но я хочу, чтобы вы знали о моих чувствах.

– Я всего лишь ухватился за удачную возможность: для меня было огромным счастьем что-то сделать для тебя, Звезда, чем-то помочь тебе… Увидеть, как ты в своих страданиях обращаешься ко мне, чтобы я дал тебе то, что только я могу дать… то, чему я сам научился за годы моего одиночества. И каким счастьем для меня было позволить себе мечтать о невозможном, о том, чему, как я знал, никогда не осуществиться…

Эмили слегка содрогнулась. Но к чему колебаться, зачем откладывать то, на что она уже решилась?

– Вы уверены, Дин, – сказала она негромко, – что ваша мечта… не может осуществиться?