Текст книги "Эмили из Молодого Месяца. Искания"

Автор книги: Люси Монтгомери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

II

А потом имела место досадная история с любительским спектаклем в Шрузбури. Постановка была описана в самом язвительном и оскорбительном тоне в одной из шарлоттаунских газет. Жители Шрузбури возлагали вину за это на Эмили Берд Старр. Кто еще, вопрошали они, способен писать с таким дьявольским остроумием и сарказмом? Всем было известно, что Эмили Берд Старр так и не простила жителей Шрузбури за то, что они поверили россказням о событиях, произошедших в одну снежную ночь в старом доме Джона Шоу [11]11
  См. «Эмили из Молодого Месяца. Восхождение», гл. 20–21.


[Закрыть]. Вероятно, она выбрала такой способ расквитаться со шрузбурцами. И разве это не в духе Марри? Носить в душе годами тайную обиду, пока не подвернется удобный случай отомстить. Напрасно Эмили протестовала, заявляя о своей невиновности. Выяснить, кто написал ту заметку, так и не удалось, и авторство продолжали приписывать Эмили до конца ее дней.

Но в одном отношении произошедшее оказалось ей на руку. Ее стали приглашать на все без исключения светские мероприятия в Шрузбури. Люди боялись, как бы она, обидевшись на то, что о ней забыли, «не расписала их потом в газетах». Эмили не могла поспеть везде, ведь Шрузбури был в семи милях от Блэр-Уотер. Однако она посетила обед с танцами у миссис Никл и потом целых шесть недель пребывала в полной уверенности, что это событие изменило ход всего ее существования.

В тот вечер «Эмили в зеркале» выглядела великолепно. На ней было платье, о котором она мечтала несколько лет и на которое – к ужасу ее теток – потратила все, что получила за один из своих рассказов. Переливчатый шелк – голубой при одном освещении, серебристый при другом – и дымка кружев. Она вспомнила, как Тедди однажды сказал, что, когда у нее будет такое платье, он изобразит ее в нем в образе Девы льдов [12]12
  «Дева льдов» – сказка датского писателя Г. X. Андерсена (1805–1875).


[Закрыть].

За столом ее соседом справа был мужчина, произносивший на протяжении всего обеда «шутливые спичи», от которых у нее возникло лишь желание догадаться, для чего добрый Бог вообще отправляет подобных людей в наш мир.

Но ее сосед слева! Говорил он мало, зато как смотрел! Эмили нашла, что мужчина, чьи глаза говорят больше, чем уста, очень привлекателен. Но он все же сказал ей, что в своем шелковом платье она выглядит «как луч луны в голубую летнюю ночь». Думаю, именно эта фраза «прикончила» Эмили – «прострелила ее прямо в сердце», как несчастного маленького утенка в детском стишке. Она была беспомощна перед очарованием удачно составленной фразы. Так что, прежде чем вечер завершился, Эмили впервые в жизни влюбилась. Это была наибезумнейшая и наиромантичнейшая любовь – «любовь, о которой мечтают поэты», как написала она в своем дневнике. Молодой человек (имя у него было тоже очень красивое и романтичное) Эймер Винсент также безумно влюбился в нее, как она в него. Он посещал Молодой Месяц буквально каждый день. И как красиво он ухаживал за своей избранницей! Его манера обращаться к ней «дорогая леди» совершенно заворожила Эмили. После того как он, с восхищением глядя на ее руки, заметил, что «красивая рука всегда была одним из главных достоинств красивой женщины», Эмили, вернувшись вечером к себе в комнату, поцеловала свои пальцы – так как их ласкали егоглаза. А после того как он восторженно назвал ее «существом, сотканным из тумана и пламени», она весь вечер «туманилась и пламенела», бродя в сумерках по Молодому Месяцу, пока тетя Элизабет невзначай не «погасила» ее, попросив зажарить пончики для кузена Джимми… Когда Эймер Винсент сказал ей, что она «как опал – сердце из огня и пурпура под молочно-белой оболочкой», она задумалась: неужели вся жизнь будет чередой таких восторгов?

«И как это я когда-то могла воображать, будто влюблена в Тедди Кента!» – качала она головой, удивляясь себе самой.

Она забросила свою литературную деятельность и попросила у тети Элизабет разрешения использовать в качестве сундука для приданого старый синий ящик, стоявший на чердаке. Тетя Элизабет любезно согласилась. Происхождение нового поклонника было подробно изучено и найдено безупречным. Хорошая семья, хорошее общественное положение, хорошая профессия. Все предзнаменования были благоприятными.

III

А затем случилась нечто поистине ужасное.

Эмили разлюбила – так же внезапно, как влюбилась. Один день она была влюблена, а на следующий уже нет. Вот и все.

Эмили была поражена ужасом. Она не могла этому поверить. Она пыталась притвориться, что по-прежнему околдована, пыталась трепетать, и мечтать, и краснеть. Но не было никакого трепета, никакого румянца. Ее темноглазый возлюбленный – и как это она никогда не замечала прежде, что глаза у него точь-в-точь как у коровы? – наводил на нее скуку. Да-да, ужасную скуку. Однажды вечером она зевнула прямо посреди одной из его изысканных фраз. У него просто не было за душой ничего кроме изысканных фраз. И к этому нечего было добавить.

Ей было так стыдно, что она почти захворала. Жители Блэр-Уотер предполагали, что это он бросил бедняжку и жалели ее. Тетки, знавшие, что все было как раз наоборот, досадовали и осуждали Эмили.

– Непостоянна… непостоянна… как все Старры, – с горечью повторяла тетя Элизабет.

У Эмили не хватало духу оправдываться. Она считала, что заслуживает упреков и осуждения. Возможно, она действительно была непостоянной. Да, скорее всего, тетя Элизабет права. Как могло такое великолепное пламя угаснуть так быстро, оставив лишь жалкую кучку золы? А ведь ни искры не осталось. Даже никаких романтических воспоминаний. Эмили с яростью вычеркнула из своего дневника фразу «любовь, о которой мечтают поэты».

Долгое время после этой истории она была по-настоящему несчастна. Неужели она совершенно неспособна на глубокие чувства? Неужели она такое поверхностное существо, что в случае с ней даже любовь – семена, падающие на каменистую почву, о которых говорится в бессмертной притче? [13]13
  См. Библия, Евангелие от Матфея, гл. 13, стихи 3–8; Евангелие от Марка, гл. 4, стихи 14–20, Евангелие от Луки, гл. 8, стихи 5–8.


[Закрыть]Она знала, что у других девушек бывают такие глупые, бурные, непродолжительные романы, но никогда не предполагала, что такой будет у нее, что такой можетбыть у нее. Увлечься вот так – красивым лицом, сладкозвучным голосом, большими темными глазами и умением красиво говорить! Короче, Эмили чувствовала, что поставила себя в наиглупейшее положение, а такого гордость Марри вынести не может.

И – что еще хуже – через полгода этот молодой человек женился на какой-то шрузбурской девушке. Не то чтобы для Эмили имело какое-то значение, на ком он женился или как быстро. Но все свидетельствовало о том, что егоромантический пыл был тоже лишь поверхностным – отчего их глупый роман стал казаться еще более унизительным. Эндрю тоже утешился очень быстро. И Перри Миллер не зачах от горя. И Тедди забыл ее. Неужели она действительно неспособна внушить мужчине глубокую и неизменную страсть? Правда, был Дин. Но даже Дин спокойно уезжал каждую зиму, позволяя новым поклонникам завоевывать ее сердце.

– Неужели я действительно поверхностное существо? – спрашивала себя бедная Эмили с глубоким горьким чувством.

Она снова, с тайной радостью в душе, взялась за перо. Однако довольно долго любовные сюжеты в ее рассказах имели изрядный привкус цинизма и мизантропии.

Глава 6

I

Во время летних каникул домой на короткое время приехали Тедди Кент и Илзи Бернли. За творческие успехи Тедди получил стипендию, что означало два года учебы в Париже, и через две недели ему предстояло отплыть в Европу. Он кратко сообщил эту новость Эмили в одном из своих писем, и она поздравила его, как могла бы поздравить сестра или друг. Ни в его, ни в ее письме не было упоминания ни о золоте радуги, ни о Веге из созвездия Лиры. Однако Эмили нетерпеливо ждала его приезда – ждала с печальной, робкой надеждой, которой нельзя было заглушить. Быть может… смела ли она надеяться на это?., когда они снова встретятся лицом к лицу в знакомых с детства лесах, где так часто гуляли вместе, эта холодность, которая возникла таким необъяснимым образом между ними, исчезнет, как исчезает морской туман, когда над заливом встает солнце. Без сомнения, у Тедди, как и у нее, были свои псевдолюбовные истории. Но когда он приедет, когда они посмотрят в глаза друг другу, когда она услышит его сигнальный свист в роще Надменного Джона…

Но она так и не услышала этот свист… Вечером того дня, когда, как ей было известно, Тедди ожидали дома, она в своем новом платье из зеленовато-голубого шифона прогуливалась в саду среди парчовых ночных бабочек и внимательно прислушивалась. Зов каждой малиновки заставлял кровь жарко приливать к щекам, а сердце отчаянно биться. Потом из росистого сумрака вышла тетя Лора.

– Тедди и Илзи здесь, – сказала она.

Во внушительную, великолепную парадную гостиную Молодого Месяца, Эмили вошла бледной, величественной, надменной. Илзи налетела на нее со своими бурными, как прежде, выражениями любви, но в рукопожатии Тедди были холодность и отчужденность, почти равнявшиеся тем, с которыми Эмили подала ему руку. Тедди? О, нет, конечно нет. Фредерик Кент, будущий академик Королевской Академии художеств. Что осталось от прежнего Тедди в этом стройном, элегантном, утонченном молодом мужчине с равнодушным взглядом и чопорными манерами, наводящими на мысль о том, что он навсегда оставил в прошлом пустое ребячество, включая глупые мальчишеские мечты и ничтожных маленьких деревенских девочек, с которыми играл в детстве?

Делая подобные выводы, Эмили была ужасно несправедлива к Тедди. Но расположение духа, в котором она находилась в ту минуту, не позволяло ей отнестись справедливо к кому бы то ни было. На это неспособна ни одна девушка, только что выставившая себя дурой. А Эмили чувствовала, что именно это она и сделала… сделала снова. Романтично бродить в сумраке сада – да еще и нарядившись в зеленовато-голубое платье – и ожидать условного знака от поклонника, который совершенно забыл о ней… или помнил ее только как бывшую школьную подружку, к которой как полагается, весьма прилично и любезно зашел с визитом. Что ж, хвала небесам, Тедди не знает, как нелепо она себя повела. Она приложит все усилия, чтобы он никогда не догадался об этом. Кто мог держаться более дружелюбно и отстраненно, чем гордая Марри из Молодого Месяца? Эмили льстила себя надеждой, что держится восхитительно: так любезно и официально, словно беседует с совершенно незнакомым человеком. Последовали новые поздравления с его блестящими успехами (при полном отсутствии настоящего интереса к этим успехам), аккуратно сформулированные, вежливые вопросы о егоработе с ее стороны и столь же аккуратно сформулированные, вежливые вопросы о ееработе с его стороны. Она видела некоторые из егорисунков в журналах. Он читал некоторые из еерассказов. Они продолжали в том же духе, и пропасть между ними становилась шире с каждым мгновением. Никогда еще Эмили не чувствовала себя так далеко от Тедди. Почти с ужасом она была вынуждена признать, что он совершенно изменился за эти два года отсутствия. Беседа оказалась бы ужасно неприятной, если бы не звонкоголосая Илзи, которая болтала с беззаботным оживлением, строя планы на предстоящие две недели веселых развлечений, задавая сотни вопросов – все та же милая сумасбродка, кипящая весельем. Одета она была со всем своим прежним великолепным пренебрежением к правилам «хорошего вкуса»: невероятное платье, представлявшее собой нечто неописуемое зеленовато-желтого цвета, большой розовый пион, приколотый талии, и другой такой же на плече, на голове ярко-зеленая шляпа с венком из розовых цветочков, а в ушах огромные, покачивающиеся жемчужные кольца. Это был весьма экзотический наряд. Никто, кроме Илзи, не мог носить его с успехом. А она выглядела в нем, как воплощение тысяч тропических весен – необычная, дерзкая, красивая. До чего красивая! Эмили с болью заново осознала красоту своей подруги. Это была боль не зависти, но горького унижения. Рядом с золотым блеском волос Илзи, с сиянием ее янтарных глаз и алой, как роза прелестью щек, она, Эмили, должно быть, выглядела бледной, невзрачной и незначительной. Разумеется, Тедди влюблен в Илзи. Он сначала зашел именно к Илзи, гулял с Илзи, пока Эмили ждала его в саду. Что ж, какое это имеет значение? Почему это должно иметь значение? Она, Эмили, будет держаться с ними так же дружественно, как всегда! И она строго следовала своему решению. Держалась дружественно – да еще как дружественно! Но когда Тедди и Илзи ушли по старой Завтрашней Дороге, ушли вместе, ушли смеясь и поддразнивая друг друга, Эмили поднялась в свою комнату и заперла дверь на замок. Никто больше не видел ее до следующего утра.

II

За этой первой встречей последовали две недели буйного веселья, которое запланировала Илзи. Пикников, танцев и прочих развлечений было в избытке. Светское общество Шрузбури решило, что подающий надежды молодой художник – весьма интересный персонаж, и соответственно окружило его вниманием. Это был истинный вихрь веселья, и Эмили закружилась в нем вместе с другими. Не было ножек, которые порхали бы во время танцев легче, чем ее ножки, не было голоса живее и веселее, чем ее голос, но она постоянно ощущала в груди горящий уголь вместо сердца – как у несчастного духа в истории о привидениях, которую она однажды читала. И где-то в самой глубине души, под поверхностной гордостью, под скрытой болью, было то чувство удовлетворения и покоя, которое всегда приходило к ней, когда Тедди был рядом. Однако она очень заботилась о том, чтобы не остаться наедине с Тедди, которого явно нельзя было обвинить в попытках заманить ее куда-нибудь, где они остались бы вдвоем. Его имя постоянно упоминали вместе с именем Илзи, и оба они принимали все поддразнивания так спокойно, что складывалось впечатление, будто «у них все уже решено». Эмили обиженно думала, что Илзи, пожалуй, могла бы сказать ей, если это действительно так. Но Илзи, хотя и рассказывала немало историй об отвергнутых поклонниках, чьи страдания, похоже, лежали на ее совести весьма легким грузом, никогда не упоминала о Тедди – и Эмили страдала, придавая этому факту особое значение. Как-то раз Илзи спросила о Перри Миллере: она пожелала узнать, остался ли он все таким же ослом, и рассмеялась, выслушав гневное выступление Эмили в его защиту.

– Ну да, когда-нибудь он, без сомнения, станет премьер-министром, – согласилась Илзи с презрением в голосе. – Он будет работать как проклятый, и застенчивость никогда не помешает ему упустить ни единого шанса преуспеть в этом мире, но разве не будет от него вечно нести запахом селедочных бочек Стоувпайптауна?

Перри один раз явился в Блэр-Уотер, чтобы повидаться с Илзи, но слишком самодовольно похвалялся своими успехами и услышал от нее столько уничижительных замечаний, что больше уже не приезжал. В целом эти две недели показались Эмили чем-то вроде ночного кошмара, так что она вздохнула с подлинным облегчением, когда для Тедди пришло время уезжать. Он собирался добраться до Галифакса на корабле, чтобы иметь возможность сделать несколько морских зарисовок для одного из журналов, и в час перед отливом, когда «Мира Ли» бросила якорь у пристани Стоувпайптауна, зашел, чтобы попрощаться. Он не привел с собой Илзи – только потому, как полагала Эмили, что Илзи гостила у родственников в Шарлоттауне, – но в Молодом Месяце в тот день присутствовал Дин Прист, так что никакого пугающего одиночества вдвоем быть не могло. Дин постепенно отвоевывал свои прежние позиции близкого друга после двух недель бурного веселья, принять участие в котором не мог. Дин не ходил на танцы и пикники на берегу моря, но тем не менее всегда незримо присутствовал где-то на заднем плане – как хорошо чувствовали все заинтересованные лица. В этот вечер он стоял в саду рядом с Эмили, и во всем его облике было нечто победное и властное, не ускользнувшее от внимания Тедди. Дин, который никогда не заблуждался и не принимал веселье за счастье, на протяжении этих двух недель видел яснее, чем другие ту маленькую драму, что разыгралась в Блэр-Уотер, и теперь, при закрытии занавеса чувствовал, что вполне удовлетворен ее концом. Давний, призрачный, детский роман между Тедди Кентом из Пижмового Холма и Эмили из Молодого Месяца, наконец завершился. И неважно, имел ли тот роман какое-то существенное значение или совсем никакого – отныне Дин уже не числил Тедди среди своих соперников.

Расставание Эмили и Тедди сопровождалось с сердечным рукопожатием и взаимными добрыми напутствиями, какими обычно обмениваются старые школьные друзья, искренне желающие друг другу добра, но не слишком заинтересованные в успехах друг друга.

«Процветай – и плевать на тебя», – как частенько говаривал кто-то из старых Марри.

Тедди удалился с большим тактом. У него был настоящий талант уходить артистично, но на этот раз, уходя, он ни разу не оглянулся. Эмили тут же обернулась к Дину и возобновила разговор, прерванный приходом Тедди. Опущенные ресницы надежно скрывали ее глаза, так что даже Дин – с его поистине сверхъестественной способностью читать ее мысли – не мог… не должен был угадать… Что? Что тут было угадывать? Ничего, абсолютно ничего. Однако Эмили не поднимала ресниц.

Когда полчаса спустя Дин, которому надо было в тот вечер повидаться еще с кем-то из знакомых, ушел, она еще некоторое время неспешно расхаживала взад и вперед среди золота примул – само воплощение, судя по внешним признакам, безмятежной девичьей задумчивости.

«Наверняка придумывает сюжет, – с восхищением подумал кузен Джимми, мельком увидев ее из кухонного окна. – Ума не приложу, как она это делает».

III

Возможно, Эмили действительно придумывала сюжет. Но когда вечерние тени сгустились, она прошла мимо мечтательно-спокойных старых водосборов, выскользнула из сада, зашагала по Вчерашней Дороге, через зеленое пастбище, мимо домов Блэр-Уотер, на холм, мимо Разочарованного Дома, через густую еловую рощу. С мыса, из-за купы серебристых березок, открывался широкий вид на гавань, пылающую в сиреневом и розовом блеске заката. Эмили добралась туда немного запыхавшаяся. Под конец она почти бежала. Неужели она опоздает? Ох, что если она опоздает?

«Мира Ли» под всеми парусами выходила из гавани – корабль-мечта в великолепии заката, на фоне пурпурных мысов и отдаленных, сказочных, туманных берегов. Эмили стояла и следила за кораблем, пока он не миновал гряду дюн и не вышел в залив. Стояла и следила, пока паруса не слились вдали с голубой дымкой опускающейся ночи. Стояла и следила, ощущая лишь ужасное желание еще раз увидеть Тедди… только еще один раз… чтобы сказать прощальные слова так, как их следовало сказать.

Тедди уплыл. В другой мир. Не было видно никакой радуги. И чем была Вега из созвездия Лиры, как не всего лишь одним из многочисленных солнц, крутящихся и пылающих в невероятной дали?

Эмили упала в траву и лежала там, рыдая в холодном свете луны, который неожиданно сменил дружелюбные сумерки.

К ее мучительному страданию примешивалось недоверие. Такого просто не могло быть! Тедди не мог уехать лишь с этим бездушным, холодным, вежливым прощанием. После стольких лет дружбы, если уж никаких других чувств у него к ней не было… Ох, как сможет она вообще пережить третий час предстоящей ночи?

– Я безнадежная дура, – прошептала она горячо. – Он забыл. Я для него ничего не значу. И я заслуживаю этого. Разве я сама не забыла его в те безумные дни, когда воображала, будто влюблена в Эймера Винсента? Конечно, кто-то обо всем рассказал ему. Из-за того нелепого романа я потеряла возможность добиться подлинного счастья. Где моя гордость? Плакать из-за мужчины, который забыл меня. Но… но… так отрадно поплакать после этих отвратительных двух недель, когда приходилось только смеяться.

IV

После отъезда Тедди Эмили с головой ушла в творчество. Все долгие летние дни и короткие ночи она лихорадочно писала, и фиолетовые тени под ее глазами становились все темнее, а розовый румянец на щеках все слабее. Тетя Элизабет считала, что племянница убивает себя работой и впервые примирилась с ее близкой дружбой с Кривобоком Пристом, так как он по меньшей мере ухитрялся по вечерам отрывать Эмили от ее письменного стола ради прогулок и бесед на свежем воздухе. В то лето Эмили выплатила остатки своего долга дяде Уоллесу и тете Рут за счет своей «халтуры».

Но писала она не только «халтуру». Когда в третьем часу первой после отъезда Тедди ночи она лежала в постели без сна, мучительно страдая от одиночества, ей припомнилась другая ночь: бурная зимняя ночь, которую они – Эмили, Илзи, Перри и Тедди, – застигнутые на дороге в Дерри-Понд ужасной метелью, провели в старом доме Джона Шоу. Она вспомнила последовавший за этим скандал и все свои страдания, вспомнила и то, с каким восторгом сочиняла в ту ночь рассказ, идея которого вспыхнула в ее уме после того, как она услышала веселую, многозначительную фразу Тедди.

По меньшей мере тогда она сочла ее многозначительной. Ну, что прошло, то прошло… Но не осталось ли где-то сюжета той истории? Ведь, кажется, на следующий день она записала план той очаровательной, причудливой сказки в одну из «книжек от Джимми». Эмили вскочила с кровати в призрачном свете летней лунной ночи, торопливо зажгла одну из знаменитых свечей Молодого Месяца и принялась рыться в кипе старых «книжек от Джимми». Да, вот этот сюжет. «Продавец снов».Эмили присела на корточки и прочитала его целиком. Он был великолепен и снова захватил ее воображение, вызвав прилив творческих сил. Она напишет на его основе целую книгу, она начнет сию же минуту. Накинув халат на обнаженные белые плечи, чтобы защитить их от прохлады, которую нес с залива легкий ночной ветерок, она села у открытого окна и начала писать. Все остальное было забыто – по меньшей мере на время, – осталась лишь возвышенная, всеобъемлющая радость творчества.

Тедди стал лишь смутным воспоминанием, любовь – задутой свечой. Ничто не имело значения, кроме ее повествования. Характеры оживали под ее пером, толпились в ее сознании, яркие, притягательные, требовательные. Остроумие, слезы и смех струились из ее пера. Она жила и дышала в другом мире и, вернувшись назад в Молодой Месяц только на рассвете, обнаружила, что лампа догорела, а стол завален страницами рукописи. Первые четыре главы ее книги! Еекниги! Какое волшебство, и восторг, и благоговение, и недоверчивое удивление были в этой мысли.

Несколько недель Эмили, казалось, по-настоящему жила только тогда, когда писала свою книгу. Дин в эти дни находил ее необычно восторженной, отстраненной, рассеянной, ушедшей в себя. Ее разговоры были скучны – настолько, насколько такое было возможно для Эмили, – и пока ее телесная оболочка сидела или прогуливалась рядом с ним, ее душа пребывала… где? В каких-то неведомых сферах, куда он, даже если бы постарался, не смог бы последовать за ней. Она ускользнула от него.