Текст книги "Рыцари и Дамы Беларуси"

Автор книги: Людміла Рублеўская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

ЛИТВИН С КОЛЫМСКОЙ ЗАИМКИ
ИВАН ЧЕРСКИЙ

(1845–1892)

На берегу реки Колымы умирал человек.

Он давно был к этому готов, смерть не раз приближалась на расстояние удара… Ему вообще очень повезло, что смог дожить до 47 лет, в то время как столько друзей, юных повстанцев, легли в землю – кто в родную, кто в эту, сибирскую… Повезло, что смог столько совершить в жизни, хотя ему не дали ни получить нормальное образование, ни путешествовать туда, куда хотелось… Его уделом стала Сибирь, климат которой медленно убивал его.

Повезло и в том, что он, бесправный ссыльный, встретил любовь, создал семью… И теперь они были рядом – жена, преданная помощница, и двенадцатилетний сын Саша, записывающий под диктовку слова отца, у которого уже выпадает из рук карандаш.

Да, он чувствовал, что, возможно, едет умирать в эту последнюю экспедицию на Колыму, знал, что чахотка может обостриться… Но, наверное, такая смерть была ему милее, чем медленное угасание в столице империи. Не зря он так упорно стремился сюда, несмотря на предупреждения докторов.

Но смерть не должна стать помехой.

И умирающий составляет письмо в Императорскую академию наук и распоряжение: экспедицию надлежит продолжить, как и планировалось, до НижнеКолымска, руководство возьмет на себя вдова, Мавра Павловна Черская.

На распоряжении дата: 25 мая 1891 года. И подпись: Иван Черский.

Ивану Черскому предстояло прожить еще месяц, увидеть, как ломается лед на суровой сибирской реке, и умереть на корабле, в притоке реки Колымы с характерным названием Прорва. И вспоминать, вспоминать родную Беларусь…

И оставить запись: «Тут умирает литвин…»

На самом деле Черского звали Ян Станислав Франц. Родился он в имении Сволна Дриссенского уезда Витебской губернии, в семье шляхтича Доминика Черского герба «Равич». На этом гербе изображена дева, сидящая на медведе. Согласно древней легенде, один английский король оставил свое недвижимое имущество и корону сыну, а все движимое имущество – дочери. Сын решил обойти завещание и впустил в спальню к сестре часть ее наследства – любимого медведя покойного короля. Однако принцесса укротила зверя и выехала из спальни на его спине. Девиз герба: «превращение Конфузии в Викторию», то есть поражения – в победу.

Ян Черский герба «Равич» родился в 1845 году таким слабеньким, что его крестили не в костеле, а дома. А через десять лет умер отец. Яна и его старшую сестру Михалину поднимала на ноги мать, Ксения из Кононов. Дети получили хорошее домашнее образование. Ян играл на фортепиано, неплохо рисовал, знал несколько иностранных языков. Потом отправился в Виленскую гимназию, затем – в Шляхетский институт. Настроения там были самые революционные. И когда вспыхнуло восстание 1863 года, 18летний Ян надел инсургентский мундир. Причем он был сторонником «ЛiтоўскаБеларускага Чырвонага Жонду» – наиболее радикальной группировки, возглавляемой Кастусём Калиновским.

Разгром восстания стал культурной катастрофой для Беларуси. Тысячи и тысячи талантливых, образованных молодых людей оказались за пределами родины, став знаменитыми учеными, общественными деятелями в других странах… Ян Черский оказался в их числе. Хотя поначалу его судьба представлялась сломанной вовсе. Его лишили дворянства и выслали в Омск, в штрафной батальон. Бессрочная солдатская служба – за четыре недели, проведенные в повстанческом отряде… Имения Черских конфисковали, матери и сестре Яна пришлось искать убежища у друзей…

Кстати, изначально Черского должны были сослать еще дальше – в Благовещенск, он выкупил себе Омск за пять золотых монет. Шесть тысяч верст по этапу, в кандалах… Но по дороге в Омск Ян познакомился с геологом Александром Чекановским, тоже ссыльным. Общение с ним разбудило в юноше интерес к геологии. Чекановский восторженно рассказывал об Индии, куда собирался поехать с экспедицией…

Но вокруг была Сибирь.

Здесь Черскому доведется провести двадцать два года.

В Омске ждет нелегкая солдатская служба. По иронии судьбы Черскому приходится охранять так называемый Мертвый дом – страшную каторжную казарму, где за десять лет до прибытия юного ссыльного сидел Федор Достоевский.

Все свободное время юноша тратит на самообразование. Ему разрешили пользоваться библиотекой, и Черский изучает антропологию, астрономию, теорию Чарльза Дарвина… Читает по ночам при огарке свечи, прячется с книгами в заброшенной бане. Ему помогает землякссыльный, библиотекарь В. Квятковский, человек энциклопедической эрудиции. Еще одна счастливая встреча – с известным омским географом Р. Потаниным, под руководством которого Черский составляет географические карты и профили Иртыша, изучает окрестности города.

Муштра и параллельно усиленные занятия наукой приводят к болезни – Черский попадает в госпиталь. Его признают негодным к солдатской службе.

Но происходит невероятное. За несколько лет ссыльный рекрут превращается в настоящего исследователя. Когда в 1869 году в Омск приезжает академик А. Миддендорф, ему представляют самородка. Коллекция раковин пресноводных моллюсков, собранная Черским, оказалась настолько уникальной, что Миддендорф решил: нельзя дать пропасть такому таланту. Подобные люди необходимы – Сибирь мало исследована…

Ссыльного освобождают от обязательной жизни в казарме. Но поступить в Казанский университет не разрешают и жить в европейской части России – тоже. Наконец с помощью академика Миддендорфа Черский получает возможность переехать в Иркутск и становится писарем, библиотекарем и консерватором музея Сибирского отдела Географического общества. Весной 1873 года он возглавляет научную экспедицию на Нижнюю Тунгуску и Оленёк, ему поручают провести детальные геологические исследования районов Восточных Саян… Карта, составленная Черским, производит фурор на форуме в Венеции. Но настоящую славу приносят исследования озера Байкал. На ссыльного ученого сыплется дождь наград: малая серебряная и малая золотая медали Географического общества, золотая медаль имени Ф. П. Литке…

В Иркутске случается еще одна счастливая встреча. У хозяйки квартиры, которую снимает Ян Черский, две дочери – Оленька и Мавра. Молодой квартирант учит девочек грамоте. Мавра оказалась особенно любознательной… Простая девочка из Сибири, она смотрела на ученого квартиранта, худощавого высокого блондина в очках, как на принца… Он был старше ее на пятнадцать лет. Как писали, «из этой девушки православной веры, которая еле умела читать и писать, Черский вскоре смог „создать“ натуралистку с выдающимися способностями к наблюдению и умению делать научные выводы».

В 1878 году Мавра и Ян поженились, через год у них родился сын Александр. Мавра Павловна сопровождала мужа в экспедициях, помогала в исследованиях. Не все было гладко… Както во время большого пожара сгорел дом Черских в Иркутске. Других политзаключенных освободили, а за Яном начали усиленно следить: состоялось покушение на императора Александра II, а Черский – «чырвонажондавец»… Ухудшилось и его самочувствие, какоето время он был вынужден работать в молочной лавке, зарабатывать на жизнь, рисуя портреты…

Академия наук наконецто добилась для Черского права свободного передвижения. Он приехал с семьей в СанктПетербург. Его ждали слава и популярность. Но, по мнению биографов, в городе ему было «душно». До академии дошли слухи, что в Сибири в очередной раз нашли труп мамонта. Как эти животные туда попадали?

Тогдато Черский и напросился в свою последнюю экспедицию. Незадолго до этого удалось навестить Беларусь. И за полярный круг его сопровождал еще один родственник – сын сестры Михалины Г. Дуглас.

…Черского похоронили на левом берегу Колымы. Мавра Павловна продолжила экспедицию. Затем доставила исследовательские материалы в Иркутск, коллекции и записи мужа передала в Петербурге Семену ТяньШаньскому.

Картами, составленными Черским, пользовались вплоть до 1950х годов. Его именем названы поселок Черский на Колыме в Якутии, два горных хребта в Сибири, берег на озере Байкал в Баргузинском заповеднике и берег реки Иртыш и другие объекты. Имя Черского носят Иркутское товарищество белорусской культуры и проезд в Москве. О нем написаны книги… В 1962 м, например, вышел том авторства А. И. АлданаСеменова в знаменитой серии ЖЗЛ.

Но так ли безоблачно «посмертное существование»? Когда Мавра Черская после смерти мужа оказалась в СанктПетербурге, для нее и сына провели сбор средств. Но Черская отказалась от пожертвований, попросив передать их для помощи учащейся молодежи. Академия выхлопотала вдове небольшую пенсию. На нее Мавра Павловна отдала сына в петербургскую гимназию, а сама переехала в Витебск. Там удалось купить участок земли с разрушенными домами. Постепенно отстроив их с помощью глухого родственника мужа и взяв кредит, Мавра Павловна выменяла фольварк Казимирово в Оршанском уезде.

И тут грянула революция. 23 сентября 1919 года был подписан декрет «Об обязательной регистрации бывших помещиков, капиталистов и лиц, занимавших ответственные посты в царском и буржуазном строе». В список помещиков попала и Мавра Павловна. Ей пришлось доказывать свои заслуги и заслуги мужа… Фольварк отняли, оставив «трудовую норму». Только в 1930 году президиум ЦИК БССР принял решение восстановить М. Черскую в избирательных правах и праве на пенсию. Но самое страшное, что случилось: в 1921 году сын Александр был убит на Командорских островах, где работал директором зверофермы. Тайна его смерти до сих пор не раскрыта.

В 1935 году Мавра Черская с невесткой и внуком переехала в РостовнаДону. Там воспитанница великого ученого, несмотря на возраст, вела кружки юных любителей географии, читала лекции, занималась географическими фондами музея. Умерла она в 1940 году в доме престарелых ученых в Таганроге.

В СИЯНЬЕ КРАСНОГО КОСТЕЛА
ЭДВАРД ВОЙНИЛОВИЧ

(1847–1928)

«Не прышэлец нi з Усходу, нi з Захаду, а з таго люду, што радзiмую зямлю беларускую сахой рэзаў». Это строки из воспоминаний человека, которого Столыпин называл «минским Бисмарком». Да-да, среди белорусов были не только «паны сахi i касы», но и паны вполне реальные, олигархи и бизнесмены, как мы бы сегодня сказали. Род Войниловичей, записывающих в предки воина XIV века Войнилу, был знаменит и богат… Представитель его в десятом колене Эдвард Войнилович соединял в себе кровь трех знаменитых белорусских родов – Войниловичей, Ваньковичей и Монюшко. В своем завещании Эдвард Войнилович писал: «Род наш ни перед кем шапки не снимал. Когда почти вся шляхта былого Новогрудского воеводства копила свои богатства из крошек с радзивилловского стола и из заложников вышла в хозяева, мы ни единой пяди земли от них не взяли. Во всем обширном округе Савичи, пожалуй, единственное имение – непослерадзивилловское».

В Савичах, одном из имений Войниловичей, хранился любопытнейший родовой архив. В том числе памятная книга Vade mecum, мемуары полковника Гаврилы Войниловича, под знаменами которого служил пан Володыевский… Вспомнили «Потоп» Генрика Сенкевича и его героев? Именно из савичевского архива Сенкевич и брал необходимые ему исторические сведения.

Вот как современник Войниловича, Януш Ивашкевич, написавший предисловие к изданию его воспоминаний, вышедших в 1931 году, описывал его, председателя Минского земельного товарищества: «Большой зал Товарищества шумел, как пчелиный улей. Среди однотипных представителей Товарищества эффектно выделялось красивое лицо Председателя с великолепными усами и красивыми, умными глазами, как будто сошедшего со старинного портрета XVIII столетия, недоставало только делии (плаща, подбитого мехом) или кунтуша».

Эдвард Войнилович представлял Западные губернии в Государственной думе Российской империи, куда избирался трижды, Столыпин предлагал ему место министра сельского хозяйства. Более тридцати лет исполнял обязанности мирового судьи. Но известность его связана прежде всего с одним зданием – минским костелом Святых Сымона и Алены. Както я сравнила этот храм, который иногда называют еще и Красным костелом, с рыцарем в тяжелых средневековых латах, который стоит на страже города.

Красный костел подарил городу легенду…

…В богатой и набожной семье Эдварда и Олимпии Войниловичей жили двое детей – Сымон и Алена. Но в город пришел мор. Первым заболел и умер Сымон. Родители очень грустили о нем, тосковала и старшая сестра Алена, которой должно было исполниться девятнадцать лет. Девушка хорошо рисовала, даже продавала свои рисунки и на вырученные деньги покупала подарки для бедняков. Но вот заболела и она… Молилась, чтобы не оставить одних отца и мать… И однажды во сне ей явилась Богородица. На ладони она держала модель прекрасного храма. Небесная гостья сказала Алене, что та вскоре уйдет в мир иной. А чтобы ее родители утешились, им нужно построить такой храм. В нем родители будут ощущать, что вновь воссоединяются со своими детьми… Алена нарисовала храм и умерла. А родители построили костел Сымона и Алены. Некоторые минчане даже усматривают символику в башнях храма: якобы большая символизирует Алену, меньшая – Сымона.

А что говорят факты? Да, в основе истории храма – трагедия и вера семьи Войниловичей. Смерть двенадцатилетнего Сымона – это конец рода. Последний наследник мужского пола… Про Алену же Войнилович говорил так: «Господь сохранил мне мою дочь, достоинства характера и мышления которой были для меня явным знамением Божьего милосердия над моей головой, это не позволяло мне пасть под тяжестью апатии и сомнений».

Но «дитя его духа» Алена в 1903 году тоже умерла. Войнилович сделал запись: «С когдато сильного дерева моего рода опадала ветвь за ветвью, пока не остался один я, как ствол, приговоренный к вымиранию, как громом пораженный, которого уже ни одна весна не сможет возродить, – так хотел Бог».

Эдвард Войнилович предложил городу построить костел в память своих умерших детей с тем условием, что строительство осуществится исключительно на его личные средства, в проектирование и возведение никто не станет вмешиваться.

Войниловичу хотелось, чтобы храм одинаково сочетался и с православной, и с католической традицией, чтобы всяк, независимо от конфессии, мог в нем молиться и вспоминать Сымона и Алену. Войнилович был против конфессиональной розни. Он спонсировал постройку не только костелов, но и церквей, и синагоги в Клецке. Знал, что предки были православными, только в XVIII веке, когда проводилась политика окатоличивания шляхты, перешли к костелу.

Ему попалась на глаза иллюстрация с изображением костела в Ятросине под Познанью, построенного по проекту Т. Пайздерского. Войнилович съездил к архитектору в Варшаву… И работа началась. Правда, Пайздерский как иностранец не имел права официально производить работы – вместо него значился другой человек…

Эдвард и Олимпия Войниловичи денег на постройку храма не жалели. Специальный красный кирпич привозили из Ченстоховой, черепицу – из Влацлавки. Колонны и алтарь возводились из розового песчаника и келецкого мрамора. Похоже, средств на все задумки не хватило… Тем не менее в 1909 году на звонницу костела были подняты три колокола – «Михал», «Эдвард» и «Сымон». Костел принял под свои своды первых прихожан…

А потом грянули война и революция…

Об отношениях Эдварда Войниловича с белорусским возрожденческим движением говорят разное… Были попытки представить его исключительно как польского патриота, относящегося к Краю, то бишь Беларуси как части Польши. Войнилович действительно воспитывался в среде польского патриотизма: мать всегда внушала ему, что отдать жизнь за родину – высшая честь. В Слуцкой гимназии вместе с одноклассниками по ночам изготовлял из старых напильников, пилочек для ногтей кинжалы и пики, ученики носили заколки с белым орлом в галстуках и запонки с изображением Костюшко и Замойского. Пришлось совсем юным в отсутствие родителей пережить наезд жандармов, которые собрались секвестрировать их имение… С другой стороны, как человек от природы умный и справедливый, Войнилович на всю жизнь усвоил, что такое так называемое «прогрессивное общественное мнение». Он видел, как «пальму первенства в общественных заслугах отдавали агитаторам и демонстрантам, а людей, более глубоко мыслящих и далеко вперед смотрящих, чем эмиссары „Народного правления“, ставили к столбу общественного порицания». Войниловича возмущало, что «борцы за патриотическую чистоту» разбивали окна графу Эмерику Чапскому, ставшему директором лесного департамента, а Ежи Могильницкому, сосланному впоследствии на каторгу, «не давали покоя „создатели общественного мнения“, которые и в дальнейшем распивали чаи с баранками во время конфискации его имения».

Когда Эдвард Войнилович стал членом Государственного совета от Минской губернии, советником губернского земства, депутатом Госдумы, статским советником и частым гостем царских приемов с целым набором имперских наград, ему тоже пришлось наслушаться о своем коллаборационизме. Но он всегда ставил условие: никаких указок ни из Петербурга, ни из Варшавы. Только собственные принципы.

С другой стороны, Эдвард Войнилович поддержал создание Белорусской Народной Республики, участвовал в заседаниях ее правительства. «Валодаючы беларускай мовай гэтак жа добра, як i польскай, i стала ўжываючы яе ў стасунках з вясковымi працаўнiкамi ў сваёй гаспадарцы, я некалькi дзесяцiгоддзяў падтрымлiваў сталы кантакт з усiмi праявамi беларускага руху перадусiм у Менску, дзе сустракаўся з Луцкевiчам i Кастравiцкiм, пазней у Вiльнi i Петраградзе з Iваноўскiм, Шыпiлам i г. д. Беручы ў беларускiх згуртаваннях сякiтакi матэрыяльны ўдзел, урэшце мусiў з iх штораз выходзiць, бо распачатая ў iх праца, спачатку ў кiрунку самапазнання i нацыянальнага адраджэння – „Лучынка“, „Саха“, „Загляне сонца i ў наша аконца“ – напрыканцы заўжды прымала сацыялiстычныя кiрунак i лозунгi, якiм, насуперак сваiм перакананням, служыць я не мог».

Да, социализм Эдварда Войниловича, аристократа и землевла-дельца, никак не прельщал. Он мог отдать все силы на создание Союза минских крестьян, который защищал владения сельчан от реквизиций, связанных с военным временем… Но когда теми же крестьянами разорялись его собственные имения – понятно, отнюдь не радовался.

Владения Войниловича оказались на территории советской Белоруссии. Ему пришлось искать приюта у родни в Польше. В конце концов осел в Быдгоще. «Такие обломки судьбы, как в настоящее время и я, обычно гибнут в забвении даже прежде, чем уйдут из жизни. Иное время требует и людей иных, и хотя в свои 78 лет еще вполне способен заниматься общественной деятельностью, совсем не удивляюсь тому, что я оказался на обочине, так как мне трудно было бы пригнуться, приспособиться к существующим настроениям. Я никогда не смог бы изменить прошлым идеалам».

Он умер в 1928 году в том же Быдгоще, где еще успел построить приют для сирот.

В 60х годах прошлого века костел Святых Сымона и Алены порывались снести: как же, главная площадь столицы советской республики – и тут же бросающийся в глаза «рассадник опиума для народа»… К счастью, прекрасный храм удалось отстоять.

11 июня 2006 года в нем был перезахоронен прах его основателя.

Белорусский поэт Виктор Шнип так написал в балладе об Эдварде Войниловиче:

 
Не прышэлец з Усходу нi з Захаду ён,
А з тутэйшага люду, якi гонар мае,
Над якiм неба светлага велiчны звон
Звонам вечным для светлай нас долi яднае.
Звон праз душы людскiя з малiтвай плыве,
На касцёле крыжуецца i на царкве,
Каб мы помнiлi вечна – на нашай зямлi
I багатыя людзi, як людзi, жылi,
I жыў ён, i любiў белы свет, i бярог
У сабе, як агонь, да Айчыны любоў,
I вяртаўся дадому з край свету, i Бог
У душы яго жыў, як жыве ў сэрцы кроў.
I пакiнуў ён нам Божы свет i святло,
I што будзе, што ёсць, што праз вечнасць прайшло,
Дзе Чырвоны касцёл, як агонь, што застыў,
Каб прайшлi праз яго ўсе, хто хоча прайсцi
I ачысцiць душу, каб сказаць: «Я пражыў
Так, як трэба было жыць мне ў гэтым жыццi…»
 

ХРАНИТЕЛЬ ВИТЕБСКОЙ СТАРИНЫ
АЛЕКСЕЙ САПУНОВ

(1851–1924)

Уже при жизни о нем много писали. Сегодня почитатели не жалеют громких слов вроде «витебский Гомер»… Но давайте просто попытаемся по штрихам из биографии представить его – не бронзовую фигуру основателя белорусской археографии, а человека… Алексея Парфеновича Сапунова.

Если бы я писала сценарий для фильма, начала бы, наверное, с такой сцены… Декабрь 1919 года. Витебск. Старый ученый озябшими пальцами держит письмо от друга из Петрограда. Пишет Бронислав Эпимах-Шипила, блестящий этнограф, создатель легендарного товарищества «Загляне сонца i ў наша аконца». Он издавал Янку Лучину и Янку Купалу, в его квартире каждую субботу собиралась белорусская молодежь, где получала пищу не только духовную, но и материальную… А теперь ЭпимахШипила просит: «Глыбокапаважаны Аляксей Парфёнавiч! Да гэтага часу змагаўся я з голадам, якi лютуе тут, у Пеклагладзе, але больш сiл не стае, i вымушаны звярнуцца да Вас, глыбокапаважаны Аляксей Парфёнавiч, з пакорлiвай просьбай: уратуйце ад страшэннай смерцi галоднай – дашлiце па пошце якiхнебудзь пару фунтаў чорных хлебных сухароў, якiнебудзь фунцiк гароху, бобу або круп, наклаўшы на пасылку плацёж або паведамiўшы пiсьмова яе кошт, а я без затрымкi адашлю грошы з удзячнасцю…»

Алексей Сапунов устало закрывает слепнущие глаза – катаракта, давшая о себе знать еще в молодости, когда приходилось проводить сутки над расшифровкой летописей, прогрессирует… Не слишкомто сытно живется и в Витебске. Но другу необходимо помочь – и посылка будет отослана…

Так же помогут и самому Сапунову. Спустя два года Алексей Парфенович запишет в дневнике: «Дзякуючы толькi 4 м асобам мы з жонкаю не загiнулi (лiтаральна!) ад голаду i холаду». К тому времени будут проданы бесценные книги из личной библиотеки, коллекции каменных молотков и хрусталя… Даже уникальный том Статута ВКЛ 1588 года издания… Когдато профессор купил его за 100 рублей золотом – огромная сумма! Теперь этот «клад белорусского народа», как он его называл, ушел в библиотеку недавно созданного Белорусского университета за куда более скромную сумму. Но, даже умирая от голода и холода, настоящий ученый драгоценную книгу мог передать только в нужные руки… Он не знает, что в годы грядущей войны Статут будет утрачен, всплывет в Америке, затем окажется в Белорусской библиотеке им. Ф. Скорины в Лондоне…

Осколок прошлой эпохи… Подобные эпитеты Алексею Сапунову приходилось в то время слышать в свой адрес не раз. «Красных профессоров» нельзя наштамповать за один год. Поэтому привлекались научные авторитеты из «бывших». К старым кадрам отношение было неоднозначным…

Вот только в среде той академической науки Алексей Сапунов в свое время тоже был чужеродным – «выскочкой», выходцем «из мужиков»… Родился в 1851 (по другим источникам – в 1852-м) году в местечке Усвяты Витебской губернии, отец был небогатым купцом, а мать – крестьянкой. Впрочем, и дед по отцу был крепостным крестьянином, который выкупился на волю.

Отец будущего историка владел маленькой мастерской по выделке кож. Алексей Сапунов, уже будучи профессором и владельцем усадьбы, посыпал дорожки в своем саду дубовой корой, которую, как известно, применяют при выделке кож – объяснял гостям, что это родной ему запах. Соседом по усадьбе был Илья Репин, которому Сапунов передал свою влюбленность в родную Витебщину.

Отец и отвез маленького Алексея в витебскую Александровскую гимназию. Это случилось как раз накануне восстания 1863 года… Как начинающий гимназист тогда выглядел, сохранилось в его «Деле»: «Лет 13, рост 2 аршина, лицо белое, волосы светлорусые, брови русые, глаза голубые, нос и рот умеренные, подбородок круглый». События восстания прошли мимо юного гимназиста. Но нрава тот был несмиренного… Например, частенько забирался с приятелями в архив Полоцкой духовной консистории, чтобы воровать бумагу для изготовления воздушных змеев. Особенно ценились бумаги с печатями.

Сколько раз потом ученый Алексей Сапунов с сожалением вспоминал о бесценных документах, улетевших в небо!

Когда Алексей учился в гимназии, умер его отец. Доучиться удалось, но пришлось заниматься репетиторством, различными подработками… Отказаться от образования молодой человек и не мыслил и, воспользовавшись правом на стипендию для таких, как он, неимущих детей разночинцев, поступил в Петербургский университет на историко-филологический факультет. Уже первая его работа – по хронике Адама Бременского XI века – была ценной… Только закончить ее вовремя не успел изза болезни глаз. Молодому ученому самое место на кафедре… Но нужно было отрабатывать казенную стипендию, и Алексей Сапунов оказался в Витебске на должности учителя гимназии. Вместо истории достались уроки классических языков. Зато уже через год устроилась личная жизнь – Алексей женился на одной из четырех дочерей городского головы, Юлии Садокиевне Волкович.

Вряд ли мы вспоминали бы о преподавателе Витебской гимназии, если б он ограничился карьерой и устройством семейного быта. Но он был одержим историей. Историей родного края. Ни в гимназии, ни в университете о Беларуси отдельно не говорили. «Калi я пачаў заняткi па гiсторыi роднага краю, то папросту апынуўся ў безвыходным становiшчы: з чаго пачаць? Якiя ж крынiцы? Якiя дапаможнiкi? I нямала часу згублена было дарэмна ў пошуках, так бы мовiць, навобмацак таго, што было патрэбна», – с сокрушением вспоминал Сапунов.

Он ездит в экспедиции, работает с первоисточниками в архивах, завязывает переписку с единомышленниками… Постепенно в нем выспевает белорусскость, рушатся стереотипы о «Западном крае», привитые в университете… Начальство недовольно – учитель занимается посторонними делами, да еще замешанными на «сепаратизме»! Одна за другой появляются публикации – о Полоцком Софийском соборе, о Борисовых камнях, о той Беларуси, которую не хотел знать академический мир. Сапунов пишет историю Витебска… Первый том «Витебской старины» проспонсировала теща автора. Всего же таких томов вышло пять.

Усердный ученый получает должность архивариуса Витебского центрального архива древних актов, затем ему предлагают место в Московском университете… Место не совсем почетное – помощника инспектора студентов. Зато работа не занимала много времени, можно было сидеть в архивах, посещать Археологическое общество и Общество истории и древностей… Четыре года в Москве Сапунов называл лучшими в своей жизни.

Еще один эпизод биографии: депутатство в III Государственной думе. Наивно было бы представлять Сапунова, в общемто человека системы, ходившего на приемы к императору, революционером и возрожденцем. Но все же именно он с горечью произнес с думской трибуны в 1909 году: «Усе, нават самыя нязначныя народнасцi, iмкнуцца да „самавызначэння“; за iмi ўсе прызнаюць права на гэта. Толькi адна народнасць, народнасць беларуская, не смее i думаць пра гэта», – именно он с этой трибуны назвал себя крамольным словом «белорус».

Впрочем, работа в Думе быстро стала Сапунову в тягость. Он возвращается в Витебск и продолжает научные исследования. «Радзiмiцкая Беларусь б’е чалом беларускаму Нестару за доблесную 25гадовую службу абяздоленай радзiме», – написал этнограф Евдоким Романов, поздравляя коллегу с юбилеем творческой деятельности.

Первая мировая война… Потом революция… Алексей Сапунов становится «совслужащим». Он готов взяться за любую работу: разруха, а рядом новая жена, Мария Ипатьевна Толоцкая, младше его на 18 лет (с Юлией Волкович Сапунов развелся в 1918 году). 67летний ученый едет в экспедицию по архивам Витебской губернии. Переносит все ужасающие условия путешествия. Продолжает читать лекции, но их сокращают до минимума… «Я быў такi шчаслiвы, што на старасцi гадоў дажыў да адраджэння Беларусi, калi нi „сепаратызм“, нi „сiмпатыi да Беларусi“ не сталi ўжо лiчыцца крамольнымi. Але тут здарылася яшчэ горшая бяда! Калi я канстатаваў факт малога знаёмства шырокiх мас з назваю „Беларусь“, то апынуўся ледзь не ворагам адраджэння дарагой бацькаўшчыны: мне не дазволена было чытаць у Педагагiчным iнстытуце лекцыi па гiсторыi Беларусi, дзеля якой я, у меру маёй моцы i магчымасцяў, працаваў больш за 40 гадоў i гiсторыю якой я выкладаў на працягу 10 гадоў», – пишет Сапунов. О бедственном положении полуослепшего ученого бьет тревогу на страницах газеты «Савецкая Беларусь» его бывший ученик, историк Михась Мелешко: «Патрэбна гэтаму заслужонаму старыку, убеленаму сiвiзной, найхутчэйшая дапамога ад беларускага грамадзянства, адкiдываючы яго ўласныя погляды ў мiнулым на жыццё i ацэнiваючы яго ўклады ў навуковую скарбнiцу Беларусi».

Вырезку со словами ученика Сапунов вклеивает в свой альбом и делает надпись: «Конец увенчивает дело».

Белорусские власти назначили Сапунову пожизненную персональную пенсию в 100 рублей. На следующий день после появления указа ученый умер. Пенсию в половинном размере оставили вдове. Своих детей Сапунов не имел, но у него все время был ктото на воспитании, документы зафиксировали, что у вдовы остался «приемный сын крестьянского происхождения». Какоето время Сапунов помогал осиротевшему племяннику Леше. Сам был человеком глубоко религиозным, его же племянник стал православным священником, получил приход в Крыму, в 1930 м был выслан на Урал, на спецпоселение. Потом долгие годы служил в церкви города Шадринска Курганской области. Служил он молебны и за своего покойного дядю.