Текст книги "Зелье для государя. Английский шпионаж в России XVI столетия"

Автор книги: Людмила Таймасова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Если наше предположение верно, то Джон Стоу получил предложение заменить по каким-то причинам отсутствовавшего «Мастера Проктора» и отправиться в Московию на должность «мастера проктора». Так Джон Стоу оказался на одном корабле с Бомелиусом. Несомненно, поначалу два пассажира нашли общий язык: оба достигли известности и признания благодаря собственным талантам и усилиям, оба подверглись преследованиям со стороны властей по нелепому обвинению в участии в заговоре Ридольфи. Их объединяла симпатия к архиепископу Паркеру, может быть, им приходилось раньше встречаться на заседаниях кружка любителей старины. Много общего у них нашлось на почве увлечения историей и коллекционирования манускриптов. Однако как только выяснилось, что содержание книги Бомелиуса касалось той же темы, над которой работал Джон Стоу, и что доктор перед отъездом передал свою рукопись Уильяму Сесилу, их взаимоотношения резко испортились. На русскую землю они ступили врагами.

В середине июля английские суда благополучно совершили морское путешествие и пришвартовались у Розового острова в устье Северной Двины. В Москве с нетерпением ждали королевского посла для ратификации союзнического договора. Как только англичане прибыли в столицу, выяснилось, что Дженкинсона среди них нет. Несомненно, московские власти предприняли расследование обстоятельств, при которых вместо полномочного посла королевы на борту корабля оказался агент Московской компании. В ходе дознания всплыли факты, о которых и Джон Стоу, и Элезиус Бомелиус предпочли бы умолчать.

Дальнейшие события не нашли отражения в документах, но их возможно реконструировать на основе психологических портретов Бомелиуса и Стоу. Во время расследования причин отсутствия Дженкинсона, личность Джона Стоу удостоверил Элезиус Бомелиус. Доктор подтвердил, что тот состоял у властей на подозрении в неблагонадежности, его дом подвергался обыску в связи с расследованием «заговора Ридольфи» и он прибыл по чужим документам, – что было чистой правдой. Уличенный в обмане, Джон Стоу не остался в долгу. Он сообщил, что Бомелиус находился в тюрьме по обвинению в покушении на королеву, а не из-за административного правонарушения, – что также соответствовало действительности. Обстоятельства отъезда Джона Стоу и Бомелиуса не могли не вызвать подозрения у русских властей: вместо сурового наказания они получили право свободного выезда из страны и хорошо оплачиваемые должности. Обоих заподозрили в шпионаже.

Осенью 1570 г. у Ивана Грозного было достаточно поводов для гнева на английских купцов. Помимо того что не состоялась ратификация союзнического договора из-за отсутствия Антона Дженкинсона, в 20-х числах октября в Александровской слободе получили сообщение о досадном происшествии в Нарве, в результате которого доставка вооружения, согласно договоренности, достигнутой во время визита Совина, была сорвана.

В начале июля тринадцать английских кораблей, нагруженных артиллерией, порохом и боеприпасами, благополучно прошли через Зунд. Десятого июля, находясь в 50 верстах от Нарвы, они встретили 6 датских «каперов». Боевое столкновение завершилось блестящей победой англичан. Отбив пять шхун с 83 членами команды, английские суда прибыли в Нарву. Полагая, что военное снаряжение предназначалось для защиты товаров компании от морских разбойников, купцы фактории заполнили трюмы грузом и отправили все тринадцать кораблей в обратный путь, а пленных пиратов препроводили в Псков к «воеводе князю Юрию», с тем чтобы тот доставил их к царю. Пушки и боеприпасы, посланные в Россию, вернулись в Англию. Известие о событиях в Нарве царь получил от «слуги» английской компании, пешком проделавшего путь из Пскова в Александровскую слободу вместе с пленными моряками.

В грамоте от 24 октября 1570 г. Иван Грозный разразился бранью в адрес королевы, обвинив в нарушении условий договора «мужиков торговых», которые отныне «верити не пригожи»: «Мы думали, что ты в своем государстве государыня, что ты имеешь государскую власть и заботишься о своей государской чести и о выгодах своего государства, поэтому мы и хотели делать с тобою дела по-государски. Но мы видим, что твоим государством правят помимо тебя люди, да не то что люди, но мужики торговые, а ты пребываешь в своем девическом чину как есть пошлая девица». Царь лишил купцов всех привилегий с конфискацией товаров, он пригрозил свернуть торговую деятельность компании и выслать англичан, в том числе Джона Стоу и Элезиуса Бомелиуса.

Добившись годовой отсрочки с ратификацией союзнического договора, английское правительство постаралось выполнить некоторые обязательства, с тем чтобы смягчить гнев государя. В начале мая 1571 г. руководство Московской компании обратилось к государственному секретарю с просьбой выдать заем из королевской казны в 3000 талеров, чтобы предупредить Данию и Швецию о предстоящем походе через Зунд в Нарву каравана в 13 кораблей: «Причина этой просьбы та, что они намерены немедленно отправить один корабль через Зунд прежде остальных, чтобы этим предупредить всех других иностранцев и чтобы приготовить лучший проезд для последующих кораблей. Без наличных денег они не могут этого сделать»^{554}.

Груз кораблей представлял собой оружие и боеприпасы. В это же время в Лондоне были снаряжены еще два судна, следовавших северным морским путем. На одном из них находился Дженкинсон^{555}. Слух о вот-вот готовом вступить в действие русско-английском союзническом договоре быстро распространился по Европе. По словам Таубе и Крузе, полученное «от пленных» известие о подходе на помощь русским 15 000 наемников герцога Магнуса заставило 120-тысячное войско хана Девлет-Гирея отступить от сгоревшей Москвы^{556}.

Джон Стоу выехал из Москвы на рассвете 24 мая – в день Вознесения Господня. Как он отметил позднее, то был «Божий Промысел». Через несколько часов после его отъезда город был подожжен, городские ворота заперты, и никому не позволялось выйти из пылающей столицы^{557}. Москва горела страшно. «В лето 7079-го (1571) попущением божиим за грехи християнския ‹…› прииде царь крымской к Москве и Москву выжег всю, в три часы вся згорела, и людей без числа згорело всяких»^{558}.

Англичанин не видел горящей столицы, но он записал впечатления своего соотечественника, который догнал Джона Стоу и его спутников в Ярославле. Стоу называет очевидца по первой букве его имени: «Джей» («J.»), возможно – Джером Горсей (Jerome Horsey). Торопливым почерком, с многочисленными повторами и помарками Стоу записал эмоциональный рассказ свидетеля происшествия: «…“Джей” говорит, что все деревянные постройки там были превращены в пепел… Все это внезапно произошло после моего отъезда оттуда… Крымский вассал Турок захватил левую часть этой области и через 8 часов после моего отбытия из Москвы, в чем я вижу божий промысел, ворота города были заперты, никому не позволялось выйти, и как пламя свечи в 7 миль от [окружности] Москвы, один из дворцов царя, так что его можно было видеть со всех концов Москвы, которая составляет 20 миль в окружности целиком, также вскоре после этого, погиб в пожаре, и ни одной щепки не осталось… Зловещий пожар так сильно ранил сердца людей в то время, как мы следовали по Переславской, Ростовской и Ярославской дорогам…» Стоу свернул записку конвертом и запечатал сургучом, но оставил ее без подписи. Он адресовал письмо «своему дорогому другу, мастеру Р. Эллиасу», адрес которого он запамятовал и переправил Северную аллею на Южную^{559}. Конверт отправился в Англию через континент, скорее всего, с тем самым таинственным «Джей», а Джон Стоу продолжил неторопливое путешествие к устью Северной Двины.

Рассказ Стоу о московском пожаре был передан в сжатом виде агентом Московской компании Ричардом Ускомбе, который прибыл на Розовый остров в августе 1571 г. Ускомбе ссылался на слова «Мастера Проктора»^{560}.

Джон Стоу вернулся в Лондон с крупной суммой денег в кармане. Он купил дом в зажиточном округе Св. Эндрю и обеспечил приданым трех дочерей. Помимо этого, он получил доступ к городским архивам и создал свой главный труд – «Статистическое описание Лондона». Все подозрения в причастности к заговору Ридольфи были с него сняты. Пребывание Стоу в Москве держалось в секрете. Современники считали, что он не покидал пределов Англии, а если и путешествовал в поисках старинных рукописей, то «никогда не пользовался транспортными средствами, передвигаясь исключительно пешком»^{561}.

Письмо Стоу о московском пожаре, пройдя через многие руки и потеряв сургучную печать, нашло адресата через год, но тот к тому времени уже был мертв. На внутренней стороне конверта сделана приписка: «Этот щедрый актер [из труппы] графа Эдуарда Дерби скончался к 29 ноября 1572». Вполне понятно, почему Стоу отправил письмо анонимно: граф Эдуард Дерби находился под подозрением в связи с делом Ридольфи. Участники заговора рассчитывали на его финансовую поддержку. Только скоропостижная смерть, наступившая 24 октября 1572 г., избавила графа от следствия, тюрьмы и позорной казни^{562}. Возможно, Стоу получил прощение и возможность вернуться на родину, сообщив таинственному «Джей» компрометирующие сведения о графе Эдуарде Дерби.

Если Джон Стоу благодарил Бога за то, что вырвался из рук кровавого тирана и благополучно вернулся в Англию, то Элезиус Бомелиус готов был отдать все, лишь бы остаться в России. Приговор Медицинской коллегии лишил его права заниматься врачебной практикой на территории Англии под угрозой непосильного штрафа и тюремного заключения. Дело о соучастии в покушении на королеву не получило официального завершения, в случае возвращения ему грозила смертная казнь. У Бомелиуса не было другого выхода, как просить у царя милости остаться. Очевидно, в начале лета 1571 г. нижайшая просьба доктора была удовлетворена, государь назначил ему испытательный срок.

В первую очередь оказались востребованы знания Бомелиуса в области ядов. «Когда он (царь. – Л.Т.) снова вернулся в свой застенок – слободу и татарин (Девлет-Гирей. – Л.Т.) повернул обратно (т. е. после 24 мая 1571 г. – Л.Т.), начал он убивать людей новым способом при посредстве одного беглого, шельмовского доктора, по имени Елисея Фамелиуса [Бомелий]. ‹…› И он дал письменное приказание, как долго и сколько часов яд должен был иметь свое действие, для одних ¹/₂ часа, для других 1, 2, 3, 4 часа днем и ночью и так дальше, как вздумается его тиранскому сердцу»^{563}.

По сообщению Таубе и Крузе, 26 июня 1571 г. Бомелиус принимал участие в осмотре двенадцати девушек, отобранных из двух тысяч претенденток в царские невесты. Девушки должны были раздеться донага и снять ювелирные украшения. Медицинский осмотр проводился очень тщательно, вплоть до визуального анализа мочи. Такой метод выявления токсических веществ по изменению цвета урины, предложенный Парацельсом, был хорошо известен европейским врачам в XVI в. Очевидно, Бомелиус искал источник отравления членов царской семьи. Компетентность доктора настолько удовлетворила Ивана IV, что ему было позволено остаться в России. В августе 1571 г. государь «свой гнев отложил» от английских купцов^{564}.

Уже к концу октября Бомелиусу удалось достичь определенных успехов. Из двенадцати девушек были отобраны две для дальнейших экспериментов – боярские дочери Марфа Собакина и Евдокия Сабурова. Таубе и Крузе сообщают, что двойная свадьба царя и царевича Ивана Ивановича состоялась в «день св. Михаила», т. е. 8 ноября. На самом деле торжества были разнесены на две даты с интервалом в неделю: царь обвенчался с Марфой Собакиной 28 октября, а царевич с Евдокией Сабуровой – 4 ноября. Указывая день памяти Архангела Михаила, Таубе и Крузе, вероятно, подразумевали чудо, которое было совершено в этот день возле храма святого: излечение немой девушки с помощью воды из источника. Отсылка к чуду Архангела Михаила может быть интерпретирована как намек на то, что через несколько дней после венчания девушки «заговорили», открыв тайну отравления.

Марфа Собакина заболела накануне свадьбы, во время обряда наречения царского имени и обручения. Несмотря на плохое самочувствие невесты, венчание состоялось. В день свадьбы крепкая стража стояла у всех дворцовых ворот, у мыльни и у лестницы «мимо царевичевых хором», чтобы «не пущати»^{565}. Две недели спустя, 13 ноября, царица Марфа умерла.

По свидетельству имперского посла Даниила Принтца, побывавшего в России в 1572 г., царица Марфа умерла, «выпивши какое-то питье, пересланное ей матерью чрез придворного; этим питьем она, может быть, хотела приобресть себе плодородие; за это и мать и придворного он [царь] казнил»^{566}. Поскольку при дворе Ивана IV соблюдались строжайшие меры безопасности из опасения за жизнь царя и царевича, то царица могла принять снадобье только с ведома супруга и доктора Бомелиуса. Питье, убившее ее, скорее всего, было изготовлено англичанином и представляло собой антидот. Доктор искал не только источник отравления, но и способ лечения. Возможно, Бомелиусу удалось определить состав яда и вывести его из организма царицы Марфы, но доза оказалась слишком большой, и девушка умерла.

Марфа Собакина. Антропологическая реконструкция

Летописи не сообщают каких-либо сведений о состоянии здоровья Евдокии Сабуровой во время медового месяца. Вполне вероятно, в день св. Михаила она также выпила лекарство, изготовленное Бомелиусом. Меньше чем через год после свадьбы, весной 1572 г., ее постригли в Покровский Суздальский монастырь по причине бесплодия. Эксперимент хоть и закончился для нее вполне благополучно, но вызвал полную дисфункцию детородных органов. Как видно, действие лекарства, составленного английским доктором, и в том и в другом случае было направлено на выведение ядов из мочеполовой системы пациенток.

Эксперимент с третьей женой государя позволил Бомелиусу установить, что царицы Анастасия Романова, Мария Темрюковна и Марфа Собакина скончались от яда. Двадцать девятого апреля 1572 г. представители высшего духовенства поставили свои подписи под Соборным определением, налагавшим епитимью на Ивана IV в связи с вступлением в четвертый брак. Внушительный по составу синклит официально признал, что «вражьим наветом и злых людей чародейством и отравами Царицу Анастасию изведоша», что царица Мария «такоже вражьим злокозньством отравлена бысть и на мнозе болезни многоразличны скорби претерпев ко Господу отъиде», и что царицу Марфу «еще в девицах сущи, точию имя царское возложено на ней, и тако ей отраву злую учиниша… и толико быша за ним Царица Марфа две недели и преставися, понеже девства не разрешил третьяго брака»^{567}.

Диагноз Бомелиуса подтвердили исследования, проводившиеся экспертами-криминалистами Т. Ф. Макаренко, В. Вороновой и Т. Д. Пановой в 1998–2000 гг. В останках первых двух цариц было выявлено невероятное количество ртути и мышьяка, многократно превышавшее допустимые нормы. Однако в случае Марфы Собакиной анализ не дал таких результатов^{568}, что можно объяснить действием лекарства Бомелиуса.

В XVI столетии врачам было известно, что отравляющие вещества могли попадать в организм мужчины через женщину, во время полового акта. Бомелиус, очевидно, заподозрил, что государь получал яд, в состав которого входили мышьяк и ртуть, именно таким образом. Одним из симптомов при хроническом отравлении тяжелыми металлами, в частности – ртутью, является повышенная агрессивность. В медицине Средних веков такое заболевание было хорошо известно. Оно носило название «болезнь сумасшедшего шляпника», т. к. часто встречалось среди мастеров, применявших ртутные препараты при изготовлении фетровых шляп.

Иван Грозный. Парсуна XVI в.

Бомелиус, видимо, обнаружил зависимость между вспышками неконтролируемой ярости царя и датами посещения опочивальни царицы. Скорее всего, те случаи неконтролируемой ярости Ивана Грозного, о которых современники писали с содроганием, представляли собой результат воздействия сложного по составу «зелья». Как писал позднее дьяк Иван Тимофеев, царь «от зельной ярости» возненавидел «грады земли своей все»^{569}.

Не вызывает сомнения, что первые эксперименты Бомелиуса на мужчинах были направлены на то, чтобы продемонстрировать воздействие таких препаратов. Доктор наглядно показал государю, что европейской медицине известны яды, действие которых начинается через определенный интервал времени – от получаса до нескольких часов. Опыты с царскими невестами помогли ему определить, что отравление Ивана IV происходило через женщинский организм. Благодаря лечению Бомелиуса состояние здоровья венценосного пациента значительно улучшилось. К сожалению, доктор не смог определить, каким образом яд поступал в организм цариц, но мимо его внимания не ускользнул тот факт, что вспышки царской ярости повторялись с определенной цикличностью. Цикл был связан с образом жизни государя, т. е. с соблюдением церковного календаря. Дальнейшие события свидетельствуют в пользу того, что Бомелиус попробовал подойти к решению проблемы с помощью математики и астрологии.

Созванный 29 апреля 1572 г. Освященный собор разрешил Ивану IV в порядке исключения вступить в четвертый брак с Анной Колтовской, оговорив условия покаяния. Соборное определение установило общий срок епитимьи в пять лет, из них три года строгого послушания взяли на себя «архиепископы и епископы, архимандриты и игумены», а два года, до Пасхи 1574 г., следовало провести в целомудрии самому новобрачному. Задним числом Собор постановил, что государю до Пасхи, которая в 1572 г. выпала на 6 апреля, в церковь не входить, на Пасху вкушать Дору (священный хлеб) «меньшую». Этот день был дан ему на «разрешение». Весь следующий год царю дозволялось находиться в притворе церкви, вместе с «припадающими». На Пасху 1573 г. (22 марта) ему было разрешено ходить к Доре «к большой и к меньшой». Весь следующий год, до Пасхи (выпала на 11 апреля 1574 г.), государю позволялось стоять в церкви «с верными» и принимать причастие «по Владычным праздникам и по Богородичным, и ко святой воде, и к чудотворным медом». Кроме того, пост снимался во время военных кампаний.

Свадебная роспись венчания Ивана IV с Анной Колтовской отсутствует в Разрядных книгах, поэтому не ясно, состоялся ли сам обряд. В Соборном определении от 29 апреля 1572 г. Анна Колтовская уже названа «благоверной царицей и великой княгиней». Возможно, разрешение на брак было дано духовенством также задним числом, и венчание состоялось между 6 и 29 апреля, а именно – на Красную горку, в воскресенье 13 апреля. Накануне, в субботу 12 апреля, Анну Колтовскую нарекли царским именем и обручили.

Днем раньше, 11 апреля, в пятницу Светлой седмицы, Православная церковь празднует обновление Константинопольского храма в честь Живоносного источника. По уставу в этот день совершается чин водоосвящения с пасхальным крестным ходом. Страждущие телесными недугами, страстями и душевными немощами пьют эту живительную воду и получают различные исцеления. Вкушая святую воду, Анна Колтовская молилась, чтобы Пресвятая Богородица даровала ей чадородие. В событиях последующих двух лет в опытах над женщинами просматривается цикл с точкой отсчета 11 апреля. Очевидно, доктор заподозрил, что яд попадал в организм цариц во время церковного обряда, вместе с освященной водой.

Соблюдая условия Соборного определения, царь и его супруга соблюдали строгий пост в течение года. В это время они находились под неусыпным наблюдением врача. Бомелиус отрастил бороду, выучил русский язык и стал носить русское платье. Возможно, он принял православие, чтобы вникнуть во все тонкости богослужения и во время литургии находиться рядом со своими пациентами. Он всюду сопровождал царскую чету, принимал участие в торжественных выходах и присутствовал среди ближних людей при повседневных занятиях государя. По словам Горсея, доктор «жил в большой милости у царя и в пышности».

На Пасху, 22 марта 1573 г., закончился первый срок епитимьи, царь получил разрешение вкушать Святые Дары, но запрет на супружеские отношения все еще находился в силе. Бомелиусу требовался еще одна девушка для эксперимента, чтобы удостовериться в действии антидота и определить побочные эффекты лекарства. Выбор пал на родственницу государя – княжну Марию Владимировну Старицкую. Ее свадьба с ливонским королем Магнусом состоялась 12 апреля в новгородской церкви Св. Дмитрия. Пискаревский летописец сообщает, что княжну Марию «к венчанию несли на руках»^{570}. Скорее всего, княжна Старицкая, подобно Марфе Собакиной и Анне Колтовской, заболела накануне свадьбы, во время обряда обручения, который состоялся 11 апреля. Марию Владимировну в полуобморочном состоянии венчал дмитровский поп, Магнуса, находившегося на паперти вместе «с припадающими», – пастор. Возможно, свадьба имитировала обряд, который состоялся двумя годами раньше между царем и Анной Колтовской.

Логично предположить, что к больной супруге короля Ливонии царь прислал своего придворного лекаря – Бомелиуса. Мария Владимировна вскоре оправилась, ее детородные органы сохранили свои функции. (Как известно, от Магнуса у нее родилась дочь в 1581 г.) Бомелиус пришел к выводу, что нашел источник яда и способ его выведения из женского организма без побочных эффектов.

На Пасху, 11 апреля 1574 г., истек срок епитимьи, и Иван IV приступил к исполнению супружеских обязанностей. По истечении трех месяцев, в середине июля, стало ясно, что царица Анна бесплодна. Бомелиус не сдавался, он добился разрешения на еще один эксперимент. Не позднее 29 июля 1574 г. царевич Иван Иванович женился вторым браком на Феодосии Соловой, происходившей из семьи неродовитого сына боярского. К лету следующего года жена царевича не смогла зачать ребенка.

В 1575 г. царицу Анну Колтовскую сослали в Тихвинский монастырь по причине бесплодия. В том же году пятой супругой Ивана IV стала Анна Васильчикова, происхождение которой осталось неизвестно. Среди описаний браков государя нет сведений о его пятой женитьбе, а в обиходнике Волоколамского монастыря Васильчикова не названа «царицей», что позволяет исследователям сделать вывод, что обряды обручения и венчания не были совершены. Такой же невенчаной женой государя стала московская вдова Василиса Мелентьева, взятая по одной молитве.

Таким образом, за четыре года, с 1571 г. по 1575 г., в царских покоях побывали как минимум шесть женщин: четыре жены царя и две супруги царевича Ивана Ивановича. Все они принадлежали к различным социальным слоям: две из них – боярские дочери (Марфа Собакина, Евдокия Сабурова), две – дворянки (Анна Колтовская, Феодосия Соловая), две – «без роду, без племени» (Анна Васильчикова, Василиса Мелентьева), последняя из них – с опытом супружеской жизни, очевидно, рожавшая. Одна умерла, четыре – сосланы в монастыри по причине бесплодия (по сведениям Н. М. Карамзина, Васильчикова через два года была пострижена и сослана в суздальский Покровский монастырь^{571}). Судьба Мелентьевой не совсем ясна – то ли пострижена в монастырь, то ли убита вскоре после свадьбы.

Нельзя не заметить, что с каждым разом обряд бракосочетания упрощался: с Марфой Собакиной царь венчался с соблюдением всех тонкостей, с Анной Колтовской было совершено только обручение, Анна Васильчикова и Василиса Мелентьева – взяты по молитве. Сколько девушек помимо шести упомянутых в документах, стали жертвами экспериментов, неизвестно. Горсей отметил в своих записках: «Он (Иван IV. – Л.Т.) сам хвастал тем, что растлил тысячу дев, и тем, что тысячи его детей были лишены им жизни».

Наиболее часто «кремлевские» жены сменялись в 1574–1575 гг. За полтора года, в покоях царя и царевича побывали четверо: Анна Колтовская, Анна Васильчикова, Василиса Меленьева и Феодосия Соловая. Опыты Бомелиуса доказали, что его первоначальная версия была не верна, и что церковный обряд не имел какого-либо отношения к проникновению яда в организм женщин. Доктор, видимо, нервничал, т. к. время шло, а он не мог определить, каким образом происходило отравление, не мог найти панацею. Ему не хватало знаний, но он, скорее всего, догадывался, где их можно найти. Бомелиуса могла выручить рукописная книга, смутные слухи о которой циркулировали в европейских научных кругах во второй половине XVI в. Ее автором считали английского ученого и философа Роджера Бэкона, жившего в XII столетии.

Василиса Мелентьева и Иван Грозный. Художник Н. В. Неврев

Единственный экземпляр этой книги хранится в настоящее время в библиотеке Йельского университета. Так называемая «Рукопись Войнича» представляет собой многостраничный манускрипт, выполненный на пергаменте. Книга состоит из шести разделов, условно названных «Ботанический», «Астрономический», «Биологический», «Космологический», «Фармацевтический» и «Рецептный». Рукопись богато иллюстрирована рисунками, на которых изображены миниатюрные фигуры обнаженных женщин, путешествующих по трубам или купающихся в протоках, по форме напоминающих женские детородные органы. Автор манускрипта снабдил текст астрологическими диаграммами с традиционными символами зодиакальных созвездий, а также изображениями неизвестных ботаникам растений. На протяжении нескольких веков исследователи пытаются расшифровать текст рукописи, но пока безуспешно. Из документов известно, что император Священной Римской империи Рудольф II, страдавший душевной болезнью, симптомы которой были схожи с симптомами хронического отравления ртутью, приобрел рукопись за 600 дукатов в год смерти Ивана IV, в 1584 г. Как считают исследователи, продавцом книги являлся ее владелец – английский математик, астролог и каббалист Джон Ди^{572}.

Если Джон Ди и Элезиус Бомелиус не были знакомы лично, то, несомненно, были наслышаны друг о друге: оба закончили Кембридж, оба увлекались астрологией. У них было много общих знакомых, в том числе – сэр Уильям Сесил. Джон Ди принимал участие в подготовке экспедиции сэра Хью Уиллоуби и Ричарда Ченслера в 1553 г., а с 1555 г. являлся консультантом Московской компании. С 1566 г. по 1569 г. он жил в Лондоне в округе Мортлейк, в нескольких улицах от церкви Св. Микаэля ле Кверн, рядом с которой находися дом Бомелиуса. Доктор не мог не знать о знаменитой библиотеке Джона Ди, снискавшей громкую славу благодаря коллекции рукописей Роджера Бэкона.

Страница из «Манускрипта Войнича»

Десятого марта 1575 г. королева Елизавета в сопровождении сэра Уильяма Сесила и блестящей свиты придворных посетила библиотеку Джона Ди в Мортлейке, о чем хозяин дома сделал запись в дневнике^{573}. Среди придворных, вероятно, находился только что возведенный в ранг посла Даниил Сильвестр – переводчик с русского языка, неоднократно бывавший в России. С летней навигацией того же года Сильвестр прибыл в Москву с особым поручением от королевы. Он мог стать тем информантом, кто сообщил Бомелиусу о посещении королевой библиотеки и о книгах, которые привлекли внимание Ее Величества. Доктора интересовала единственная рукопись из собрания Джона Ди. Эта книга могла спасти жизнь многим подданным русского царя. После длительного периода затишья в первых числах августа 1575 г. в Москве вновь начались изуверские казни. Вряд ли Бомелиус рискнул бы признаться государю, что он не в состоянии вылечить его. Доктора немедленно выслали бы из страны.

Если Бомелиус узнал от Сильвестра о существовании этой книги, то он, несомненно, написал письмо к Джону Ди и постарался как можно скорее отправить его в Лондон с верным человеком. Скорее всего, он доверил его Джерому Горсею, который, по его собственным словам, ожидал в то время приказа царя, чтобы со дня на день отправиться в Англию через континент со срочным и тайным посланием к королеве Елизавете о присылке партии оружия и боеприпасов. Бомелиус рассчитывал получить книгу к середине октября – с кораблем, который должен был доставить груз для государя. Естественно, он был заинтересован в том, чтобы сохранить свою просьбу в тайне от царя.

С завершением навигации в Северном море связь с Англией осуществлялась через Балтику. Согласно «Таможенной регистрации», с 1575 г. по 1577 г. английские корабли швартовались в Риге^{574}. Однако осенью 1575 г. в Москве, скорее всего, стало известно, что рижане через своего агента Израэля Джансона подали прошение на имя Елизаветы I с просьбой выдать патент на покупку английского оружия с последующей перепродажей противникам московитов^{575}.

Тайная поездка Бомелиуса в Ригу не могла не вызвать подозрений у русских. По словам Генриха Штадена, Бомелиус, «будто бы для отправки своего слуги в Ригу за некоторыми лекарственными травами, которых он не мог найти в казне, он просил у великого князя проезжую. Проезжую взял он себе и под видом слуги пустился в путь, обратив в золото все свои деньги и добро и зашив его в одежду. Приехав в город Псков на ям, он хотел купить рыбы на торгу, где его узнали по говору, хотя он и был с остриженной бородой. Русские отыскали его гульдены, а самого милейшего доктора повезли обратно в Москву, в железах, залитых свинцом»^{576}.

Если бы Бомелиусу и удалось благополучно добраться до Риги, то его ожидало бы огромное разочарование. Он не нашел бы там английских кораблей с грузом для Ивана IV. Заказанные русским царем товары прибыли в Любек. Партию амуниции доставил за свой собственный счет торговец железным и скобяным товаром Джон Чапель. Как написал Джером Горсей со свойственной ему иронией, «я подарил [Ивану IV] искусно сделанный кораблик, оснащенный всеми развернутыми парусами и всеми положенными снастями, подаренный мне м-ром Джоном Чаппелем из Любека и Лондона».

В Любеке товар Джона Чапеля был конфискован представителями магистрата. На протяжении нескольких лет купец добивался возмещения убытков. Десятого мая 1581 г. Чапель подал в канцелярию королевы Елизаветы петицию с жалобой на самоуправство властей Любека, которые нанесли его делам огромный ущерб, и просил выдать каперское свидетельство. В тот же день вместо каперского свидетельства он получил сертификат, удостоверяющий, что Джон Чапель «не получал каких-либо денег от жителей Любека за свои товары, и что ни одна из жительниц города Любека не подверглась растлению в России посредством его действий»^{577}. Очевидно, отказывая в каперском свидетельстве, Джону Чапелю вежливо намекнули, что среди его товаров находилась книга, предназначенная для проведения дальнейших экспериментов над женщинами в Москве.

Книга из библиотеки Джона Ди не попала в руки Бомелиуса. Закованного «в железа» доктора доставили из Пскова в пыточные казематы Кремля. Если первое «изменное» новгородское дело началось с казни князя Старицкого, повара и рыболовов, то шесть лет спустя в том же преступлении был обвинен Элезиус Бомелиус. Уличив его в покупке рыбы, ему предъявили обвинение в покушении на жизнь государя. Помимо этого, Бомелиуса обвинили, по словам Горсея, «в сношениях письмами, написанными шифром по-латыни и по-гречески, с королями Польши и Швеции, причем письма эти были отправлены тремя путями». Скорее всего, доказательством его преступной деятельности послужили письма от Джона Ди с каббалистическими символами, а также зашифрованная медицинская книга, доставленные из Любека. Московские власти приняли «манускрипт Войнича» за «Грамматику» или «Алфавит», предназначенный для дешифровки загадочных писем.