Текст книги "Попаданки. Розарий для феодалок (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Глава 17.

Глава 17.

Утро началось с чужого запаха.

Не дыма, не каши, не мокрой земли – чужого конского пота, кожаной сбруи и дорожной пыли, которая всегда приносит с собой новости. Наташа уловила это ещё до того, как услышала стук у ворот. И по тому, как собаки не лаяли яростно, а настороженно молчали, она поняла: приехали не разбойники. Приехали люди, которые считают себя вправе требовать.

Шура вышла из дома, подтягивая пояс на платье, и сразу сплюнула в сторону – жест, который у неё заменял молитву.

– Ну всё, – сказала она. – Прибыло начальство. Или те, кто себя таким считает.

Гийом появился рядом молча. Без плаща, но с ремнём и ножом на поясе, и Наташа заметила: сегодня он не играет в «мы просто соседи». Сегодня он выглядит так, как должен выглядеть человек, который отвечает за безопасность – спокойно, собранно, без лишних эмоций.

К воротам подъехали четверо. Два всадника в добротной одежде, один постарше – с тяжёлым взглядом и привычкой не спрашивать, а утверждать. Второй – моложе, с тонкими пальцами и слишком чистыми манжетами: такие руки чаще держат перо, чем лопату. С ними – вооружённый слуга и мальчишка-возчик, который держался за поводья, как за спасение.

Старший спешился не торопясь, оглядел двор так, будто уже мысленно поставил на нём печать.

– Хозяйка? – спросил он, хотя по глазам было видно: он уже решил, кто здесь хозяйка.

Наташа сделала шаг вперёд.

– Я, – сказала она. – Вы кто?

Он чуть улыбнулся.

– Я – мэтр Бертран. Управляющий делами сеньора де Лаваля на этих землях.

Шура рядом тихо прошептала:

– О, «мэтр». Это значит, сейчас будут вежливые угрозы.

Бертран сделал вид, что не услышал, хотя услышал прекрасно.

– Я приехал не с угрозами, – сказал он ровно. – Я приехал с решением.

Наташа не моргнула.

– Решение принято без меня? – уточнила она.

– Решения такого уровня не требуют согласия, – мягко сказал Бертран. – Они требуют исполнения.

Гийом чуть сдвинулся, становясь ближе. Наташа поймала это боковым зрением и внутренне отметила: правильно.

– Тогда говорите, что вы хотите, – сказала она. – И сразу – цену.

Бертран поднял брови.

– Вы прямолинейны. Не по-женски.

Шура фыркнула так громко, что молодой с чистыми манжетами нервно дёрнулся.

– «Не по-женски» – это у вас в голове, мэтр, – сказала Шура. – У нас тут всё по-человечески.

Бертран задержал на ней взгляд, потом снова обратился к Наташе:

– Сеньор согласен на фиксированный налог. Деньгами. Как вы и предлагали.

Наташа не показала облегчения. Она знала: если согласились быстро – значит, внутри уже приготовили другой крючок.

– Отлично, – сказала она. – Сумму?

Молодой с манжетами достал свёрнутый пергамент, развернул и начал читать. Цифры прозвучали как удар.

Шура присвистнула.

– Это не налог. Это попытка разорить.

Бертран спокойно пожал плечами.

– Это цена спокойствия.

Наташа медленно вдохнула, выдохнула.

– Это цена вашей жадности, – сказала она. – Спокойствие дешевле.

Бертран улыбнулся так, как улыбаются люди, которые считают спор пустой формальностью.

– Вы можете отказаться. Тогда сеньор пересмотрит своё… терпение.

Наташа кивнула.

– А вы можете согласиться на реальную сумму. Тогда сеньор получит деньги каждый год, без конфликтов, без расходов на людей и без риска потерять здесь всё в пожаре.

Молодой с манжетами побледнел, но Бертран остался спокоен.

– Вы угрожаете? – спросил он мягко.

– Я объясняю экономику, – так же мягко ответила Наташа. – Угрожают те, кто не умеет считать.

Шура тихо хмыкнула:

– Ну всё, ты его сейчас разденешь до трусов, Наташ.

Гийом молчал, но Наташа чувствовала: он готов вмешаться в любой момент. И это давало ей свободу быть жёсткой, не превращая жёсткость в истерику.

– Мы предлагаем сумму вдвое меньше, – сказала Наташа. – И право платить двумя частями: после сбора и после продажи. Это честно.

Бертран прищурился.

– Сеньор не любит торг.

– Сеньор любит выгоду, – спокойно ответила Наташа. – А выгода – это стабильность.

Пауза повисла тяжёлая. Бертран явно не ожидал, что женщина будет говорить с ним не «ой, как страшно», а как равный игрок.

– Вы уверены в себе, – сказал он наконец.

– Я уверена в своём хозяйстве, – ответила Наташа. – И в людях. А уверенность в себе – это только бонус.

Бертран повернулся к Гийому.

– А вы кто?

Гийом ответил ровно:

– Я – тот, кто следит, чтобы разговоры оставались разговорами.

Бертран чуть улыбнулся.

– Понятно.

Он снова посмотрел на Наташу.

– Я передам ваши условия. Но имейте в виду: если сеньор решит, что вы слишком… самостоятельны, он может потребовать от вас покорности в другой форме.

– В какой? – спросила Наташа.

Бертран не ответил сразу. Только сказал:

– Вы умная женщина. Догадаетесь.

И уехал, оставив после себя пыль и мерзкое ощущение, будто в дом занесли чужие пальцы.

Шура, как только ворота закрылись, выдохнула так, будто держала воздух всё время разговора.

– Вот теперь началось по-настоящему, – сказала она.

Наташа кивнула.

– Да. Теперь они будут искать, где мы мягкие.

– А мы мягкие? – прищурилась Шура.

Наташа посмотрела на свои руки – чистые, рабочие, молодые. Потом подняла глаза.

– Мы мягкие только там, где любим, – сказала она.

Гийом подошёл ближе. Его голос был тихим, но твёрдым:

– Я не позволю им трогать тебя через угрозы.

Наташа усмехнулась.

– Не надо «не позволю». Это звучит так, будто я вещь.

Он кивнул, принимая замечание.

– Тогда так: мы не дадим им трогать нас.

И в этом «мы» Наташа услышала то, чего ей не хватало всю жизнь: союз без поглощения.

Вечером, когда дом притих, она сидела у стола и считала, что можно быстро превратить в деньги, где взять сумму, если они не уступят, кого можно привлечь, кому доверять. В голове выстраивались цепочки – привычно, чётко.

Гийом подошёл сзади и положил ладони ей на плечи. Тепло его рук сняло часть напряжения, как снимают тяжёлую накидку.

– Ты снова ушла в расчёты, – сказал он.

– Потому что это спасает, – ответила она.

– А я? – спросил он тихо.

Наташа повернулась. Посмотрела в его глаза – спокойные, тёмные.

– Ты тоже, – сказала она честно.

И поцеловала его первой – коротко, но с таким чувством, будто ставила печать на собственном выборе.

За окном шёл ветер, пахло землёй и дымом. И где-то далеко уже двигалась чужая воля, которая считала, что может распоряжаться их жизнью.

Но теперь у Наташи было то, что делало её опасной для любого «мэтра Бертрана».

У неё был дом. Люди. Система.

И мужчина, который не просил её быть слабее ради его гордости.

Она подняла голову и снова взялась за расчёты.

Потому что любовь – любовью,

а свободу всегда приходится оплачивать.

Ночью Наташа проснулась резко, как от толчка. Не от звука – от мысли, которая вдруг встала на место, щёлкнув, как хорошо подогнанная деталь.

Она села на постели, прислушалась. Дом дышал ровно: где-то поскрипывали балки, за стеной негромко сопел кто-то из слуг, ветер лениво шевелил ставни. Гийом спал рядом, но не глубоко – она чувствовала это по его дыханию, по тому, как он почти сразу шевельнулся, когда она поднялась.

– Что? – спросил он тихо, не открывая глаз.

– Они не будут давить напрямую, – сказала она так же тихо. – Не сейчас.

Он повернул голову, посмотрел на неё внимательнее.

– Почему?

– Потому что мы слишком заметны. Слишком… правильные. Если нас сейчас раздавить – слишком много глаз. Слишком много вопросов. Они пойдут через людей.

Гийом сел, опершись локтями о колени.

– Через кого?

– Через тех, кто захочет кусок. Через обиженных. Через завистливых. Через тех, кому покажется, что мы живём «слишком хорошо».

Он кивнул. Это было знакомо. Так работали везде, где власть не хотела пачкать руки.

– Значит, нам нужно, чтобы люди были не просто рядом, – продолжила Наташа. – А заинтересованы.

– Уже, – сказал он. – Они держатся за это место.

– Недостаточно, – покачала она головой. – Они должны понимать, почему держатся. Не за нас – за порядок. За выгоду. За то, что здесь лучше, чем везде.

Гийом смотрел на неё долго, а потом вдруг улыбнулся – не широко, но с тем редким теплом, которое появлялось у него только в моменты, когда он видел чужой ум в действии.

– Ты снова строишь крепость, – сказал он.

– Нет, – возразила Наташа. – Я строю рынок. Крепости рушатся. А рынок… его защищают все, кто на нём зарабатывает.

Он хмыкнул.

– Напомни мне никогда не играть с тобой против тебя.

– Ты и не играешь, – спокойно ответила она.

Утром она начала действовать сразу, без пафоса и объявлений.

Не собрала всех во дворе. Не произнесла речь. Она просто поменяла мелочи, которые на самом деле были не мелочами.

Рабочие получили чёткие доли от продаж – не обещания, а реальные цифры. Женщины, которые помогали с маслами и настоями, узнали, сколько именно стоит их труд, и что часть денег пойдёт не «куда-то», а обратно – на дом, инструменты, детей. Молодым парням дали возможность учиться ремеслу, а не просто таскать мешки.

Шура, наблюдая это, вечером сказала:

– Ты сейчас сделала опасную вещь.

– Какую? – спросила Наташа, не отрываясь от записей.

– Ты показала людям, что они не пешки.

Наташа подняла глаза.

– Именно. Пешки легко сбросить со стола. А партнёров – нет.

Бертран вернулся через три дня.

Без свиты. Без пафоса. С лицом человека, который понял, что переговоры пошли не по его сценарию.

– Сеньор готов принять вашу сумму, – сказал он, не тратя время на приветствия. – Но с условием.

Наташа даже не предложила ему сесть.

– Слушаю.

– Вы обязуетесь поставлять часть продукции на ярмарки, которые укажет сеньор.

Шура фыркнула, но Наташа подняла ладонь.

– На каких условиях? – спросила она.

– Фиксированная цена.

Наташа улыбнулась. Медленно. Очень вежливо.

– Нет.

Бертран нахмурился.

– Это не просьба.

– Тогда это плохое предложение, – ответила она. – Фиксированная цена – это способ разорить производителя. Мы продаём там, где выгодно. Или не продаём вовсе.

– Сеньор не любит, когда ему отказывают.

– Сеньор любит доход, – спокойно сказала Наташа. – А доход – это гибкость. Если он этого не понимает, пусть наймёт другого управляющего.

Молодой с манжетами резко втянул воздух. Бертран смотрел на неё долго, потом медленно кивнул.

– Вы не боитесь.

– Я боюсь, – сказала Наташа. – Но я умею считать риски.

Пауза.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я передам и это.

Когда он ушёл, Шура расхохоталась – резко, по-молодому.

– Ты только что предложила заменить управляющего. Прямо в лицо.

– Я предложила сеньору выгоду, – спокойно ответила Наташа. – А Бертрану – подумать, на чьей стороне он хочет оказаться.

Гийом подошёл ближе, обнял её за талию – не демонстративно, а по-хозяйски, уверенно.

– Ты понимаешь, – сказал он тихо, – что если Бертран умён, он станет нашим союзником. А если нет – нашим врагом.

– Умные люди редко выбирают сторону, где их используют, – ответила Наташа. – Особенно когда рядом появляется альтернатива.

Он посмотрел на неё с лёгким удивлением.

– Ты сейчас не просто защищаешь дом.

– Я строю сеть, – сказала она. – Дом – это начало. Но если мы хотим выжить, нам нужны связи, рынки, люди за пределами этих стен.

Она повернулась к нему, положила ладонь ему на грудь.

– И здесь мне нужен ты. Не как меч. А как лицо.

Он чуть приподнял брови.

– Ты предлагаешь мне роль?

– Я предлагаю партнёрство, – ответила она. – Настоящее.

Он не ответил сразу. Только наклонился и поцеловал её – глубоко, уверенно, без сомнений. Так целуют, когда уже сделали выбор.

– Тогда я с тобой, – сказал он. – Не до первой угрозы. До результата.

Наташа выдохнула и впервые за несколько дней почувствовала не напряжение, а азарт.

Потому что теперь это была не оборона.

Это было наступление.

Глава 18.

Глава 18.

Год вошёл в дом не как гость, а как хозяин.

Наташа поняла это в тот момент, когда перестала помнить, как было «до». Не прошлую жизнь – та давно улеглась, как старая боль, – а первые месяцы здесь: тревожные, резкие, наполненные ожиданием удара. Теперь ударов не ждали. Теперь считали.

Утро начиналось с цифр, но заканчивалось людьми.

Во дворе уже не спрашивали разрешения – спрашивали мнение. Рабочие спорили между собой, а не тянули каждого вопроса к ней. Женщины, занятые маслами и настоями, говорили «наш доход», а не «ваш». Даже дети бегали иначе – громче, свободнее, будто чувствовали, что за стенами дома есть не только защита, но и будущее.

Шура сидела на низкой скамье у сарая и чинила корзину, ловко переплетая прутья. Когда Наташа подошла, не подняла головы.

– Ты заметила? – спросила она.

– Что именно? – Наташа остановилась рядом.

– Меня перестали бояться, – сказала Шура спокойно. – И начали уважать.

Наташа улыбнулась.

– А меня перестали проверять. Значит, всё идёт правильно.

Шура фыркнула.

– Никогда бы не подумала, что в моём возрасте буду строить маленькую экономическую империю.

– Не маленькую, – возразила Наташа. – Просто честную. А это редкость.

Шура подняла голову, посмотрела на неё внимательно.

– Ты счастлива?

Вопрос был прямой. Не из праздного интереса.

Наташа задумалась. Не над ответом – над ощущением.

– Я… на месте, – сказала она наконец. – И это больше, чем счастье.

Гийом вернулся под вечер – с дороги, с новостями, с тем особым выражением лица, по которому Наташа понимала: что-то изменилось.

– Бертран принял предложение, – сказал он, когда они остались вдвоём. – Не только сумму. Он принял правила.

– То есть? – Наташа отложила бумаги.

– Он хочет войти в дело, – пояснил Гийом. – Не как хозяин. Как посредник. За процент.

Наташа приподняла бровь.

– Это умно.

– Он понял, что проще быть внутри системы, чем давить на неё снаружи.

Она кивнула.

– Значит, следующий шаг – расширение. Не резкое. Через ярмарки. Через чужие руки.

– Ты уже всё решила, – заметил он.

– Я решила ещё до того, как он приехал, – спокойно ответила Наташа. – Просто ждала, догонит ли он.

Гийом смотрел на неё с тем выражением, в котором было всё: уважение, восхищение и тихая, взрослая любовь – без идеализации, но с выбором.

– Ты понимаешь, – сказал он, – что теперь ты опасна не только для мелких управляющих?

– Понимаю, – ответила она. – Но я больше не одна. И не беззащитна.

Он подошёл ближе, обнял её – не показательно, а так, как обнимают тех, кто с тобой на одной стороне, когда уже не нужно доказывать.

– Ты изменила это место, – сказал он тихо.

– Нет, – ответила Наташа. – Я позволила ему стать тем, чем оно могло быть.

Шура в это время принимала гостей.

Не знатных – деловых. Женщин, которые раньше бы не осмелились переступить порог, а теперь сидели за столом, трогали образцы масел, нюхали, переглядывались. Шура говорила с ними просто, без придыханий и поклона, но с таким знанием дела, что спорить никто не пытался.

– Вот это – для кожи, – говорила она, показывая флакон. – Не чудо. Просто уход. А это – для сна. А это – чтобы помнить, что вы женщина, а не просто чья-то жена.

Одна из гостьей тихо сказала:

– Так не говорят.

Шура усмехнулась.

– А мы и не «так».

Когда они ушли, Шура устало села, выдохнула и вдруг рассмеялась.

– Слушай, Наташ… а ведь мы могли бы сейчас сидеть на лавочке, обсуждать давление и погоду.

– Могли бы, – согласилась Наташа.

– И были бы несчастны, – добавила Шура.

– Скорее всего.

Шура посмотрела на дом, на двор, на людей.

– Хорошо, что нас тогда унесло этим чёртовым смерчем.

Наташа тихо рассмеялась.

– Не говори так. Он просто сменил нам декорации.

Вечером они сидели втроём – без дел, без расчётов. Просто так. Свеча горела ровно, вино было простым, но тёплым. Гийом рассказывал историю из прошлого, Шура перебивала, Наташа смеялась – не сдержанно, а по-настоящему.

И в какой-то момент Наташа поймала себя на мысли, которая удивила её саму:

Я не жду финала.

Не потому что не верит в него.

А потому что жизнь уже идёт.

И всё, что осталось, – не доказать миру свою правоту, а жить в мире, который они сумели создать.

За окном шумел ветер. Не разрушительный. Свободный.

И Наташа знала: впереди ещё будет давление, будут решения, будут компромиссы. Но самое главное уже случилось.

Они перестали быть гостями в чужом времени.

Они стали его частью.

А значит – новая жизнь будет не про победу.

Она будет про дом и семью.

Наташа услышала это слово – дом – и поймала себя на том, что оно больше не звучит как мечта. Оно звучало как факт.

После ужина они разошлись, но ночь не отпустила Наташу сразу. Она вышла во двор, набросив плащ, и пошла вдоль стены, где камень днём прогревался, а ночью отдавал тепло медленно, бережно. Воздух был сухой, пах дымом и травами, и где-то неподалёку лениво перекликались ночные птицы.

Она остановилась у сарая, где под навесом стояли бочки. На одной из них мелом была сделана отметка – ровная, аккуратная. Шура. Конечно, Шура. У неё всё было с меткой: чтобы никто не «ошибся» и не «перепутал».

Наташа улыбнулась, положила ладонь на дерево. Чуть шероховатое, живое, тёплое.

Смешно: ей всегда казалось, что она будет помнить прошлое ярко, с подробностями, словно фильм. Но прошлое стиралось не потому что забывалось – потому что на него накладывалось новое. Как слой штукатурки на старую стену: сначала видны трещины, потом – уже нет. Но дом всё равно стоит.

Шаги сзади она услышала заранее.

– Я знал, что ты не уснёшь, – сказал Гийом тихо.

– Я усну, – ответила она. – Просто не сразу.

Он встал рядом и тоже посмотрел на двор, на тёмные силуэты построек, на тихо дышащие крыши.

– Ты когда-нибудь думала, – спросил он, – что будешь жить так?

Наташа не ответила сразу. Вопрос был простой, но в нём звучало всё: и про власть, и про работу, и про них.

– Я думала, что буду жить одна, – сказала она наконец. – Потому что это безопасно.

Гийом коротко усмехнулся.

– И как?

– Оказалось, что безопасность – не одиночество, – ответила Наташа. – Безопасность – это когда рядом люди, которые не ломают тебя, чтобы поместиться рядом.

Он молчал. Потом осторожно взял её ладонь, сжал.

– Ты стала мягче, – сказал он.

Наташа повернула голову.

– Я стала точнее, – поправила она. – Мягкость – это когда уступаешь. А я… выбираю.

Он наклонился ближе, коснулся губами её виска. Не страстно – нежно, почти тихо. Но от этого по коже прошёл тёплый ток, и Наташа вдруг вспомнила, как было раньше: в другой жизни, в другом теле, в другой возрастной коже – когда прикосновение было редкостью и всегда имело цену.

Здесь цена тоже была. Просто другая.

– Ты помнишь тот день, когда мы приехали сюда? – спросил Гийом.

Наташа усмехнулась.

– Как я могла не помнить. Мы стояли, как две мокрые кошки, в чужих тряпках, с чужими сумками и с выражением лица «Господи, за что». А Шура тогда посмотрела на всё это и сказала… – она на секунду прикрыла глаза, вспоминая, – «Ну что, Наташ, будем делать ремонт?».

Гийом тихо рассмеялся – удивлённо, искренне.

– Она всегда такая?

– Всегда, – сказала Наташа. – Она не боится. Она злится. А злость – хороший двигатель.

– А ты?

Наташа задумалась.

– А я боялась. Но делала. Потому что если не делать – страх сожрёт.

Гийом посмотрел на неё внимательно.

– Ты больше не боишься?

Наташа помолчала, потом честно ответила:

– Я боюсь. Но теперь страх не главный. Главный – смысл.

Он кивнул. Это было слово, которое ему нравилось. Смысл. Порядок. Результат.

– Завтра Бертран пришлёт людей, – сказал Гийом. – Он хочет показать, что он «внутри». Что он теперь с нами.

– Пусть, – спокойно ответила Наташа. – Но своих людей я не отдам под чужие указания. Бертран может быть посредником. Не хозяином.

– И он это поймёт?

– Если он умный – да. Если нет – поймёт позже. Когда увидит, что его не боятся.

Гийом слегка сжал её руку.

– Ты умеешь делать так, что люди перестают бояться тех, кого должны бояться.

– Я умею делать так, что они понимают выгоду, – ответила Наташа. – А выгода сильнее страха.

На следующий день усадьба гудела, как улей.

Приехали трое незнакомых мужчин – с телегой, с тюками, с мешком соли и письмом с печатью. Письмо передали Наташе так, будто она была уже не просто хозяйкой, а кем-то вроде официального лица. Наташа приняла письмо спокойно, не делая из этого события.

Шура, увидев печать, фыркнула:

– Ну всё. Теперь мы «уважаемые». Осталось только научиться не материться при людях.

– Ты сможешь? – спросила Наташа.

– Нет, – честно сказала Шура. – Но попробую материться культурнее.

Письмо было коротким. В нём Бертран выражал «желание сотрудничать» и сообщал, что направляет людей «для помощи с перевозками и связью с ярмарками». И отдельной строкой: «по вашей воле».

Наташа улыбнулась. Умный. Понял, что слово должно остаться за ней.

– Пусть разгружают во дворе, – сказала она. – И сразу покажите им, где у нас правила. У нас не чужой двор.

Один из мужчин – видно было, что не крестьянин, а скорее приказчик – попытался было начать «распоряжаться», но Шура подошла к нему так, что он сам сделал шаг назад.

– Слушай, – сказала она ласково, и от этой ласковости у мужика дрогнули плечи, – у нас тут всё просто. Ты работаешь – ты живёшь. Ты умничаешь – ты уезжаешь. Понял?

Он сглотнул.

– Понял.

– Молодец, – сказала Шура. – Вот и будешь молодцом.

Наташа, наблюдая это, поймала себя на тёплой благодарности. В другой жизни у неё не было такого плеча рядом. Там она была одна. Здесь – нет.

Вечером, когда телегу разобрали, соль спрятали, письмо убрали в ящик, Наташа села за стол и достала свои записи. Она не любила много писать в этом времени – бумага была ценна, чернила тоже, да и лишние записи могли стать чужими глазами. Но цифры она всё равно держала – как якорь.

Шура присела рядом, вытянула ноги и устало сказала:

– Знаешь, что самое смешное?

– Что? – Наташа не подняла головы.

– Что мы тут реально лучше живём, чем многие «богатые». Потому что у нас есть смысл. А у них – только привычка.

Наташа кивнула.

– Привычка убивает. Смысл оживляет.

Шура посмотрела на неё и вдруг стала серьёзной.

– Ты ведь понимаешь, что скоро придётся решать… не только про ярмарки?

Наташа подняла глаза.

– Про что?

Шура кивнула в сторону спальни, где обычно спал Гийом.

– Про жизнь. Про то, что дальше. Про то, как это будет выглядеть для всех.

Наташа молчала. Она понимала. Да, придётся. Потому что в этом мире всё имеет форму: если ты женщина – ты должна быть «чья-то». Если ты хозяйка – ты должна иметь «опору». Если у тебя есть мужчина рядом – люди хотят знать, кто кому кем является.

Она сказала тихо:

– Я не позволю им решать за меня.

Шура усмехнулась.

– Вот и я о том.

Поздно ночью Гийом подошёл к Наташе, когда она уже легла, но ещё не уснула. Он сел рядом, взял её руку, легко провёл пальцем по кольцу – тому самому, что она привезла из своей жизни. Кольцо здесь выглядело странно, но оно было её. Её памятью.

– Ты всё ещё держишься за это, – сказал он тихо.

– Это не про прошлое, – ответила Наташа. – Это про меня.

Он кивнул.

– Тогда держи. И меня держи тоже.

Она повернулась к нему, посмотрела внимательно.

– Ты не требуешь.

– Я выбираю, – сказал он. – И хочу, чтобы ты выбирала тоже.

Наташа потянулась к нему сама. Поцеловала медленно, спокойно, глубоко – не как вспышку, а как обещание, которое не произносится словами.

И в этом поцелуе было всё: что было, что стало, и что ещё станет.

А за стенами дома ветер шёл по полям и не находил в них прежней пустоты. Потому что пустоты уже не было. Там была жизнь. Их жизнь.