Текст книги "Попаданки. Розарий для феодалок (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 9.

Глава 9.

Утро в их новом веке начиналось не с кофе и новостей, а с двух вещей: холода в камне и звука чужой жизни за окном.

Наташа проснулась от того, что где-то во дворе хрипло крикнул петух, а затем, как по команде, затопали ноги – не бегом, не суетой, а привычной деревенской поступью: люди вставали рано, потому что свет – это работа, а работа – это еда. Она лежала пару мгновений неподвижно, вслушиваясь, и ловила в теле новое, уже почти привычное чувство – молодость. Не восторг, а ровную, спокойную силу, как будто организм наконец перестал ныть и спорить с головой.

Шура рядом пошевелилась, что-то пробормотала, натянула одеяло до носа и, не открывая глаз, буркнула:

– Если это опять кто-то пришёл «поговорить», скажи, что хозяйки умерли и воскреснут после обеда.

Наташа усмехнулась и осторожно села. На ней была простая льняная рубаха – грубоватая, но уже выстиранная и мягкая, подпоясанная тесьмой. Руки сами потянулись поправить волосы: коса, распущенные пряди у висков, и в этом было что-то странно домашнее. Не её прежняя квартира и не дача, а новая жизнь, в которой зеркало – роскошь, а чистая вода – ценность.

Она вышла в комнату, где за ночь успел выветриться дым от очага. В таких домах XII–XIII века всё было проще и сложнее одновременно: тепла хочется, но огонь – это копоть; свет нужен, но свечи стоят денег; чистота – благо, но вода и мыло не валяются в каждом магазине. И Наташа уже чувствовала, что их дальнейшее «богатство» будет измеряться не украшениями, а удобствами: нормальным полом без щелей, тёплой постелью, запасами на зиму, бочкой чистой воды.

Во дворе уже работали.

Слуга – тот самый, вечный, хмуроватый, которого раньше боялась даже управляющая – тащил связку дров. Рядом двое мужчин, которых они вчера допустили к работам, проверяли изгородь: выравнивали колья, натягивали плетень, подбивали свежими прутьями. Работали молча, но иногда бросали взгляды на дом – будто проверяли, не передумают ли хозяйки.

Наташа задержалась на крыльце. По земле стелился прохладный пар. Небо было бледное, тонкое, и где-то далеко слышался глухой звон – не колокол собора, нет, здесь не было величия. Но в этих местах и в эту эпоху даже маленькая часовня задавала ритм: молитва утром, работа днём, тишина ночью.

Она вдохнула воздух – сырость, дым, навоз, травяная горечь. И где-то в этом наборе вдруг появилась тонкая нота розы: их кустики в саду прижились, и запах уже жил собственной жизнью.

Шура вышла следом, зевая и набрасывая на плечи шерстяной платок.

– Я официально заявляю протест, – сказала она, оглядывая двор. – В XXI веке человек встаёт, когда хочет. В XIII веке человек встаёт, когда его ненавидит петух.

– Петух – это не ненависть, – спокойно ответила Наташа. – Это производственный календарь.

Шура фыркнула.

– Производственный календарь я обычно покупала в магазине. А этот – с клювом и характером.

Она спустилась во двор и сразу, без раскачки, взяла ситуацию в руки – как будто прожила здесь всю жизнь:

– Дрова – под навес, не под стену! Не хочу, чтобы у нас мыши потом штурмовали дом, как крестоносцы Иерусалим. И гвозди не забивай в сырое – вылетят, как мои нервы из головы.

Слуга буркнул что-то невнятное, но сделал, как сказано.

Люди слушались.

Вот это было самым странным и самым приятным: их уже слушались не из жалости и не из «ну сироты», а потому что рядом с Наташей и Шурой возникло ощущение – у них есть план. Пусть никто не понимал, какой. Но ощущение было, и оно работало сильнее любого титула.

К середине дня во двор снова пришли гости.

Сначала – тот самый мужчина в плаще, который «считает». Его Наташа внутри называла просто: Сосед-математик. Он появился без свиты, но с привычкой оценивать не людей, а выгоду. Постоял у калитки, как будто из вежливости, хотя на самом деле демонстрировал: я признаю границу, но помню, что могу её пересчитать.

– Вы расширяетесь, – сказал он вместо приветствия.

– Мы приводим своё в порядок, – спокойно ответила Наташа. – Это не расширение.

– Для таких, как вы, порядок всегда опаснее расширения, – заметил он.

Шура, проходя мимо с ведром, бросила:

– Опасно – это если вы ночью по чужим дворам ходите. А мы тут, между прочим, законопослушные.

Сосед прищурился на неё.

– У вас острый язык.

– Это компенсация за отсутствие шпаги, – невинно ответила Шура.

Сосед не улыбнулся, но взгляд у него дрогнул. Он явно не понимал, как реагировать на женщину, которая не прячется за скромность. В этом времени женщины должны были быть тихими – особенно те, кто «без мужчины». И как раз поэтому их сила выглядела для окружающих как вызов.

Чуть позже во двор вошёл Гийом де Риваль.

Он шёл уверенно, без демонстрации власти, но всё в нём говорило о дисциплине: прямая спина, спокойные движения, взгляд, который цепляет детали. На нём был камзол попроще, чем в прошлый раз, но всё равно заметно лучше деревенского – плотная ткань, добротный пояс, короткий плащ. У него был запах – кожа, железо, конский пот и свежий ветер.

Он остановился у края двора и не стал сразу говорить. Сначала посмотрел на людей, на работу, на розы, которые уже обживали место, и только потом перевёл взгляд на Наташу.

– Вы не теряете времени, – сказал он.

– Мы не можем себе это позволить, – ответила Наташа.

– Можете, – вдруг сказал он. – Если вас прикрыть.

Шура тихо хмыкнула:

– А, ну да. «Прикрыть». Это у вас такое слово… как «наложить лапу», только красивее?

Гийом повернул голову и посмотрел на неё спокойно.

– Это слово означает: если кто-то полезет к вам, полезет и ко мне.

Шура подняла брови.

– То есть вы предлагаете нам семейный подряд по мордобою?

Гийом не улыбнулся, но в уголке губ мелькнуло почти незаметное.

– Я предлагаю союз. И честность.

Наташа оценила именно это: он не кружил вокруг, не пытался понравиться, не обволакивал сладкими речами. Он говорил так, как говорят люди, привыкшие решать вопросы кровью и порядком.

– Сколько людей вы готовы поставить рядом? – спросила она.

– Двух – постоянно, – ответил он. – И ещё двоих – по первому сигналу.

– Мы не крепость, – заметила Наташа.

– Пока, – коротко сказал он. – Но вы строите центр. А центр притягивает.

Шура тихо, чтобы слышала только Наташа, прошептала:

– Нравится мне этот. Скучный, зато надёжный. Как хороший замок на двери.

Наташа не ответила, но взгляд на Гийома задержала чуть дольше, чем требовала вежливость. И поймала его ответный взгляд – спокойный, прямой, без липкости. В этом взгляде было что-то ещё: не только расчёт и долг, но и внимание мужчины к женщине, которая держит себя как равная.

Почти сразу после Гийома появился Этьен де Монреаль.

Он вошёл так, будто двор – часть его маршрута, а не чужая территория. Тёмный плащ, аккуратные руки, запах вина и дорогого мыла (да, именно мыла – Наташа отличала): он был человеком, который умеет создать впечатление чистоты в грязном мире. И, что хуже всего, он это делал не напоказ, а как привычку.

– Мадам, – произнёс он мягко, окинув взглядом розы. – Вы уже начали собирать лепестки?

Наташа кивнула.

– Начали.

– Прекрасно, – улыбнулся Этьен. – Тогда я пришёл не с пустыми руками.

Он дал знак своему слуге, и тот вынес свёрток. Ткань развернули – и Наташа увидела стекло. Не много, но настоящее: несколько маленьких бутылочек и две узкие колбы. В этом времени стекло стоило дорого и было редкостью. Оно означало не просто посуду – оно означало возможность.

Шура присвистнула.

– Ого. А у вас, я смотрю, не только язык подвешен, но и склады открываются по щелчку.

Этьен улыбнулся ей почти ласково.

– Я люблю, когда талант получает инструмент.

– А вы любите получать процент, – отрезала Шура.

Этьен развёл руками:

– Я люблю справедливость.

Наташа взяла одну бутылочку, посмотрела на свет, на толщину стекла, на форму горлышка. И почувствовала тот самый профессиональный азарт – как в прошлой жизни, когда в руках оказывался ключ к новой цепочке поставок.

– Хорошо, – сказала она спокойно. – Тогда мы садимся и считаем.

Этьен наклонил голову:

– Я знал, что вы так скажете.

Шура, проходя мимо, буркнула:

– Он мне не нравится.

Наташа тихо ответила:

– Он и не должен нравиться. Он должен быть полезен.

Шура бросила на неё взгляд, в котором было и смешное, и серьёзное:

– Ты только не забудь, что полезные мужчины иногда думают, что полезные женщины – это их имущество.

Наташа улыбнулась – спокойно, но холодно:

– Пусть попробует.

Так они и вошли в новый уровень жизни:

у них появились не только грядки и работники, но и союзники, партнёры, переговоры – и впервые по-настоящему запахло не только розой, но и властью.

И Наташа знала: если сегодня они научатся держать этот запах, завтра он станет их оружием.

К вечеру двор изменился так, что Наташа сама поймала себя на странном ощущении – будто она смотрит не на случайно доставшийся участок земли, а на начало усадьбы. Не замка, нет. Замки строят для войны. А это место начинало жить для людей.

Под навесом аккуратно сложили дрова. У стены появились бочки с водой – закрытые, подписанные углём, чтобы никто не перепутал питьевую и ту, что для стирки. Шура настояла:

– Заболеют – лечить будем мы. Значит, и порядок наш.

Люди бурчали, но делали.

Наташа обошла сад ещё раз. Розы держались. Не все, конечно – две чахли, одна явно не приживётся, но остальные уже расправляли листья, и это было главное. В этом времени земля не прощала ошибок, зато щедро платила за уважение. Она присела на корточки, поправила слой соломы у корней, и пальцы автоматически проверили влажность почвы.

– Ты сейчас выглядишь как ведьма, – раздался голос Шуры. – Такая… добрая, но если что – проклянёшь.

– Ведьмы здесь долго не живут, – не поднимая головы ответила Наташа. – А хозяйки – да.

Шура хмыкнула и присела рядом, вытягивая ноги.

– Слушай, – сказала она уже тише. – Ты заметила, как на тебя Гийом смотрит?

Наташа не сразу ответила.

– Как? – спокойно спросила она.

– Не как на женщину, – пожала плечами Шура. – И не как на добычу. Как на… союзника. И это, между прочим, редкость.

Наташа наконец подняла голову.

– Он военный. У них всё просто: либо ты надёжен, либо нет.

– А ты, значит, надёжная, – ухмыльнулась Шура. – Поздравляю.

Наташа усмехнулась, но внутри отозвалось тёплым, почти забытым ощущением. В прошлой жизни на неё смотрели иначе: с интересом, с расчётом, иногда с желанием. Но уважение – оно появлялось редко. И ценилось выше всего.

Со стороны дома послышались шаги. Гийом вернулся – без сопровождения, без шума. Он остановился чуть в стороне, давая понять, что не вторгается.

– Я хотел сказать ещё кое-что, – произнёс он, когда Наташа подошла.

Шура сделала вид, что занята ведром, но осталась неподалёку.

– Слушаю, – ответила Наташа.

– Я служу не только своему сюзерену, – сказал Гийом. – Я служу этой земле. И людям на ней. Если вы здесь закрепитесь… многое изменится.

– Вы говорите так, будто это уже решено, – заметила Наташа.

Он посмотрел прямо.

– Я видел, как вы работаете. И как люди за вами идут. Это не случайность.

Шура не выдержала:

– Вы нам сейчас комплименты раздаёте или предупреждаете?

Гийом повернулся к ней.

– И то, и другое.

Он снова посмотрел на Наташу, и между ними повисла пауза – не неловкая, а напряжённая, насыщенная смыслом. В ней было многое: осторожность, интерес, возможность.

– Вам будет непросто, – сказал он тише. – Женщинам здесь всегда непросто. А вам – вдвойне.

– Мы не привыкли к простому, – спокойно ответила Наташа.

Он кивнул. И вдруг, почти неожиданно, добавил:

– Если понадобится помощь… не как союзнику, а как человеку – вы можете рассчитывать на меня.

Шура приподняла бровь, но промолчала.

Когда Гийом ушёл, она повернулась к Наташе с прищуром:

– Так-так. Это уже не политика.

– Это предложение не мешать, – ответила Наташа. – И вовремя подставить плечо.

– Ага. Плечо. Очень удобное место, – хмыкнула Шура. – Особенно если прижмёт.

Чуть позже, уже в сумерках, появился Этьен.

Он пришёл не во двор, а к саду, будто специально выбрал место, где пахло розами. В его руках был маленький свёрток.

– Я подумал, – сказал он, разворачивая ткань, – что вам это пригодится.

Внутри оказалась тонкая металлическая сетка и небольшой медный змеевик – примитивный, грубый, но узнаваемый. Наташа замерла.

– Это… – начала она.

– Да, – спокойно ответил Этьен. – Для перегонки. Не идеал, но лучше, чем ничего.

Шура присвистнула:

– Ну всё. Ты теперь наш любимчик.

Этьен улыбнулся.

– Я предпочитаю быть полезным.

Наташа подняла на него взгляд.

– Вы понимаете, что делаете?

– Прекрасно, – ответил он. – Я вкладываюсь в начало. Самые выгодные вложения – те, что начинаются раньше всех.

– И самые рискованные, – заметила Наташа.

– Я люблю риск, – мягко сказал Этьен. – Особенно, когда он пахнет розами.

Шура кашлянула нарочито громко.

– Ладно, романтики. Давайте без томных взглядов. У нас тут ужин, между прочим, на огне.

Этьен рассмеялся и отступил на шаг.

– Я не тороплюсь, – сказал он. – Время, как я вижу, теперь работает на вас.

Когда он ушёл, Наташа долго стояла у роз, держа в руках змеевик. В голове уже выстраивались цепочки: лепестки – настой – перегонка – масло – флаконы – рынок. Это был не сон и не фантазия. Это было производство. А значит – власть и независимость.

– Ну что, – сказала Шура, подходя ближе. – Один с мечом, другой с деньгами. Прямо классика жанра.

– И оба смотрят не туда, куда думают, – тихо ответила Наташа.

– В смысле?

– Они смотрят на результат. А мы – на процесс.

Шура усмехнулась.

– Вот за это я тебя и люблю.

Ночь опустилась мягко. В доме зажгли свет. Люди расходились, унося с собой запах роз, дыма и новой надежды.

И если раньше Наташа думала, что их главное богатство – молодые тела и знания будущего, то теперь понимала:

их настоящее богатство – умение выбирать, с кем идти дальше.

А дальше путь обещал быть длинным.

Глава 10.

Глава 10.

Утро началось с воды.

Не с дождя – дождь здесь был привычен, как чужие взгляды, – а с вопроса, который Наташа задала себе, едва открыла глаза: сколько ещё мы сможем таскать её ведрами, прежде чем это станет глупостью?

В прошлой жизни она бы открыла кран. Здесь же вода была отдельной дисциплиной: донеси, не расплескай, прикрой, чтобы не засорили, отлей для готовки, оставь для стирки, спрячь на ночь. И чем больше вокруг них собиралось людей, тем яснее становилось: если они хотят строить не выживание, а систему – воду нужно приручить.

Она вышла во двор, вдохнула холодный воздух и посмотрела на бочки у стены. Уже две были почти пустые – за вчерашний день ушло много. Люди помогали, да, но привычка «взять, потому что стоит» в этом времени была сильнее любой морали.

Шура появилась, кутаясь в шерсть, и по выражению её лица Наташа поняла: ночь была короткая.

– Я всю ночь слышала, как кто-то шёл, – сказала Шура хрипло. – Или мне уже мерещится?

– Не мерещится, – ответила Наташа. – У нас теперь модно ходить вокруг. Проверяют.

– Отлично. Значит, пора делать так, чтобы ходить было неудобно.

Шура оглядела двор и ткнула пальцем в сторону старого рва, который когда-то, видимо, служил для стока воды с участка, но теперь зарос и превратился в грязную канаву.

– Вот это, – сказала она, – надо чистить. И углублять. И выводить подальше. Потому что если у нас будет дождь посерьёзнее, наш двор превратится в болото, а болото – это болезни, комары и скучные похороны.

Наташа кивнула. Это было не «женское хозяйство». Это была инженерия на выживание.

– Сегодня начнём, – сказала она.

К полудню во двор пришли люди – не просители, не любопытные. Рабочие. Те, кто уже понял, что тут можно не только получить миску похлёбки, но и научиться чему-то, что потом кормит.

И вместе с ними пришёл Гийом.

Он был в простом, но чистом, без лишних деталей, и на плече у него висел плащ – мокрый от тумана. Он осмотрел двор быстро, как человек, который прикидывает не красоту, а уязвимости.

– У вас нет сторожевой линии, – сказал он сразу.

Шура, стоявшая рядом с лопатой, усмехнулась.

– У нас есть я.

Гийом посмотрел на неё.

– Это хорошо. Но одного человека всегда можно усыпить. Или отвлечь.

– Меня? – Шура приподняла бровь. – Усыпить можно только, если ударить по голове мешком золота.

Наташа тихо кашлянула, скрывая улыбку.

– Он прав, – сказала она. – Нам нужны правила и порядок.

Гийом кивнул и подошёл ближе.

– Я поставлю двух людей на ночь, – сказал он. – Они будут ходить кругами. Не сидеть. Ходить. Пусть те, кто проверяет, не знают, где вы.

Шура кивнула.

– Ходить – это правильно. Сидячих тут любят подкрадываться.

Наташа посмотрела на Гийома.

– А вы… почему реально помогаете? – спросила она, как бы между делом.

Он задержал взгляд на ней, и в этом взгляде было что-то очень простое и очень честное.

– Потому что вы делаете дело, – сказал он. – А я устал от пустых людей.

Шура чуть отвернулась, будто ей внезапно стало интересно небо.

Наташа почувствовала, как внутри откликнулось. Не романтикой, нет. Тем самым редким чувством, когда рядом появляется мужчина, который не пытается взять сразу, а просто стоит рядом и держит линию.

В это время со стороны сада появился Этьен.

Он пришёл тихо, как всегда. На нём была аккуратная одежда, и даже грязь под ногами будто не липла к нему. Он оглядел двор, заметил лопаты, канаву, людей.

– Вы строите… дренаж? – спросил он, будто это удивило его больше, чем розы.

– Мы строим жизнь, – спокойно ответила Наташа. – Вода должна уходить туда, куда мы скажем. А не туда, куда ей хочется.

Этьен улыбнулся.

– Я видел подобное… в монастырских хозяйствах. Там умели считать воду. Но редко кто умеет считать воду и деньги одновременно.

Шура фыркнула.

– А вы умеете считать всё, что движется, да?

Этьен посмотрел на неё почти с восхищением.

– Вы беспощадны, мадам.

– Я просто старая, – отрезала Шура. – И терпение у меня кончилось лет десять назад.

Наташа тем временем уже распределяла людей: кто чистит канаву, кто таскает камни, кто укрепляет края, кто делает простейшие желоба из досок и коры. Это было грубо, неидеально, но работало.

И с каждой минутой она всё яснее понимала: сейчас они делают не «удобство». Они делают то, что отличает устойчивое хозяйство от случайной жизни – инфраструктуру.

Когда солнце начало клониться, канаву очистили наполовину. Вода, собравшаяся от ночной росы и вчерашнего дождя, потекла тонкой струйкой туда, куда Наташа указала.

Она смотрела на это и улыбалась.

– Видишь? – тихо сказала она Шуре. – Уже лучше.

Шура присела на край бревна, вытирая лоб рукавом.

– Да. Теперь осталось приручить людей. С водой мы хоть договоримся.

Гийом подошёл ближе, посмотрел на поток.

– Вы быстрые, – сказал он. – И упрямые.

Наташа подняла на него глаза.

– Это комплимент?

– Это факт, – ответил он.

И вдруг, очень коротко, он коснулся её руки – не хватая, не задерживая, просто как человек, который проверяет: ты здесь, ты живая, ты рядом.

Это было настолько неожиданно, что Наташа на секунду застыла.

Шура сделала вид, что занята сапогом.

Этьен стоял чуть дальше и смотрел – и Наташа почувствовала, что этот взгляд другой: не тёплый, не прямой. Оценивающий. Как будто он отмечает, как меняется расклад.

Так в их мире началась новая игра:

не только за землю и розы,

но и за то, кто станет частью их жизни по-настоящему.

Вечером запах земли стал тяжелее – не от дождя, а от работы. Влажная глина, разрытая лопатами, пахла так, будто у неё есть собственная память, и каждое движение человека вытаскивает её наружу. Наташа стояла у края канавы и смотрела, как вода – тонкая струйка – наконец уходит туда, куда её направили. Не идеальный поток, не чудо. Но подчинение стихии пусть в мелочи – уже победа.

– На это можно медаль выдавать, – пробормотала Шура, протирая руки соломой. – «За укрощение грязи первой степени».

– С серебряной лопатой, – отозвалась Наташа.

Шура прыснула.

– Слушай, я реально не понимаю, как мы раньше жили без этого чувства… когда ты что-то сделал – и оно осталось.

Наташа кивнула. В этом времени, где всё ломалось быстрее, чем строилось, даже маленький результат был как глоток воздуха.

Люди расходились не сразу. Кто-то ещё укреплял края канавы камнями, кто-то таскал доски. Наташа заметила, что двое мужчин – те, что пришли «поучиться» – задержались и украдкой поглядывали на бочки с водой.

– Шур, – тихо сказала она. – Видишь?

– Угу, – так же тихо ответила Шура. – Сейчас будет «мы просто хотели взять немного».

– Значит, сейчас будут правила.

Наташа подошла к бочкам и громко, так, чтобы слышали все, сказала:

– Вода из этих бочек – для дома и для тех, кто работает. Берёте без спроса – уходите. Сразу.

Тишина получилась плотная, как комок теста. Люди переглянулись. В этом мире власть часто держалась на крике или страхе, а Наташа говорила спокойно – и от этого её слова звучали ещё жёстче.

Один из мужчин кашлянул.

– Мы… не брали, хозяйка.

– Отлично, – кивнула Наташа. – Тогда мы друг друга поняли.

Шура, стоявшая рядом, добавила с притворной лаской:

– А кто не понял – тому объясню я. Очень наглядно. И с примерами.

Слуга хмыкнул так, будто это было самое справедливое решение на свете.

Когда двор наконец опустел, остались только они, да патруль, который Гийом поставил «рядом, но не внутри». Двое мужчин ходили кругами по краю участка, не задерживаясь на одном месте. Тени двигались плавно, как маятник.

Наташа вышла к калитке и остановилась рядом с Гийомом. Он стоял там, у самой границы света, будто хотел быть рядом и не мешать.

– Спасибо, – сказала она.

Он повернул голову.

– За что?

– За то, что вы сделали это правильно, – ответила Наташа. – Не пришли командовать. Не залезли в дом. Просто закрыли внешнюю линию.

Гийом смотрел на неё внимательно.

– Я знаю, как выглядит дом, который держится на женщинах, – сказал он неожиданно. – Моя мать держала. И сестра. А я… я часто приходил слишком поздно.

Слова были простые, но в них звучало то, чего Наташа почти не слышала от мужчин раньше: признание.

– Вы пришли вовремя, – сказала она тихо.

Он кивнул, будто принял это как приказ.

И снова – тот короткий жест. Его пальцы коснулись её руки. На этот раз чуть дольше. Не хватка, не попытка перетянуть на себя. Скорее проверка: не исчезнет ли она, если он позволить себе лишнее.

Наташа не отдёрнула руку. Не потому что «ах, романтика», а потому что устала всю жизнь держать дистанцию. Здесь, в этом холодном времени, где каждый день мог быть последним, она вдруг почувствовала: ей хочется хоть иногда стоять рядом с человеком, который не врёт.

Со стороны сада послышались шаги – и в полумрак вошёл Этьен.

Он шёл так, будто специально выбрал момент, когда они вдвоём. Наташа уловила это сразу и внутренне напряглась. Этьен умел делать вид, что случайность – это судьба.

– Простите, что прерываю, – сказал он мягко. – Я хотел лишь уточнить: завтра я пришлю человека со стеклом. И… с мастером. Он умеет делать простые пробки и крышки.

– Хорошо, – ответила Наташа спокойно.

Этьен перевёл взгляд на Гийома и улыбнулся очень вежливо.

– Месье де Риваль. Не знал, что вы… так вовлечены.

Гийом не улыбнулся.

– Я отвечаю за безопасность, – сказал он ровно.

– Разумеется, – кивнул Этьен. – Просто интересно наблюдать, как безопасность превращается в… привязанность.

Шура, появившаяся на крыльце, громко сказала:

– Вы там аккуратнее, а то ещё начнёте меряться статусами. У нас тут не турнир, а хозяйство.

Этьен рассмеялся.

– Мадам, вы бесподобны.

– Знаю, – отрезала Шура. – И именно поэтому я пока жива.

Наташа почувствовала, как в воздухе сгущается напряжение. Не агрессия. Соперничество. Ещё без откровенных шагов, но уже с ноткой «моё».

– Господа, – сказала она ровно, – если вы хотите быть полезными – будьте. Но не устраивайте мне театр. Я устала от театра ещё в прошлой жизни.

Этьен чуть наклонил голову, будто признал удар.

Гийом коротко кивнул.

– Мы поняли, – сказал он.

Шура, уходя в дом, буркнула себе под нос:

– Ох, Наташ… мы тут ещё не только канализацию построим. Мы тут дипломатию поднимем.

Поздно ночью Наташа спустилась в подвал проверить рассаду.

Это было её маленьким ритуалом: убедиться, что «будущее» под рукой. Там, в прохладе, стояли ящики с саженцами, узелки с семенами, клубни, аккуратно накрытые тканью. Здесь же лежали мотки ниток и её блокнот – не потому что она боялась забыть, а потому что ей нужно было фиксировать мысли, чтобы не утонуть в них.

Она зажгла свечу и сделала несколько коротких записей.

Вода – под контроль.

Люди – под правила.

Розы – под масло.

Гийом – надёжный.

Этьен – опасный.

Шура – моя броня.

Она улыбнулась этой последней строке.

И вдруг услышала шаги наверху – лёгкие. Женские. Это была Шура.

– Ты не спишь? – спросила она тихо.

– Не получается, – ответила Наташа.

Шура спустилась, присела рядом на ступеньки, обняла колени.

– Знаешь, что самое смешное? – сказала она. – Я думала, мы сюда попали, чтобы «пожить». А мы опять строим империю.

Наташа усмехнулась.

– Не империю. Пока – хозяйство.

– Всё начинается с хозяйства, – философски сказала Шура. – Потом тебе приносит стекло красивый аристократ, потом тебя защищает военный, потом ты внезапно понимаешь, что вокруг тебя уже люди… и вот ты – феодалка.

Наташа тихо рассмеялась.

– Розарий для феодалок, – сказала она. – Сама придумала – сама теперь отрабатывай.

Шура подняла на неё взгляд и вдруг стала серьёзной.

– Наташ. Ты же понимаешь… если они начнут давить, нам надо будет выбирать союзника?

Наташа посмотрела на ящики с рассадой. На свои руки. На будущие розы.

– Я понимаю, – сказала она. – Но я не собираюсь выбирать между мужчинами, как между мешками зерна.

Шура усмехнулась.

– А жаль. Я бы выбрала по весу и по надёжности.

Наташа ткнула её пальцем в плечо.

– Спи давай, служба безопасности.

– А ты? – спросила Шура.

Наташа посмотрела на свечу, на тонкий дымок, на свои записи.

– А я ещё немного посижу, – сказала она. – Мне нужно подумать, как сделать так, чтобы этот дом стал не местом, куда приходят просить… а местом, где учатся жить.

И в этой мысли было уже всё – и путь вперёд, и будущие конфликты, и любовь, которая подкрадывается не нежностью, а потребностью иметь рядом того, кто выдержит твою силу.