Текст книги "Попаданки. Розарий для феодалок (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Попаданки. Розарий для феодалок.

Пролог.

Пролог

Наташа и Шура дружили так давно, что уже не помнили, с чего именно началось «давай вместе». Скорее всего – со школьной парты и обыкновенного человеческого чувства: рядом с этой девчонкой легче дышать. А потом это чувство прирастало годами, делами, нервами, общими пирожками на переменах, общими слезами в туалете после контрольной, общими мечтами о будущем, которое, как выяснилось, умеет быть не только ярким, но и упрямо будничным.

Они были из тех людей, которым не нужно созваниваться каждый день, чтобы считать себя близкими. Но если не созванивались – это значило, что обе заняты по уши или кто-то из них надуто «держит паузу», потому что поссорились из-за ерунды. А ссорились они редко и всегда одинаково: Наташа мягко уходила в тишину, Шура бурчала громко, потом обе часами молчали в мессенджере, и первой сдавалась, как правило, Шура, потому что у неё характер был такой – взрывной, но отходчивый.

– Ты чего молчишь, – писала она, будто с укором, но с тем самым «я без тебя не могу, просто не умею красиво признаться».

– Думаю, – отвечала Наташа.

– Думать будешь потом. Сейчас иди чай ставь. И да, я уже еду. Виновата ты, кстати.

– Я?

– Ты! Ты меня довела до состояния, когда мне тебя не хватает.

Наташа читала это, улыбалась и ставила чайник.

Шура в молодости была из тех, кому вечно «надо было больше всех». Не в смысле наглости – в смысле энергии. Если всем достаточно – ей мало. Если все сидят – она уже встала. Если все думают – она уже делает. И всё у неё было со смехом, с колкими словами, с плечом вперёд. Она могла отпугнуть одним взглядом взрослого мужчину на рынке и через минуту – отдать последнюю мелочь бабушке, которая растерялась у кассы. Её боялись и любили одновременно, и она сама про себя говорила: «Я не злая. Я справедливая. Просто голос у меня такой».

Наташа была другой. Наташа умела слушать так, что люди начинали слышать сами себя. Она не давила, не «строила» – она была как тёплая ладонь на спине: держит, но не толкает. И в ней жила какая-то тихая, цепкая сила. Не та, что кричит, а та, что, если решила, сделает всё – терпеливо, аккуратно, пока мир не сдастся и не скажет: «Ладно, твоя взяла».

И вот эти две – огонь и тишина – почему-то идеально совпали.

Жизнь их разводила не раз. Учёба, работа, переезды, мужья, попытки «нормальной семейной судьбы» и бесконечное «ну, не вышло». У каждой было своё: у Наташи – годы с человеком, который обещал «вместе», а жил так, будто «я – главная премия, а ты – приложенье». У Шуры – мужчина с громкими планами и пустыми руками. В какой-то момент обе поняли, что можно бесконечно ждать, когда кто-то «придёт и сделает», а можно жить самой – и пусть мужики потом догоняют. Но никто не догнал.

Они не страдали театрально. Не писали длинных постов о несчастной любви. Они просто делали так, чтобы в жизни было чем дышать.

Наташа нашла своё в растениях. Сначала – банально, «для души». Потом душа потребовала дисциплины: почва, свет, влажность, подкормки, пикировка, фитолампы. Наташа могла говорить о розах так, как другие говорят о людях, которые им важны: с нежностью, с уважением, с точностью. Её розы были не «ну, красивые». Они были характерные. Она знала, какая роза любит тень, какая – терпеть не может сквозняк, какая капризничает, если забыли её вовремя полить.

– Роза – это не цветок, – говорила Наташа. – Роза – это договор. Если ты с ней честно, она тебе отдаст всё.

Шура называла это «сектой розовых», но всегда приезжала к Наташе с пакетами земли и коробками удобрений, потому что только она из них двоих умела поднять мешок на третий этаж и не умереть по дороге.

Шура нашла своё в руках. В буквальном смысле. Спицы, крючки, иглы. Она могла из нитки сделать вещь, которую хочется трогать. И не «пледик для табуретки», а такие вещи, что люди на выставках останавливались и спрашивали: «Это ручная работа?». А она поднимала бровь:

– Конечно ручная. Не ногами же я вяжу.

Её вязание было не про «милоту», а про характер. Она любила фактуру, умела делать сложные узоры, и главное – у неё было чувство, что вещь должна служить, а не только украшать. Она вязала так, чтобы «на века». И если кто-то при ней называл вязание «бабушкиным занятием», Шура смотрела на него как на человека, который явно мало видел в жизни.

– Бабушкино – это мозги, – говорила она. – А ты попробуй из десяти мотков сделать красоту, которая держит форму. Потом поговорим.

Они жили в одном городе, в разных районах. Созванивались чаще, чем признавались сами себе. Помогали друг другу так, будто это естественно, и никогда не считали, кто кому «должен». Когда у Наташи умерла последняя её собака – маленькая старушка-болонка с характером королевы, – Шура приехала ночью, без вопросов. Привезла плед, чай и такой взгляд, который говорил: «Я рядом. Дыши».

Когда у Шуры ушёл её кот – толстый, наглый, любимый, – Наташа сидела с ней на кухне и просто держала её ладонь, пока Шура ругалась на мир, потом плакала, потом снова ругалась.

И в какой-то момент обе решили: животных больше не берём. Не потому что не любим. Потому что больно.

– Мы не железные, – сказала Наташа.

– Мы-то как раз железные, – буркнула Шура. – Просто железо тоже ржавеет.

Пенсия пришла к ним по-разному. Наташа сначала испугалась пустоты: столько лет графики, отчёты, планы, ответственность – и вдруг… можно не вставать в семь утра. Шура, наоборот, восприняла пенсию как свободу: «Наконец-то я буду делать то, что хочу, а не то, что надо». Но через месяц обе поняли одно и то же: если не придумать себе смысл, смысл придумает тебе скука. А скука – страшная штука. Она тихая, липкая, и от неё не спасёт даже самый хороший сериал.

И тогда они сделали единственное верное: превратили дачу в проект.

Дача была не «инстаграмная». Участок, домик, старые яблони, забор, который просил ремонта, грядки, которые просили уважения, и соседи, которые просили внимания, потому что им было интересно, кто там опять привёз мешки и ведра.

Наташа привезла рассаду. Не просто «помидорчики». У Наташи в багажнике лежало будущее: гибридные чайные розы, саженцы инжира, хурма, какой-то банан с гордым названием, которое звучало как кличка космического корабля. Ещё – пакеты семян, луковицы, черенки. И одна коробка была подписана таким почерком, будто это аптечный рецепт:

«НЕ ТРОГАТЬ! КАПРИЗНЫЕ!»

Шура привезла своё сокровище. Для любого постороннего – мешок ниток и сумка с вязальными инструментами. Для Шуры – целая вселенная: мотки шерсти с блёстками, с пайетками, тонкая пряжа, толстая, лен, хлопок, что-то «шёлк-шерсть» настолько нежное, что его хотелось гладить, а не вязать. В отдельном чехле – её крючки и иглы, подарок Наташи на юбилей, который Шура берегла так, будто это не инструменты, а награды за выживание.

– Ты понимаешь, – говорила Шура, прижимая этот чехол к груди, – если я это потеряю, я тебя прокляну. И себя тоже.

– Ты его не потеряешь, – спокойно отвечала Наташа.

– Ты не знаешь меня, – бурчала Шура. – Я могу потерять даже чувство такта.

В день рождения они решили устроить себе маленький праздник. Не ресторан. Не шум. Просто: чай на веранде, торт, который Шура заказала у знакомой кондитерши («чтоб не позориться»), и планы на лето. Они были одногодками и отмечали в один день – как будто жизнь решила подарить им ещё одну общую точку.

Наташа достала из шкафа платье – простое, но красивое. Шура – свои золотые серьги и кольца.

– Мы выглядим как цыганки, – сказала Наташа, смеясь, глядя на Шуру.

– А мы и есть цыганки, – важно ответила Шура. – Пенсионные. С табором на дачу.

И действительно: они выглядели так, будто уезжают не на участок на два месяца, а в экспедицию. Сумки с продуктами, пакеты, ведра, тачки на колёсиках, эти самые китайские клетчатые сумки, которые переживают любые времена, любые переезды и любые катастрофы.

Наташа везла рассаду, как ребёнка: осторожно, бережно, чтобы ни один листик не сломался.

Шура везла мотки, как драгоценности: «вот это сюда, это сверху не класть, это не мять».

Они смеялись над собой, но в этом смехе была радость. Потому что они всё ещё хотели жить. Хотели планировать. Хотели чувствовать лето не по календарю, а по запаху земли.

Улица, ведущая к даче, была знакома до каждого бугра. Наташа знала, где весной всегда лужа, Шура – где лучше объехать, чтобы не трясло сумки. Они шли медленно, нагруженные, вспотевшие, но довольные. Шура комментировала всё подряд: погоду, соседей, жизнь, мир, и периодически – Наташу, потому что это был её способ заботиться.

– Ты опять всё на себя взяла, – ворчала она. – Ты понимаешь, что ты не трактор?

– Понимаю, – спокойно сказала Наташа. – Но я умнее трактора.

– Это не гарантирует, что ты не надорвёшься.

– Тогда ты меня поднимешь.

– Я тебя подниму, – сказала Шура. – Но потом отругаю.

Наташа улыбнулась.

– Договор.

Они уже почти дошли до калитки, когда воздух вдруг изменился.

Не просто «ветер подул». Нет. Воздух стал плотнее, как будто кто-то натянул невидимую плёнку между ними и миром. Пахнуло озоном – резким, металлическим. Солнце, ещё секунду назад яркое, будто приглушилось, словно кто-то накрыл его ладонью.

Шура остановилась первой. Она всегда чувствовала опасность быстрее.

– Наташ… – сказала она, и голос её стал низким. – Это что?

Наташа подняла голову – и увидела, как над дорогой закручивается воронка.

Не пыльный смерч, как в фильмах. А что-то другое: воздух крутился так, будто его кто-то размешивал изнутри. Листья с деревьев сорвало сразу. Пакет с чьими-то покупками взлетел вверх, как игрушка. Птицы с криком сорвались с веток.

– Да вы издеваетесь… – выдохнула Шура. – Это что, конец света? Я на пенсии, между прочим!

Наташа не успела ничего ответить.

Воронка рванула к ним.

Сумки затряслись, тачка на колёсиках подпрыгнула, клетчатый «китайский» мешок у Шуры попытался улететь как воздушный шар. Наташа вцепилась в ручку своей тачки и почувствовала, как ветер выдирает из пальцев всё, что она держит.

– ДЕРЖИ! – крикнула Шура и схватила Наташу за локоть.

– Я держу! – крикнула Наташа, но голос утонул в реве воздуха.

Мир вокруг расплылся. Дача, деревья, забор – всё стало будто нарисованным, и этот рисунок кто-то сминал в кулаке.

Шура, несмотря на ветер, успела выдать:

– Если мы сейчас умрём, я тебя убью!

– Логично! – выкрикнула Наташа.

Воронка ударила, как волна. Их рвануло вперёд.

Наташа успела увидеть, как из её коробки вылетает пакет с семенами и уходит вверх – и почему-то в этот момент её мозг зацепился за абсурд:

Только не розы… только не розы, пожалуйста…

Шура успела прижать к себе чехол с крючками, как самое ценное на свете.

– МОИ ИГЛЫ! – заорала она, будто это могло остановить вселенную.

А потом всё исчезло.

Тишина пришла внезапно – не после, а вместо. Как будто кто-то выключил звук.

Наташа открыла глаза первой.

Под ногами была не знакомая гравийная дорожка, а сухая земля с мелкими камнями. Воздух пах не дачей, не дымом и яблонями, а чем-то чужим: навозом, пылью, дымом костра и кислым потом. Где-то неподалёку блеяли животные. И – голоса. Непонятные, чужие, грубые.

Наташа медленно повернула голову.

Шура сидела рядом прямо на земле, вцепившись в свою клетчатую сумку так, будто сумка была последним якорем реальности. На лице у неё было выражение, которое Наташа видела редко: чистый, неподдельный шок.

– Наташ, – сказала Шура очень тихо. – Только не говори, что мы в каком-нибудь… – она сглотнула, – …музее.

Наташа моргнула, и взгляд её наконец сфокусировался.

Перед ними не было дачи.

Перед ними был холм, дорога, деревянная телега с бочками, мешками и тряпьём, и вокруг – люди в грубой одежде, которые смотрели на них так, как смотрят на чудо или на беду. У женщин – длинные юбки и платки, у мужчин – простые туники, ремни, грязные руки. И всё это было слишком настоящим, слишком живым, слишком… не двадцать первым веком.

Наташа почувствовала, как сердце ударило в горло.

– Шура… – прошептала она.

– Я здесь, – отрезала Шура, но голос дрогнул. – Я вижу всё. Я тоже в шоке. Я просто пытаюсь… не орать.

Наташа перевела взгляд на их сумки.

Сумки были рядом. Тачка лежала набок, колесо крутилось, как в кино, когда показывают аварию. Клетчатые мешки были целы. Коробки с рассадой – помяты, но здесь. И это было самым безумным: как будто они действительно приехали на дачу, только дача внезапно сменила страну и век.

Шура посмотрела на Наташу, потом на людей, потом снова на Наташу.

– Скажи мне, – прошептала она, – что это всё сон. Потому что если нет… – она сглотнула, – я сейчас начну говорить так, что нас сразу сожгут.

Наташа медленно вдохнула чужой воздух.

И поняла, что впереди – не дача.

Впереди – другая жизнь. И им придётся держать её руками. Как они умели.

Она посмотрела на Шуру.

Шура посмотрела на неё.

И впервые за много лет обе почувствовали одно и то же: настоящую, ледяную неизвестность.

А где-то совсем рядом кто-то громко сказал на незнакомом языке слово, в котором слышалось подозрение.

И Наташа вдруг подумала:

Только бы мы не забыли, кто мы. И только бы наши сумки не стали причиной нашей смерти.

Глава 1.

Глава 1

Первое, что Наташа поняла – у неё ничего не болит.

Это осознание пришло не мыслью, а телом. Не ломило поясницу. Не тянуло колени. Не ныла шея, которая последние годы напоминала о себе при каждом резком движении. Воздух входил в грудь легко, глубоко, как в молодости, и сердце билось ровно, без той осторожной тяжести, к которой она давно привыкла.

Она не открывала глаза сразу.

Мозг, проживший шесть десятков лет, упрямо цеплялся за рациональное:

Обморок. Стресс. Переутомление. Сейчас открою глаза – и будет дорога, дача, Шура орёт, что я опять взяла лишнее.

Но под ладонями была земля. Не утрамбованный гравий, не асфальт, не сухая пыль дачного проезда, а рыхлая, живая, с мелкими камешками и травой. И пахло не яблонями и дымком, а навозом, потом, кожей, чем-то кислым и чужим.

– Наташ… – очень тихо, почти беззвучно сказала Шура.

Этот голос Наташа узнала бы из тысячи. Только… он был другим. Не надломленным, не хриплым, не уставшим. В нём не было возраста. В нём была сила – жёсткая, живая, опасная.

Наташа открыла глаза.

Мир стоял на месте, но был не тем.

Дорога – узкая, с колеями. Телега – деревянная, скрипучая, нагруженная мешками и бочками. Лошади – настоящие, с грязными боками и умными, равнодушными глазами. Люди вокруг – не декорация, не реконструкторы, не фестиваль. Они смотрели так, как смотрят на тех, кто выбивается: настороженно, с раздражением, с привычкой оценивать – опасность или нет.

И – язык.

Голоса звучали грубо, отрывисто, будто слова били друг о друга. Наташа слышала их, но смысл ускользал – как если бы слушать знакомую речь сквозь воду. Отдельные звуки цеплялись за ухо, но не складывались.

– …понабрали…

– …ярмарка…

– …стыд и позор…

Она моргнула.

Шура сидела рядом, прямо на земле, и вцепилась в клетчатую китайскую сумку так, будто в ней была не пряжа, а жизнь. Её руки – молодые. Без пигментных пятен, без выступающих вен, без привычной сухости кожи. Пальцы – сильные, быстрые, знакомые и… другие.

Наташа медленно посмотрела на себя.

Платье – не её. Грубая ткань, тёплая, шерстяная, длинная юбка. Рукава – широкие. На ногах – простые кожаные башмаки. И тело… тело слушалось. Оно не тянуло, не сопротивлялось, не требовало пауз.

Шура тоже это поняла. По тому, как она резко вдохнула и уставилась на свои руки.

– Наташ… – прошептала она, не поднимая голоса. – Только не ори. Я… я, кажется, снова могу врезать.

Наташа не ответила. Она просто кивнула.

Инстинкт был старше паники.

Молчи. Смотри. Запоминай.

Рядом кто-то резко сказал что-то – и на этот раз Наташа поняла.

– …я же говорил, не надо было брать этот хлам!

Она вздрогнула не от смысла, а от самого факта. Словно внутри что-то щёлкнуло, и чужая речь вдруг стала… своей. С акцентом, с грубостью, но понятной.

Женщина – плотная, с повязанным платком, ехала на телеге и ругалась, размахивая рукой. Лицо красное, сердитое, глаза цепкие.

– Шерстяные платья отдали за тряпьё! – продолжала она. – За какие-то мешки, за верёвки, за железки! Стыдно людям в глаза смотреть! Это даже в хлев не наденешь!

Старик рядом – худой, сгорбленный, с узловатыми руками – бурчал, поддакивая. Видно было, что он привык к этому тону и давно смирился.

Наташа и Шура переглянулись.

Мы понимаем, – прочиталось в этом взгляде.

Но молчим.

– И эти диковинные торбы! – не унималась женщина. – Зачем? Кому? Что вы, девки, в голову взяли? Земля запущена, дом разваливается, а вы – ярмарка, тряпьё, скотина старая!

Шура сжала губы. Наташа почувствовала это по движению плеча – знакомому до боли. Шура хотела ответить. Но не стала.

Телега тронулась.

Их усадили сверху, среди мешков и корзин. Наташа машинально подтянула к себе коробку с рассадой. Земля в горшочках была ещё влажной. Листья – целыми. Живы.

Шура обняла свою сумку с пряжей так, будто это был ребёнок.

Дорога шла через поля. Неровные, местами заброшенные, местами уже вспаханные. Наташа смотрела – и внутри включался другой режим. Оценка. Почва. Вода. Ветер. Что здесь можно, а что нет.

Работы – море, – подумала она.

Но земля не мёртвая.

Шура тоже смотрела. Не на поля – на людей. На то, как женщина на телеге командует, как старик молчит, как крестьяне отворачиваются, когда телега проезжает.

Иерархия, – читалось в её взгляде.

Понятно.

Они ехали долго. Солнце клонилось к закату. Запахи менялись: поле, лес, дым, вода. И всё это время Наташа ловила себя на странном ощущении – страх был, но паники не было. Было другое. Осторожное, тяжёлое, но ясное понимание:

Мы живы. Мы молоды. У нас есть вещи. И мы вдвоём.

Телега свернула.

Дом показался внезапно.

Невысокий, каменный, с покосившейся крышей, облупленной кладкой и заросшим двором. Не замок – но и не хижина. Когда-то здесь было хозяйство. Когда-то.

Наташа почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Дача была уютнее, – мелькнуло у неё.

Зато там мы были старше.

Телега остановилась.

– Ну вот, – зло сказала женщина. – Дом ваш. Радуйтесь.

Шура медленно выпрямилась и посмотрела на строение. Потом – на Наташу.

И в её глазах было не отчаяние.

Был азарт.

– Наташ, – сказала она почти беззвучно. – Знаешь что?

– Знаю, – так же тихо ответила Наташа.

Они поднялись одновременно. Вцепились в свои сумки. Не дали слуге помочь – и это снова удивило всех.

Женщина фыркнула.

– С ума сошли…

А Наташа, перешагивая порог холодного, тёмного дома, подумала:

Работы много. Но мы справимся.

И впервые с момента смерча – улыбнулась.

Дом встретил их не тишиной – запахом.

Холодной сыростью старого камня, плесенью, затхлым дымом, который когда-то въелся в балки и теперь не собирался уходить. Пахло мышами, мокрой соломой и чем-то ещё – горьким, железистым, как будто здесь долго жили не люди, а усталость.

Наташа сделала шаг внутрь и остановилась, чтобы не выдать себя ни вздохом, ни гримасой. Она умела держать лицо. Годы офиса, переговоров и «не показывай слабость» учили лучше любой армии.

Но рядом Шура тихо втянула воздух – коротко, зло, и Наташа по этому одному звуку поняла: Шура уже мысленно кому-то врезала.

– Не вздыхай, – почти беззвучно прошептала Наташа, не глядя на неё. – Они слушают.

Шура даже не повернула головы.

– Я не вздыхаю, – прошептала она. – Я запоминаю, кого убить первым.

Наташа едва заметно дернула уголком губ. Жива. Значит, не сломалась.

Сзади топтался старик-слуга. Он явно хотел помочь, но не решался. Вид у него был такой, будто он сомневался: эти девки – они что, в себя пришли или окончательно тронулись?

Жена его, управляющая, стояла на пороге, уперев руки в бока. В полумраке её лицо казалось грубее: широкие скулы, морщины, губы сжатые так, будто она привыкла терпеть дурость мира и не получать за это надбавок.

– Тащите, тащите, – буркнула она. – Хоть на что-то вы теперь годитесь. А то одна ярмарка в голове.

Наташа пропустила это мимо ушей. Она смотрела.

Двор за окном был заросший. Земля – не ухоженная, не перекопанная, но не мёртвая. У забора торчали сухие стебли, возле стены – крапива. Где-то под навесом лежали гнилые доски. Курятник… Наташа прищурилась. Курятник был. Полуразваленный, но был. Значит, и птица – должна быть.

Шура смотрела не туда. Её взгляд скользил по углам, по дверным проёмам, по лестнице, которая вела наверх, будто она оценивала не дом – а позицию.

Она всегда так. Даже на даче умудрялась «оборонять территорию» от соседских котов, – мелькнуло у Наташи.

Внутри было темно. Окна – маленькие, с мутными стёклами, местами треснутыми. Свет в комнату входил полосами, и в этих полосах пыль плавала, как мелкие насекомые. На полу – грубые доски, кое-где проваленные. Стол – старый, тяжёлый, со следами ножа. Лавка. Сундук.

И пустота. Такая пустота, когда дом не живёт, а просто стоит и ждёт, когда его добьют.

– Ну? – управляющая щёлкнула языком. – Стоите, как две куры в мороз. Ваше это. Ваше! По матери осталось. А вы… – она махнула рукой, будто отмахивалась от глупости. – Всё, выгрузились – и марш за водой. И чтоб мне без истерик. Не маленькие.

Наташа кивнула, как будто послушная. Внутри же спокойно отметила: управляющая – главная тут. Слуга – под ней. Значит, если хотим выжить – сначала не ломаем её власть. Сначала смотрим.

Шура тоже кивнула. Но взгляд у неё был такой, что управляющая невольно на полшага отступила.

– Девки, вы чего… – пробормотала та, и уже без уверенности. – Глаза-то какие…

Шура улыбнулась. Очень мило. Настолько мило, что Наташа поняла: если Шура улыбается так, значит, она готовится к войне.

– Всё хорошо, матушка, – сказала Шура сладким голосом.

Управляющая моргнула. Слуга кашлянул.

Наташа быстро опустила взгляд, чтобы не рассмеяться.

Они прошли глубже в дом, таща сумки, как будто боялись, что их сейчас отнимут. И, честно говоря, Наташа боялась. Не панически – рационально. В этом мире слишком многое можно было потерять за один взгляд.

Внутренняя комната оказалась чуть теплее. Там был очаг – чёрный, закопчённый, давно не топленный. Над очагом висел котёл. Пустой.

Шура поставила свою клетчатую сумку на лавку и тут же положила ладонь сверху, будто запечатывая.

Наташа поставила коробку с рассадой аккуратно, как ребёнка на подушку. Розы были её жизнью – и сейчас, в чужом веке, они вдруг стали ещё и её шансом.

Снаружи послышался скрип – телегу разгружали. Мужчина – судя по голосу, кто-то из дворовых – кряхтел, ругался, поддёргивал мешки.

– …взяли старьё… – донёсся голос управляющей. – …курей старых… козу рогатую… да кому это надо…

Наташа замерла.

Коза. Куры. Картофель? – мысль вспыхнула, как искра.

Она переглянулась с Шурой.

Шура тоже услышала. И в её глазах что-то мелькнуло – не страх, не растерянность. Оценка.

– Ты поняла? – одними губами спросила Наташа.

Шура едва заметно кивнула.

– Поняла, – так же беззвучно ответила она. – Они думают, что это хлам.

Наташа вдохнула медленно.

Если там действительно картофельные клубни… если куры не все старые… если коза…

Она уже видела цифры. Не в деньгах даже – в еде. В тепле. В устойчивости. В том, что дом перестанет быть пустым.

Снаружи раздался особенно злой голос управляющей:

– И где ваши нормальные платья? Где? Вы в чём явились? Это ж срам! Это ж… – она захлебнулась возмущением. – Это ж ярмарочные тряпки! Вы, видно, совсем голову потеряли!

Шура подняла бровь.

Наташа вспомнила пролог – и вдруг поняла, что они не в своих дачных джинсах и футболках. На них было что-то другое. Не средневековое «правильное», но и не полностью современное. Как будто кто-то переодел их в тела сестёр, но оставил неуместные детали: странный крой, непривычные швы, цвет, который в этом мире выглядел бы слишком ярко. Не «стыдно в сарай», но точно не так, как положено.

Отсюда и ругань.

Наташа не стала спорить. Пока – нельзя.

Она подошла к маленькому окну, посмотрела наружу.

Вдалеке тянулись поля, лес, дорога. Небо было низкое, тяжелое, и закат красил его так, будто мир горел. Где-то на горизонте поднимался дым – деревня? хутор? господский двор?

Наташа вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Мы действительно здесь.

Шура подошла рядом, встала плечом к плечу – как всегда, когда им было страшно. Она не сказала ни слова. Но Наташа знала: если сейчас на них нападут, если кто-то попробует отнять сумки – Шура будет биться.

Наташа посмотрела на дом – на пустоту, на проваленные доски, на очаг.

И вдруг поймала себя на мысли, которая звучала почти смешно:

Ну что ж. Это не дача. Это – объект капитального ремонта.

Она повернулась к Шуре и тихо, почти незаметно улыбнулась:

– Молодость есть, – прошептала она.

Шура хмыкнула.

– И характер, – добавила она.

Снаружи скрипнула дверь. Управляющая вошла с ведром, бросила взгляд на их сумки, будто на врага, и буркнула:

– Завтра с утра – чистка, стирка, двор. И чтоб мне без фокусов. Дом не для ваших игр.

Наташа опустила глаза, снова изображая послушную сиротку.

А внутри у неё уже выстраивалась первая, спокойная, железная мысль:

Дом будет для наших правил. Просто они ещё об этом не знают.

И где-то в глубине, под страхом и неизвестностью, у неё поднялся тихий азарт.

Потому что землю можно оживить.

Дом можно поднять.

И даже эпоху можно пережить.

Главное – не терять голову. И не терять друг друга.