Текст книги "Попаданки. Розарий для феодалок (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Глава 19.

Глава 19.

Прошло семнадцать лет.

Наташа узнала это не по календарю и даже не по собственной памяти – по тому, как перестали болеть руки после тяжёлой работы и начали болеть после… безделья. Старость здесь приходила не сразу и не грубо: сначала переставала быть врагом и становилась собеседником. Она больше не кричала: «вот тебе возраст», – она тихо напоминала: «не забывай жить».

Усадьба давно перестала быть просто домом. Она стала местом, куда едут.

Не к «богатой хозяйке», не к «сильной женщине», не к «странным сестрицам». Едут за порядком. За знаниями. За ремеслом. За розами, которые пахнут не дешёвой сладостью, а терпкостью, как дорогой чай. За мазями и маслами, что спасают руки и лица, за настойками, что ставят на ноги людей после зимы. Едут даже за словами – потому что здесь слова не были пустыми.

Наташа стояла у окна в верхней комнате – их комнате, хотя дом и вырос, и перестроился, и обзавёлся ещё двумя крыльями. Из окна видно было двор: чистый, живой. Утренние голоса, скрип телег, запах горячего хлеба из кухни. В мастерской уже стучали – работа начиналась раньше солнца. Внизу, у каменной террасы, девушка с перепачканными в земле руками показывала двум подросткам, как подрезать побеги. Не «покажи, как надо», а «вот почему так».

Наташа поймала себя на том, что улыбается, и тут же услышала снизу голос Шуры:

– Наташ! Ты там опять стоишь, как статуя? Спускайся! У нас гости такие, что я сейчас либо буду культурной, либо убью кого-нибудь кротко и со вкусом!

Наташа вздохнула – с нежностью. Даже через семнадцать лет Шура умудрялась делать угрозу похожей на анекдот.

Она спустилась. На лестнице пахло воском и сушёной мятой – Шура любила, чтобы дом «держал аромат». Внизу в прихожей уже стояли трое: мужчина в городской одежде, с перчатками и бумажной сумкой, рядом – писарь с чернильницей, и ещё один, помоложе, с лицом человека, который заранее готовится не понравиться.

Шура сидела на скамье у стены, скрестив руки, и смотрела на них так, будто выбирала, кого начнёт воспитывать первым. В уголке у двери стоял Гийом – молча. Руки свободны, лицо спокойное, но воздух вокруг него был тот самый: «не провоцируй».

– Вот, – сказала Шура, увидев Наташу. – Я же говорила. Сейчас начнётся цирк.

Мужчина в перчатках сделал поклон.

– Госпожа… – начал он.

– По делу, – спокойно сказала Наташа. – У нас утро. Утро – это работа. Работа – это жизнь.

Он замялся на секунду, но выдавил учтивую улыбку.

– Я от городского совета. В связи с… новым порядком сборов. И ещё… – он бросил взгляд на писаря, – в связи с юридическим оформлением статуса ваших земель.

Шура демонстративно прикрыла глаза ладонью.

– «Юридическим оформлением», – повторила она, смакуя слова, как кислую ягоду. – Господи, Наташ, я же просила не будить во мне мат.

Наташа подняла бровь.

– Статус земель оформлен давно. Договор с сеньором заключён. Налоги платятся.

– Да, – поспешно кивнул мужчина. – Но теперь, с переходом владений…

Вот оно. Наташа услышала главное слово: переход.

Гийом чуть напрягся. Не шагнул – просто стал внимательнее, и это было заметно.

– Сеньор умер? – спросила Наташа без лишних эмоций.

Писарь шевельнул губами, будто ждал именно такого вопроса.

– Да, госпожа. В прошлом месяце. Его наследник… пересматривает обязательства.

Шура тихо, очень тихо сказала:

– Ну конечно. А иначе они бы не они.

Наташа кивнула.

– Пересматривает – пусть. Но с цифрами в руках, а не с фантазиями. Что конкретно?

Мужчина в перчатках достал бумагу.

– Новый сеньор считает, что часть ваших доходов должна… – он запнулся, увидев взгляд Шуры, – должна быть подтверждена. И, возможно, часть поставок…

– Стоп, – сказала Наташа. – Поставок не будет. Это мы проходили семнадцать лет назад. Я плачу деньгами. Стабильно. По договору. Договор действует.

– Новый сеньор может признать его недействительным…

Шура вскочила, резко, как молодая, и шагнула к нему.

– Слушай сюда, бумажный человек. Ты видишь этот дом? Видишь эти мастерские? Видишь людей, которые тут работают? Ты думаешь, это всё выросло из воздуха? Ты думаешь, мы тут розочки нюхали и вязаные салфетки гладили?

Мужчина побледнел.

– Госпожа… я не…

– Это не госпожа, это Шура, – спокойно вставила Наташа. – Не спорьте. Это бесполезно.

Шура резко выдохнула и, будто вспомнив, что у них вообще-то гости, села обратно, но уже с таким видом, что даже воздух старался вести себя прилично.

Наташа повернулась к городскому.

– Пишите. Я готова к проверке доходов. Пусть приезжают, считают. Но публично. При людях. И пусть новый сеньор понимает: если он начнёт ломать систему, он потеряет больше, чем получит. Потому что эта земля работает. А если её заставить работать «в пользу», она перестанет работать вообще.

– Это… угроза? – робко спросил молодой.

Наташа посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, который перепутал смысл слова.

– Это экономика, – сказала она. – Угроза – это когда люди не умеют считать.

Гийом наконец заговорил – тихо, но так, что все сразу услышали.

– Передайте новому сеньору: мы не против закона. Мы против глупости. И если он хочет стабильный доход – он его получит. Если он хочет войну – он получит расходы.

Городской сглотнул, поклонился уже не так уверенно и торопливо сделал шаг назад.

– Я передам. И… благодарю за… разъяснение.

Когда дверь закрылась, Шура подняла руки к потолку:

– Ну вот! С утра – и уже хочется кого-то утопить в бочке с лавандой!

Наташа усмехнулась.

– Лаванду жалко. Утопим в юридических формулировках. Это гуманнее.

Шура посмотрела на неё, и в глазах мелькнуло то самое – их старое, школьное «мы вдвоём против мира», только теперь мир был не страшным, а… смешным.

– Семнадцать лет, – сказала Шура тихо. – А они всё ещё думают, что мы “временная проблема”.

– Они всегда так думают, – ответила Наташа. – Пока проблема не становится традицией.

Днём они пошли в сад.

Розы стояли стеной – кусты высокие, ухоженные, с плотными листьями, будто лакированными. Между рядами – дорожки, по которым спокойно могли пройти двое рядом. Рабочие знали, где что срезать, где оставить. У каждого сорта была табличка – не вычурная, простая. И у каждой таблички – история. Наташа помнила, как они пытались вырастить первую партию и как половина погибла от сырости. Помнила, как Шура ругалась на «эти ваши нежные прынцессы», а потом сама ночами носила укрытия, чтобы кусты не помёрзли.

– Слушай, – сказала Шура, присев у одного куста и потрогав листья. – Я иногда думаю… мы же могли бы тогда, в самом начале, просто сломаться.

– Могли бы, – согласилась Наташа.

– А вместо этого… – Шура махнула рукой вокруг, – вот.

– Потому что ты не умеешь сдаваться, – сказала Наташа.

– А ты не умеешь жить плохо, – парировала Шура. – Вот и сложилось.

Они прошли дальше, к небольшому домику у края сада – там жили две ученицы, уже почти мастерицы. Одна из них увидела Наташу и сразу подбежала:

– Госпожа, мы сделали новую партию, как вы просили. И ещё… у нас просьба.

Наташа кивнула.

– Говори.

– Мы хотим поехать в город. Открыть лавку. Под вашим именем… вернее… под вашим знаком. Чтобы люди знали, что это честно.

Шура прыснула.

– “Под вашим знаком”. Наташ, ты слышишь? Мы уже почти как святые, только без нимба.

Наташа улыбнулась девушке.

– Поедете. Но не под моим именем. Под вашим. Я дам вам рецепт, дам вам часть товара и дам вам человека, который будет считать деньги. А дальше – вы сами. Иначе вы навсегда останетесь ученицами.

Девушка просияла и побежала обратно.

Шура посмотрела Наташе вслед.

– Ты всё ещё умеешь отпускать, – сказала она. – Я бы уже привязала всех верёвочками.

– Ты и так их привязываешь, – мягко сказала Наташа. – Только не верёвочками. Языком.

Шура гордо фыркнула.

– Ну так! Инструмент проверенный.

Вечером в доме пахло жареным мясом, хлебом и розовой водой – Шура настояла, чтобы на столе всегда стояла миска с лепестками: «для красоты и чтобы гости понимали, куда приехали». Гости, кстати, теперь были разные. И бедные, и богатые. И женщины с детьми, и мужчины с просьбами. И даже один раз приехал молодой священник – посмотреть, что это за «женское колдовство». Уехал с мазью от боли в коленях и с очень задумчивым лицом.

Сегодня гостей не было. Сегодня было тихо. И эта тишина была не пустой, а домашней.

Гийом сидел рядом с Наташей. Его волосы поседели у висков, но лицо оставалось тем же – собранным, крепким. Он стал меньше говорить и больше делать. Он давно перестал быть «охранником» и стал частью их системы: человек, который умеет разговаривать с мужчинами на их языке, не унижая женщин.

Шура сидела напротив и вязала. Да, вязала. Потому что, как ни крути, а её «мешок ниток» из прошлой жизни стал здесь легендой. Из него, конечно, уже давно ничего не осталось, но привычка осталась. И шутка осталась.

– Помнишь, – сказала Шура, не поднимая глаз, – как я хотела утопить компаньонку?

Наташа рассмеялась.

– Ты до сих пор иногда хочешь.

– Ну да, – невозмутимо согласилась Шура. – Это стабилизирует нервную систему.

Гийом посмотрел на Наташу с едва заметной улыбкой.

– Вы и правда были… старыми? – спросил он вдруг. Не насмешливо. С любопытством человека, который любит знать всё о своей женщине.

Шура подняла голову.

– О, началось. Сейчас Наташа будет делать умное лицо и говорить про судьбу. А я скажу правду: да! Мы были старые, вредные и очень красивые.

– Ничего не изменилось, – спокойно сказала Наташа.

Шура показала ей язык – как девчонка.

Наташа посмотрела на них обоих. И вдруг почувствовала мягкую, тёплую тяжесть в груди – как бывает, когда понимаешь: жизнь действительно сложилась. Не идеально. Не сказочно. Но правильно.

– Новый сеньор будет пробовать, – сказала она уже серьёзно. – Но это не страшно. Страшно было тогда, когда у нас не было ничего.

– У нас было друг друга, – буркнула Шура.

– Да, – кивнула Наташа. – И это было самым дорогим.

Гийом накрыл её ладонь своей – спокойно, без торжественности.

– Тогда мы справимся, – сказал он. – И через десять лет, и через двадцать.

Шура хмыкнула:

– Только не заставляйте меня через двадцать лет бегать по саду. Я хочу бегать по саду сейчас, пока ноги молодые.

– Ты бегала по саду даже в шестьдесят, – напомнила Наташа.

– Потому что была злая, – честно сказала Шура. – Злость – лучший фитнес.

Наташа рассмеялась – легко, искренне. И в этом смехе было то, чего она не умела раньше: жить не на выживание, а на удовольствие.

За окном шумел ветер. Не тот, который однажды унёс их из одной жизни в другую, а обычный – земной, тёплый. Он шевелил розы, и те качались в темноте, как живые.

Наташа поднялась, подошла к окну, посмотрела на двор, на мастерские, на огни.

– Знаете, – сказала она тихо, – я долго думала, что финал – это когда можно выдохнуть. А оказалось… финал – это когда ты понимаешь: тебе больше некуда бежать.

Шура фыркнула:

– А я и не собираюсь. Мне тут нравится. Тут у меня власть, розы и возможность законно ругаться.

Гийом подошёл к Наташе сзади, обнял её. Она опёрлась на него, как на тепло.

И в этот момент – без пафоса, без громких слов – стало ясно: всё, что им было нужно, у них уже есть. И если новый сеньор захочет войны, ему придётся воевать не с двумя женщинами.

Ему придётся воевать с домом, который стал частью этой земли.

А дом – это всегда сильнее, чем чужая прихоть.

Эпилог

Эпилог

Говорят, что время всё стирает.

Лица, имена, города, даже дома – рано или поздно становятся пылью, строчкой в хронике или вовсе забываются. Но это неправда. Время стирает только то, что не было по-настоящему прожито.

Есть вещи, которые оно не трогает.

Дружба – одна из них.

В тех местах, где когда-то стояла усадьба с розарием, ещё долго рассказывали странную историю. О двух женщинах, пришедших будто ниоткуда и не ушедших никуда. О доме, который никогда не пустовал. О земле, которая не истощалась, сколько бы ни брали с неё. О правилах, которые не были написаны, но соблюдались лучше любого закона.

Люди говорили разное. Кто-то называл их ведьмами. Кто-то – благословением. Кто-то – просто удачей, выпавшей на долю этой земли. Но чаще всего говорили проще:

– Там жили две сестры. Не по крови. По выбору.

И в этом выборе было больше силы, чем во всех печатях и титулах.

Наташа и Шура не стали легендами при жизни. Они не стремились к этому. Они просто жили так, как умели: честно, упрямо, не сдаваясь и не предавая друг друга. Они ссорились – громко и с выражением. Мирились – быстро, без извинений. Делили всё: дом, заботы, страхи, радости и годы.

Любовь пришла к ним не как награда и не как спасение. Она стала продолжением – тихим, надёжным, взрослым. Таким, где не нужно доказывать и требовать. Где достаточно быть рядом и знать, что выбор сделан не из нужды, а из желания.

Семья сложилась не сразу и не по правилам. Но она была. Не в документах – в делах. В людях, которые возвращались. В тех, кого учили и отпускали. В детях, которые росли рядом и потом уносили этот порядок дальше – каждый по-своему.

А дружба…

Дружба осталась тем самым якорем, который удерживал всё остальное.

Говорят, что если бы тогда, в другой жизни, они сделали другой выбор – остались бы, не поехали, не рискнули, не взяли лишние сумки, не доверились ветру – всё было бы иначе. Возможно. Но дело не в том, куда их занесло время.

Дело в том, с кем.

Потому что иногда одна встреча, одна рука рядом и одно «я с тобой» решают больше, чем целая эпоха.

И если где-то в этом мире до сих пор цветут розы с терпким запахом, а люди умеют не только брать, но и беречь – значит, кто-то когда-то сделал правильный выбор.

Не ради славы.

Не ради будущего.

А ради жизни, в которой дружба, любовь и дом – не пустые слова.

И этого оказалось достаточно.

Конец