Текст книги "На этом берегу"

Автор книги: Людмила Астахова

Соавторы: Татьяна Симкина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

В свою очередь Риану стало даже немного грустно. Сколько ни живи, ни топчи землю и не мни себя видавшим виды, все равно не стоит обольщаться своим жизненным опытом. Альв давно решил, что его уединение есть наилучший выход, самый достойный путь по тому, что теперь называется жизнью, а на самом деле является лишь бледной тенью прошлого. Риану казалось, что он вырос из страстей и привязанностей, оставив все это в минувшем, в самом безопасном месте на свете, куда никогда не дотянется рука захватчика. Но нет. Нельзя жить без родственной души, нельзя жить без близкого сердца, нельзя отрезать себя от мира. Никто не может быть один. И не должен.

Случай, произошедший с ним и с Гилдом, казался Риану немного странным, и неожиданным, но не более. Он даже подозревал, что случись подобное в более давние времена, то они бы и вовсе не стали сильно смущаться, просто от того, что в голову не пришли бы мысли о непристойности. Ведь в свое время его самого и Нэнвэ никто из соратников и товарищей по оружию не подозревал в неестественной связи. Не принято такое было у эльфов никогда. И теперь вся неловкость и смущение были навеяны лишь общением с людьми и знанием их поступков.

Риан был очень благодарен своему новому другу за понимание, деликатность и сочувствие, но все равно старался лишний раз не смотреть на Гилда, чтоб не смущать его и не смущаться самому.

Во всяком случае, они объяснились, и между ними не осталось недомолвок, и это очень хорошо, – решил он.

Стало совсем тепло, солнце даже припекало, мало по малу нагревая камни. Мужчины понемногу расслабились и вели неторопливую беседу о всяких пустяках, наслаждаясь взаимопониманием, общностью интересов и той неуловимой связью, которая устанавливается в обществе друзей.

– Не хочется уходить отсюда, – вздохнул Риан. – После этого места в лесу не хватает воздуха и света. Я приходил к источнику зимой, на рассвете тут удивительно красиво, особенно когда падает снег…

Он рассказал, как однажды проснулся еще затемно и понял, что если проведет этот день в сумраке землянки, то сойдет с ума. Ноги сами привели его через сугробы в эти скалы. Всю ночь шел снег, пушистый и мягкий, но на рассвете снег прекратился и ветер разогнал облака.

– Я стоял вот на том валуне, – Риан показал на большой серый камень. – И когда увидел, как встает солнце, когда увидел чистое небо… Ты поверишь, если я скажу что именно тогда я понял, что мое одиночество скоро закончится? Словно кто-то прошептал мне это на ухо.

– Поверю… – выдохнул Гилд. – Потому что когда я ушел из гарнизона, поняв, что не способен больше жить среди людей, и снова оказался один в лесу, то обратился мысленно, с просьбой, чтобы мой путь закончился, или чтобы наконец, что-то изменилось в нем. Я устал быть один, хотя раньше мне казалось, что для меня это благо.

Обратно они шли споро и даже весело, чистые, довольные собой и миром, а следом за ними, приплясывая от нетерпения, бежала весна, рассыпая щедрой рукой вокруг себя тепло и свет, и теплый ветер пел в поднебесье.

Странное дело, но после этого похода между друзьями исчезла последняя грань. Им больше не надо было думать, стоит ли задавать тот или иной вопрос, не надо было опасаться за свои слова. Казалось, что нет ничего такого, что нельзя было бы высказать вслух, обсудить, узнать, впрочем, вслух ли? Иногда достаточно было даже мысли для того, чтобы тебя поняли и ответили на негласный вопрос.

В этот день они уже час бродили по насыпи, Гилд осматривал каждый камень, нагибаясь или поддевая породу носком сапога.

– Ну и что? – в очередной раз поднял брови Риан.

– Пока не знаю, но должно быть. Где-то здесь по всем признакам проходит жила, скорее всего, она под верхнем слоем известняка.

Гилд мимоходом откинул волосы, и продолжил изучение каменистой насыпи у подножья холма. Нагнувшись, он ковырнул ножом темный слоистый камень, присел на корточки, потер в пальцах пыль, а затем улыбнулся. Да, вот оно, это было то, что он искал – горючие камни. Их можно было бросать в костер или жечь в печи вместо дров, и тепла они давали намного больше, чем дерево. В человеческом языке названия у них не было, потому как никто, кроме древнего народа, не знал применения им. Раньше некоторые племена людей пользовались чужими навыками, позаимствованными у Перворожденных, но позднее все было забыто, и в этой местности о камнях не знал никто. Удивляло скорее то, как Гилд различал их средь других. Сидя на корточках, он рассматривал пласт темного сланца, тянущийся на поверхности земли.

– Длинный, нам повезло!

Он вновь улыбнулся, тыльной стороной руки убирая волосы с лица.

Риан наблюдал за ним с интересом, но копаться в камнях не торопился, он не разбирался в них. Сейчас, когда он лицезрел, в основном, затылок друга, то заметил насколько неровно у него отросли волосы, словно Гилд сам когда-то подрезал мешавшие пряди ножом. К слову сказать, именно так оно и было. Глядя на неприбранную прическу, Риан вдруг вспомнил, как выглядел сам, после того, как бежал из плена. От воспоминания его передернуло, оно обжигало всегда. Те же отросшие, плохо расчесанные пряди, которые выбивались из под шнурка и падали на лицо. Гилд давно уже не замечал их, но Риан помнил, как тогда, едва попав в безопасное место, он дал себе зарок, что никогда не опустится до состояния плена, не будет скотом, которым люди тогда хотели сделать его. Аккуратная, выстиранная и зашитая одежда, ровно обрезанные волосы, расчесанные волосок к волоску. Поначалу только они и помогали Риану сохранить разум. Странное дело, внешняя форма помогла сохранить внутреннее содержание от разрушения.

– Слушай, давай я тебя подстригу. – Вдруг предложил он.

– Зачем? Я не хочу стричься, как люди, я даже в крепости так не ходил. – Гилд с удивлением вскинул глаза, но потом уяснил суть вопроса и улыбнулся. – Хорошо, спасибо… А почему ты сам стрижешься так коротко, до плеч, почти как человек?

– Так проще затеряться в толпе. Теперь это можно счесть благом – пожал плечами Риан. – Но когда-то я носил косу. Длинную.

Глаза эльфа затуманились от воспоминаний.

…вороненая сталь доспехов и ярко-голубой плащ на плечах, рука в латной перчатке на рукояти меча, высокий шлем…

– Чистая одежда и расчесанные волосы стали для меня символом свободы, знаком моего освобождения. Ты понимаешь?…

Гилд кивнул.

– Я просто приведу твою гриву в порядок. – Объяснил Риан. – Пусть они знают, что даже в лесу Перворожденные остаются таковыми.

Кто такие "они", спрашивать не приходилось. Теперь "они" правили миром.

Когда альвы вернулись к землянке, Риан напомнил о своем намерении. Хватка у него была неодолимая, и, в конце концов, он уломал друга. Гилд даже не подозревал, что его сородич обладает таким красноречием и обилием аргументов. Гилд махнул рукой и сдался.

– Ладно, делай что хочешь. – Проворчал он, нехотя развязывая шнурок.

Сначала Риан осторожно расчесал волосы Гилда, стараясь распутать колтуны и не причинить боли. Радость переполняла его сердце, так приятно было позаботиться о друге, хоть чем-то выразить свою признательность за сам факт существования.

– Честно говоря, я сам ненавижу, когда кто-то прикасается к моим волосам, – признался он. – Так что… если тебе неприятно, то ты уж прости меня, я постараюсь побыстрее справиться. Потерпишь?

– Что ты?! – Гилд так резко обернулся, что расческа едва не выскользнула из рук Риана. – Мне приятно. Может тебе и нет… я понимаю, волосы запутанные, но чистые, правда, я недавно их мыл.

Он посмотрел другу прямо в глаза, и в миг, когда их взгляды встретились, они прочли мысли друг друга. Оба сразу успокоились, Гилд снова развернулся спиной и, когда расческа вновь коснулась его волос, чуть откинулся назад в неконтролируемом движении. Он просто поверил, поддался и шагнул в топкую пелену спокойствия, словно в туман. Ему было хорошо, но он помнил… помнил, хотя и не старался удерживать в памяти те далекие дни, когда шелковистые волосы были стянуты тонким серебряным зажимом, когда он не знал, что способен ходить в грязной одежде и есть невесть что. Когда он думал, что точный рисунок чертежа или карты на тонком пергаменте ценятся больше, чем кусок хлеба и еда в грязной таверне людей. Ему казалось, что знания его народа будут преумножаться и жить на Земле вечно, что в них будут нуждаться, их будут ценить. Как давно это было… он до боли сжал челюсти, чтобы не думать… как давно!

Ножницы у лесного отшельника были импровизированные, два лезвия, соединенные грубой пружинкой, но в руках Риана они порхали бабочками, ровняя пряди так, чтобы Гилду было удобно и скалывать их, и носить распущенными.

– Где ты этому научился? – поинтересовался Гилд, видя, как споро справляется с задачей его новый друг.

– Ох, чего я только не умею делать, – вздохнул тот. – Наверно, только летать не научился.

Солнце пригревало полянку, где они расположились, и Риан начал тихонечко напевать, увлеченный своим занятием. Назвать это песней было бы слишком преувеличить, так – негромкое мурлыкание себе под нос, свидетельствующее только о душевном покое и хорошем настроении исполнителя. Гилд к своему удивлению узнал мелодию. Старинная песня о доме и родном пороге, о том, как возмужавший мальчик, уже совсем мужчина, возвращается к матери, песня о тепле материнских объятий и щедрости отцовского сердца. Только Риан пел её на каком-то малопонятном языке.

– Очень красивая песня, а что это за язык? Я его не знаю.

– Это язык моей матери, Гилд, женщины из народа древнейших мореходов этого мира. Наверное, я один теперь и помню его. Только… певец из меня никакой. – Вымолвил он печально.

Его лицо было полностью лишено каких-то признаков возраста, нет, не юное и не прекрасное, как твердят все легенды о дивном народе. Наверное, на человеческий взгляд ему могли дать около тридцати с небольшим, но эти светлые глаза видели такую тьму времен, что их тень навеки отпечаталась в глубинах зрачков.

И хотя Гилд не просил, но Риан все-таки заплел ему несколько мелких косичек, которые сколол тонкой деревянной шпилькой. С удовлетворением оглядел созданное своими руками и провозгласил.

– Совсем другое дело. Во времена моей юности – отбоя не было бы от красавиц-плясуний.

…огромный костер на морском берегу бросает жаркий отблеск на лица танцоров, на воду, на стоящий неподалеку большой, невиданной красоты корабль… в длинных волосах цветы… сияют глаза… пылают румянцем щеки…смуглые сильные руки мужчин переплетены с тонкими руками девушек… стройные ноги… зовущие губы…

Риан негромко рассмеялся.

– Кто б знал, как давно все это было…

Гилд никогда не носил такой прически, даже не видел, чтобы кто-то плел такие косы. В первый момент, это странное сооружение на голове сильно удивило его. Но потом в памяти всплыла одна гравюра, он вспомни точеное, волевое лицо мужчины в латах и косы, собранные сзади в пучок.

– Спасибо… – он осторожно коснулся пальцами странной прически. – Удобно, так убирали волосы в твоем народе?

Ему хотелось добавить, что на "красавиц-плясуний" он и в юности не рассчитывал. Праздники тогда уже случились редко, народ его жил обособленно, вытесненный со своих исконных земель. Шумных гуляний не было, зато люди по соседству в свои праздники пили и веселились вовсю. Если девушки его народа и танцевали открыто, то лишь в праздничную летнюю ночь, на поляне, при свете луны, а у их отцов и братьев всегда было наготове оружие. Много позже он наблюдал со стороны за ночными гуляниями деревенской молодежи людей. Тьма леса и заросли надежно скрывали альва, он как всегда был в стороне, как всегда один.

– Я рад, что тебе нравится. – Улыбнулся Риан.

– Интересно, живет ли еще кто-нибудь у моря, в том месте, из которого я родом? – невпопад отозвался Гилд. – Хотя, лучше наверно и не знать, тогда можно надеяться хоть на что-то.

Странная, призрачная надежда, гревшая душу вопреки всему. Нет, он не рвался вернуться туда, он просто хотел знать, что есть еще на Земле места, где живут его родичи. Живут нормальной, обыденной жизнью, не так, как он – в лесу. Разум подсказывал, что нет больше таких мест, но душа упорно хотела верить. Он снова коснулся непривычной прически. Подумать только, на сколько наций и народностей делился некогда его народ, а что осталось… если Рок, Судьба или Время столь неумолимы, то стоит ли продолжать борьбу? Вывод казался ясным, но сейчас здесь, в лесу, рядом с Рианом, он снова обрел иллюзию дома и нормальной, размеренной жизни, так стоило ли заглядывать вперед. Гилду хотелось обмануть себя, убедить, что вот так, в отрыве от мира, они и будут жить дальше, всегда, пока не кончится жизнь. Может, тому, кто знал много радостей и удачи, она и показалась бы наказанием, но только не Гилду. Ему нравилось все, и здешние места, и разговоры, и то, что вокруг нет людей, и никто их не беспокоит.

Вечером того же дня альвы, прихватив с собой нехитрые снасти, отправились на реку, как когда-то в детстве, до полуночи ловить рыбу. Весна вступала в свои права, но вода в реке и протоке оставалась пока по-зимнему холодной, самое время для рыбной ловли.

В легких сумерках они подошли к реке, неслышно приблизились к берегу и застыли, прислушиваясь, потому что прямо под берегом нерестилась крупная рыба. Тишину нарушал лишь плеск воды, да капель с надломленной кем-то березовой ветки. Сделав аккуратный надрез на коре, альвы подставили берестяной короб, пока рыба будет ловиться, березовый сок наполнит всю емкость. Потом разрез нужно будет замазать глиной, и дерево не ощутит повреждения и потери. Пока пристраивали коробок, Гилду вспомнилось, как солдаты гарнизона прошлой весной прорубали стволы берез топором и подставляли под рану ведра, даже не взглянув на несчастное дерево. Тряхнув головой, он отогнал воспоминание прочь. "Все прошло, – сказал он себе, – к ним я уже никогда не вернусь". Что бы ни было впереди, пусть уходил вперед безвозвратно, оставляя за собой боль и потерянные надежды.

Но теперь и эти мысли были уже в прошлом, а в настоящем оба альва занялись ловлей рыбы. Их глаза блестели в темноте почти детским азартом, и казалось, что не было множества прожитых лет, тысяч пройденных дорог. Вечно юные – когда так говорят о них, может быть именно эту способность радоваться жизни, несмотря на прожитое, имеют в виду люди.

Для лова у Риана были нехитрые снасти, что-то похожее на обычный бредень и тонкая бечева с крючком и поплавком из пучка птичьих перьев. Обычно он ленился, закидывая бечевку, и знай себе полеживал на бережку в ожидании, пока клюнет рыбка. Одному ему хватало всего нескольких рыбешек.

– Когда-то еще в юности отец моей матери взял меня на охоту за морским зверем, – рассказывал негромко Риан. – Тогда я научился пользоваться гарпуном, и потом мне это умение здорово пригодилось. Достаточно наточить палку и… Особенно в морской воде. Вдвоем можно набить рыбы на ужин десятку голодных воинов.

– А сейчас как будем?

– Неохота лезть в воду, – улыбнулся Риан. – В крайнем случае, возьмем бредень. А так половим на крючок. Я знаю тут местечко, где полно червей.

– Давно я уху не ел, – признался Гилд.

– А можно еще запечь несколько рыбешек в углях. С зеленью.

Распаляя друг другу аппетит дальнейшими рассказами про разнообразные вкусности, мужчины с азартом ловили рыбу. Откровенно говоря, с кулинарными изысками Риан за всю свою жизнь так познакомиться и не успел. Хотя, что касается вина, то бывали случаи разные

– Глупо говорить, что в старину все было лучше, но это не относится к вину. Тех вин, что подавали когда-то на пирах владык, уж не будет никогда. – Мечтательно вздохнул он, насаживая на крючок очередного червячка. – Иногда мне снится большое застолье, серебряные кубки, полные вина и эля, свет тысяч светильников, кажется, что кровь быстрее бежит по венам, и просыпаться не хочется.

Гилд поглядел на сородича немного странно.

– Что не верится? – рассмеялся альв. – Это я сейчас точь-в-точь пугало огородное, а тогда сам Верховный Король не гнушался моего совета.

Его тихий смех был как журчанье ручья. Похоже, бывшего воина самого крайне забавляло настоящее его положение – отшельника и изгнанника.

– Были и вина, и пиры, и Короли… – отсмеявшись, промолвил он. – Каждый последующий мельче предыдущего, слабее духом и зависимее от обстоятельств. После того, самого первого, другие владыки оказались не чета. Нельзя заставить себя преклонить колена и произнести слова верности пред амбициозным, расчетливым и самовлюбленным лордом, в котором уже только тлеет искорка былого гордого пламени нашего народа. Я так и не смог. Тогда казалось, что людям служить проще. Они не требовали к себе ни любви, ни доверия. Только мои клинки и мой опыт.

Горьки были его слова, горьки и солены непролитыми слезами по утраченному. А ему было что утрачивать. Спокойный и решительный взгляд глаза в глаза, не как вассал и сюзерен, но как соратник и брат по оружию, гордый разворот широких плеч, облитых в червленую сталь, сияние венца, серебряные знамена за спиной…

– Должно быть красиво… – глядя вдаль, словно самому себе обронил Гилд, и добавил совсем тихо, – я этого никогда не видел.

Он вспомнил ту битву, на которую шли они на своей земле, вспомнил, и чуть поморщился. В тот год их селению все время досаждали кочевые племена, приходящие с востока с набегами. Кочевники досаждали и людям и альвам, с той лишь разницей, что люди жили южней, на равнине, и селение альвов отгораживало их от набегов, словно щитом. Чтобы разбить орду и отбросить кочевников в степь, требовалось совсем немного, объединить силы людских и нелюдских дружин и ударить по врагу с двух сторон, однако это оказалось проще сказать, чем сделать. Шли долгие как летний день переговоры лордов, людской барон и владыка альвов не раз сходились за столом, только решить ничего не могли. Барон вначале норовил бросить альвов вперед, а коли их перебьют, то воспользоваться двойной победой, избавиться от ослабевших кочевых племен и получить северные земли чужаков, оттеснив их в горы и к морю. Но, поразмыслив, он разумно решил, что степь пустой не бывает, уйдет одна орда, нагрянет другая, только щита альвов больше не будет у него за спиной, а, следовательно, соседей надо поддержать, помочь им, но не просто так. И барон предложил Высокому лорду стать его вассалом, получив помощь людей взамен. Что почувствовал владыка в этот час, не знал никто, Высокий альв умел владеть собой. От доли вассала, равно как и от помощи людской, он отказался, и покинул зал, не схватившись за меч, не сказав резких слов, а мог бы… но помнил, он тоже слишком многое помнил о потерях, он долго жил на этой земле. Противопоставить зарвавшемуся барону ему было нечего, давно уже не было ни той мощи, ни тех мечей, и серебристо-голубые стяги, что когда-то приводили в трепет врага, не развевались больше у него за спиной. Ныне лишь небольшое селение под его началом доживало свой век меж горами, морем и равниной людей, стараясь сохранить за собой хотя бы эти земли.

Но не зная Высокого народа и не понимая его, барон планов соседей постичь не смог, а потому, поразмыслив, сам же испугался своего замысла, решив, что хитрые и коварные альвы могут, сговорившись со степняками, пропустить их через свою территорию, на земли людей. Конец сомнениям человека положил новый набег. Благодаря ему, ближе к осени, срочно подняв свои дружины, два лорда все же пошли в бой.

Риан болезненно скривился, он словно видел эту историю, знал, что осталось от великой славы воинов его народа, да и от них самих.

"Где же ты был?…"

"Кто знает… меня не было с вами. Меня давно уже нигде не было".

Нет союзников, нет дружин, нет братьев. Отныне Младший народ стал сильней, а сильный всегда диктует свои правила. Нет справедливости в этом мире, как нет и конца потерям.

Риан осторожно, словно против воли, коснулся волос Гилда.

– Не слушай меня, я так давно живу, что успел обрасти воспоминаниями, как дно корабля ракушками. Куда я, туда и они. Одичал совсем.

Он почти просил прощения за свою память и за свою боль. Прощения – да, но не сочувствия. Риан не был несчастен, он был одинок, а это разные вещи.

– Я понимаю…

Надо ли сочувствовать тому, кто, пройдя свой путь, очутился в одной с тобой лодке? Кто разделит дорогу, если дальше она сливается воедино? Так ли уж важно, как каждый из них попал в эту жизнь, в этот лес? Но путь еще не был окончен, а потому нужны силы, чтобы продолжить его.

Каждая весна несет с собой обновление, но эта весна стала особенной и для Риана, и для Гилда. И не потому, что она разбила оковы их одиночества и высекла из встречи искорку дружбы и понимания, а потому что было в её дыхании какое-то предзнаменование окончательного и бесповоротного изменения в жизни. Стоило только прислушаться к шелесту ветра, к бормотанию ручья, вглядеться в рисунок птичьих стай, возвращавшихся с зимовья, в тонкое плетение паутинок, и для существ, созданных для гармонии, ответы были почти так же ясны, как кривые рунические письма на древних менгирах для языческих колдунов.

Неизъяснимое наслаждение дарил каждый прожитый день, полный маленьких радостей и забот, где было место всему – и шуткам, и воспоминаниям, и взаимному узнаванию, и неизбежному любопытству. В эти дни Риан понял, что Гилду даже трудно описать, что он любит, а что нет. Никто, никогда не спрашивал его об этом, не интересовался его вкусами и желаниями, и потому, первое время, вопросы друга заставали его врасплох. Но он был бесконечно благодарен ему за проявленное любопытство. После долгой паузы, он вспомнил, что больше любит жарить рыбу на костре, чем варить, но тут же, словно извиняясь, торопливо добавил, что вообще-то ему все равно, главное, чтобы не было проблем с едой. Еще больше его удивило, когда Риан спросил, нравится ли ему петь, он действительно не знал, что ответить. Живя один, он частенько напевал что-то вполголоса, занимаясь делами или просто идя по лесу, но никогда не делал этого при ком-то. Даже когда в его селении случались праздники, он стеснялся открыть рот. Память хорошо сохранила эпизод, когда в юности кто-то сделал ему замечание, сказав, что голос его подводит. Голос юноши тогда ломался, и с тех пор давно уже стал другим, возмужал и окреп, но петь он больше не стал, запомнив урок навсегда.

Как-то вечером друзья выяснили, что оба очень любят мед. Только Риан говорил об этом спокойно, а Гилду почему-то казалось, что о его любви к сладкому лучше никому не знать. Уверенность Риана понемногу передавалась ему, живя рядом, они оба становились спокойнее, начиная доверять.

Довелось Гилду узнать и про любовь Риана к рыбалке и забавным историям на грани приличия, над которыми оба смеялись, вспоминая их вновь и вновь. Бывший воин души не чаял в своем оружии, и одновременно досконально разбирался в жизни лесных тварей, во всяческих тайнах природы. А еще он умел играть на флейте.

– Я столько лет не прикасался к ней, – признался он однажды, доставая невесть откуда старую флейту вишневого дерева. – Вот послушай.

Хрупкая мелодия оказалась вовсе не печальна, как можно было предполагать. Что-то очень радостное и почти игривое было в ней.

– Ну, надо же! – вздохнул Риан. – И совсем не разучился.

Он снова приложил инструмент к губам, извлекая из него все новые и новые звуки, трепетно-нежные, прозрачные и яркие как летние бабочки, стремительные словно полет стрижа и текучие как разогретая солнцем смола.

Гилд заворожено слушал, сердцем растворяясь в таких близких звуках родных песен его народа.

– Это надо отметить подобающим образом, – подмигнул сородичу Риан.

– Отметить? Что? – удивился Гилд.

Но лесной отшельник лишь лукаво усмехнулся в ответ. Он нырнул в землянку и долго рылся в своих запасах, пока на свет не был извлечен небольшой кувшин с узким горлом, залитым воском.

– Что это?

– Вино. – С гордостью ответствовал Риан. – Я держал его про запас для особого случая, и вот он настал. Заодно отметим твое появление в этих местах.

Альв отковырял затычку, и осторожно принюхался к содержимому. Смешно повертел носом и дал понюхать сородичу.

– По-моему, вполне даже ничего? Что скажешь?

– Наливай, – рассмеялся Гилд, уловив запах красного вина крестьянской выделки.

Они сидели на бревне и пили по очереди прямо из горла, смакуя неказистый аромат и букет, словно драгоценные и тонкие королевские вина. Вино кружило голову, придавая мыслям небывалую легкость. Для того, чтобы опьянеть по настоящему, альв должен выпить много больше, чем содержание одного кувшина, и то разделенном пополам, но Риана и Гилда пьянило не вино, а ощущение свободы, которое для них обоих было самым важным в жизни. Они смеялись, наслаждаясь каждым мигом, проведенным в блаженном ничегонеделании.

– Не хватает только общества прелестных девушек, – заявил мечтательно Риан, ложась на траву и подставляя солнечному лучу бледное лицо. – Вино, флейта, меч и красавица – что еще сделает мужчину счастливым и заставит на время забыть обо всем?

– Наверно…

Гилд замолчал. Не было в его жизни ни хорошего, верного оружия, ни красавиц, да и вино было редкостью, к которой он не привык. Умом он понимал друга, но сам ничего такого не испытывал. Жизнь не дала ему шанса понять многие вещи, просто не дала. За годы, прожитые в лесу, он убедил себя в том, что так оно и лучше, по крайней мере, нечего терять, и жалеть тоже не о чем. Однако он чувствовал и понимал этот лес и мир вокруг себя, и всех духов и призраков, что жили рядом с ним в глуши и дарили покой.

По губам Риана блуждала сонная улыбка, он прошептал чуть слышно:

– В годы моей юности нравы были простые, незамутненные ничем таким… Вкус поцелуев, вкус вина… я все еще чувствую их…

Юный облик проступил сквозь бурю прожитых лет, нет, не лет – столетий, и растворились, ушли в небытие все беды и невзгоды. Вот сейчас распахнутся ясные серые глаза, взметнутся вихри ресниц, и полудетская улыбка тронет край тонких губ, и возляжет на голову пышный венок из полевых цветов, роняя на щеки и нос желтоватую щекотную пыльцу.

Было ли то действием вина, или просто весенний лес заколдовал двух бродяг, а может быть, как это водится у альвов, окружили они полянку своими чарами, чтоб ничто не потревожило их хрупких душ. И в мире в тот миг не было никого счастливее.

Теплый воздух, пронизанный солнечными лучами, и плывущие облака в поднебесье, дружеское прикосновение, веселый взгляд, сокровище слияния душ и сияние радости в глазах. Чудесный миг двух чудесных существ, редкий, а потому совершенно незабываемый и неповторимый.

Кувшин с вином почти опустел, Риан рассказал еще одну не слишком приличную историю, которая, по его утверждению, случилась год назад, в деревне по соседству. Почему-то им обоим она сейчас казалась особенно смешной.

Альвы лежали на залитой солнцем траве. Мягкие, весенние лучи согревали землю, даря покой и тепло. Разговор становился все медленней, постепенно переходя то ли в мысли, то ли в грезы. Они почти видели образы, рисуемые воображением. То были красивые, почти нереальные картины, они сплетались узорами цветов, переходили в морские волны, а те гнали и гнали корабль в желанную даль. Потому что с детства каждый из дивного народа верит, что где-то там, вдали, за внешним морем, ждет его вечная Земля, где сбудутся надежды и жизнь станет счастливой. И вот уже вставал за грядой волн желанный берег, но что ждет их на нем, не знал никто. Потому как бытовали легенды, что предки их бежали из тех мест на поиски счастья в Серединные земли, а стало быть, круг замкнулся, но верить в это вряд ли кто-нибудь хотел.

– Как думаешь, мы можем жить здесь, вдали ото всех, никому не мешая? Просто жить рядом, год за годом, пока не кончится путь…

Гилд смотрел в высокое чистое небо. Конечно, он знал ответ, к сожалению, альвы не могут себя обмануть, и ему совсем не нужны были возражения друга, да тот ничего и не говорил, он тоже знал. Все было ясно и так. Им обоим хотелось в этот день, полный жизни и сил, сделать вид, что они поверили, будто счастье возможно. Ну, хотя бы не счастье, а его дальний свет.

– Почему этот мир так устроен, почему наша жизнь мешает людям? – вырвалось у Гилда почти с болью.

– Т-ш-ш-ш-ш… – Риан легко коснулся пальцами его губ. – Не надо, не думай… мы живы, что еще нужно?

И перевернувшись на бок, взглянул приятелю прямо в глаза. "Зачем звать судьбу, она и так придет?" – сказал его взгляд.

– Наверно…

Еще один взгляд и пальцы, запутались в волосах, светлых, чуть серебристых и темных, спадающих волнами ниже плеч. Нет смысла думать о будущем, есть этот день, солнце, трава, допитое вдвоем вино и тот, кто понимает тебя.

Есть запредельная нежность и неземное счастье, заключенные в одних лишь легких прикосновениях выражающих щедрость души, когда едва уловимое тепло от ладоней греет сильнее самого жаркого очага. Достанет только ощутить это тепло, чтобы выразить всю свою привязанность и благодарность. И больше не нужно ничего, ни долгих речей, ни пояснений. И можно лежать на траве и глядеть в небо, и быть одним целым со всем сущим в этом мире. Разве это не чудо?

Очень скоро стало понятно, что запасы продуктов стремительно заканчиваются и через несколько дней еды не станет совсем. Весенний лес скуп на трофеи, а без муки так и вовсе худо. Вытрусив из полотняного мешочка последнюю горстку прошлогодних желудей и измолов их, Риан изловчился спечь горьковатые лепешки. Это были последние лепешки.

– Надо идти в деревню, – сказал он.

– Это обязательно?

– Думаю, да.

Риану хотелось бы скрыть тревогу в голосе, но утаить очевидное для обоих задача не из легких.

– Никогда не знаешь чего ждать от них на этот раз. Словно за зиму они успевают забыть все, что знали до того. – С горечью сказал альв. – Ты пойдешь со мной?

– Да, пойду, мало ли что. Все же вдвоем безопасней. Я бы с радостью их не видел, но теперь у нашего народа другая судьба, жить совсем врозь невозможно.

Они вышли задолго до рассвета, прихватив с собой монеты, которые были у Гилда, мешок с беличьими шкурками и берестовый короб, заполненный до краев кусочками оловянной руды, намытой Рианом в одном из лесных ручьев.

– Может быть сумеем выменять у кузнеца что-нибудь нужное, или хотя бы немного больше муки. – Пояснил он. – За чистое олово цена была бы выше, но у меня нет такой возможности.

– А золото тут есть? – спросил Гилд.

– Нет, золота нету. Только олово, и то не слишком много. Это и к лучшему, не то этот лес кишел бы золотоискателями.

Эльфы шли быстро и встретили солнце уже почти на полпути. Кое-где, особенно на солнечных полянках, начинали цвести деревья – дикие вишни и сливы, и стоило больших усилий, чтобы не задержаться и вдоволь не налюбоваться красотой белопенного кипения жизни. Буйство разнотравья и темные заросли папоротников, светлые колоннады соснового бора и кряжистые могучие дубы-одиночки – эта земля была так щедра, так добра к своим детям, что кощунством казалась сама мысль о том, что можно равнодушно срубать деревья, и распахивать луга.