Текст книги "На этом берегу"

Автор книги: Людмила Астахова

Соавторы: Татьяна Симкина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Плечо ужасно горело, а бедро он вообще не чувствовал, словно его и нет вместе с ногой. Жар поднимался к голове, пульсируя в висках и, кажется, уже сжигал мозг.

Обычно Риан просыпался мгновенно, стремительно пересекая границу сна и яви, будто старался быстро захлопнуть дверь в реальность перед носом своих безмолвных кошмаров. Ему опять снилась кровь, ему опять снилась боль, и беспомощность, и страх. Из этого омута альв рванулся наверх, усилием воли напомнив себе, что он спит. Вынырнул, вздохнул и почувствовал, что Гилд прямо таки пышет огнем, как раскаленная печка. Вот это неприятная новость.

Плащ был сброшен на пол, но, несмотря на холод, разлившийся по землянке, Гилду казалось, что сейчас он задохнется. Перед глазами плыли искаженные злостью лица людей, разум и человеческие черты были с них полностью стерты, хохочущие рожи гоблинов склонялись над вздрагивающим телом пока еще живой собаки, желая добить. Пес уже не сопротивлялся, но понял, что это его конец, он только смотрел и скулил.

Во сне Гилд со стоном повернулся на спину, пытался вздохнуть поглубже, но не смог. Рука случайно коснулась кого-то живого, теплого рядом, и он тут же открыл глаза. Первое, что в них было, это страх, ибо крепче всех наук он запомнил, что живое существо, появившееся рядом ночью, скорее всего, означает собственную внезапную смерть. Он рванулся, пытаясь вскочить и отпрянуть в сторону, но из темноты на него смотрели два спокойных, светлых глаза, в которых не было вражды.

– Тебе плохо?

Риан легко коснулся кончиками пальцев лба сородича. Словно перышком.

– Извини, я тебя разбудил. – Голос был очень хриплым, слова давались с трудом. – Я сам виноват, знал же, что нельзя оставлять все так, но не смог…

Из несвязных фраз Риан понял, что повязку тот не менял и вообще ничего не сделал, только смыл грязь, а теперь раны, видимо, воспалились и дали о себе знать. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Во мраке землянке, только и можно было различить, что миндалевидные овалы блестящих глаз, словно говорящих без слов.

– Ты что не промыл раны? – Риан поразился беспечности родича.

– Я понадеялся…, раньше ничего не случалось… – он помялся, но потом все же произнес, – я не хотел повязку отдирать, она присохла – нехотя признался он.

Это были первые искренние слова, произнесенные здесь. Гилд дышал часто и с трудом, он и не думал о помощи, он просто сказал правду первый раз за долгое время.

– Ничего, само пройдет. – Попытался успокоить он, видимо, самого себя. – Можно я полежу у тебя, я не смогу утром уйти, мне очень плохо…

Это прозвучало беззащитно, почти по-детски, Риан даже опешил. Видимо боль на какое-то время обнажила что-то надежно скрытое годами, и сейчас его гость говорил то, что думал.

– Повязку нужно поменять, рану промыть и выпить снадобья. – Сказал Риан, тоном не терпящим возражений.

Он не знал, разозлиться ему, возмутиться, или просто промолчать. Он встал и начал собирать все необходимое для перевязки.

– У меня само пройдет… – попробовал вывернуться Гилд.

– Раздевайся. – Решительно сказал Риан, сказал без всякой злости и раздражения. Самое удивительное состояло том, что раньше он бы сорвался на крик, ругался бы и кричал на бестолкового парня, не способного позаботиться даже о самом себе. Риан сам себе удивился. То ли лесное отшельничество изменило его натуру, то ли он незаметно сам изменился.

Гилд с усилием приподнялся и начал стаскивать с себя рубашку.

– Спасибо тебе… – произнес он совсем тихо и посмотрел на родича, будто пытаясь, что-то понять, прочесть по его лицу. – Я все понимаю, но знаешь… иногда становится все равно.

Он словно ждал ответа на невысказанный вопрос и, в то же время боялся его услышать.

– Мне – не все равно. – Сказал Риан.

Сказал и снова замолк на какое-то время, словно прислушиваясь к чему-то далекому, и слышному только ему одному.

– Если я сейчас не почищу твои раны, они загниют, и ты можешь лишиться ноги или руки. От небывалой длины своей речи Риан закашлялся.

– Я знаю, – словно эхо отозвался Гилд. – Ты прав… лучше я сам оторву повязку.

Он все же справился с рубашкой, сняв ее и, помогая себе зубами, начал развязывать повязку на плече. Риан видел, что на теле родича есть шрамы и рубцы. Тонкие линии порезов и более широкие от колющих и режущих ран, причем, судя по виду, их не пытались залечивать. Они выглядели так, словно зажили сами, не стягивая мышц, не мешая движениям, и все, дальше их никто никогда не лечил.

– Зачем срывать повязку? – не понял Риан. – Ее же можно размочить.

На лице альва сменилась целая гамма совершенно непонятных Риану эмоций, наконец, он снова поблагодарил его непонятно за что, и добавил:

– Понимаешь, я был в гарнизоне, у людей. Я знаю, как они отдирают повязки вместе с мясом.

– Ты был в плену? – Риан похолодел.

– Нет. Они делают это со своими ранеными. После такого лечения многие умирают, прямо у эскулапа на столе.

– Они любят причинять боль. – Убежденно отозвался альв, непроизвольно дернув головой.

Риан знал о боли все, ну или почти все. Все что может знать живое существо. Тысячи всевозможных оттенков, десятки тысяч всяких сочетаний, и даже давние отголоски, и даже предчувствие будущих ощущений. Мастерство палачей выточило из него совершенного знатока, не ведающего ошибки. Эти знания были выжжены огнем, вбиты плетьми, кнутами и обычными коваными сапогами, сначала на его теле, а когда не осталось телесных свидетельств, тогда они проявились где-то внутри.

Риан дал ему пригубить приторно сладкую настойку из своих запасов, и все ощущения быстро притупились, стали отзвуком, бледной тенью, ушедшей за грань сознания.

– Тебе не будет больно, – заверил он, – мы размочим повязку, поверь мне.

– Правда? Мне тоже казалось, что у нашего народа должны быть другие методы.

– Ты что, никогда не жил среди своих?

– Почему, жил… давно…

Энтузиазма в этих словах было не много, но от разговора взгляд у парня прояснился. Он оперся спиной о стену, и, полусидя, с интересом наблюдал, как Риан разводит в теплой воде какие-то снадобья. Они поговорили о травах, оказалось, что Гилд тоже знает в них толк. Правда, его познания были разрознены, и большей частью касались сиюминутных нужд: остановить кровь, ускорить сращивание тканей, снять воспаление. Он посмеялся, сказав, что экспериментировал на себе, и всегда получалось довольно успешно.

В землянке было прохладно, но из-за жара холода Гилд не ощущал. Когда Риан подошел к нему с водой, он с трудом подавил желание отпрянуть, видимо, это был въевшийся годами инстинкт, избавиться от которого было не так просто. Вначале он был очень напряжен, хотя боли и вовсе не чувствовал, но, по мере спокойных и уверенных движений родича, чуть расслабился и стал наблюдать за ним с интересом. Он больше не ловил себя на том, что хочет вырваться и убежать.

– Давай я подержу воду, – не слишком решительно предложил он.

Когда же Риан дошел до последних слоев повязки, альв даже не дернулся, хотя под пальцами врачевателя показалась кровь. Он сидел, не шевелясь, словно боялся вспугнуть что-то повисшее в воздухе, и самое удивительное, что Риан тоже чувствовал эту тонкую, слабую ниточку, словно паутинку, связавшую их.

Рана была глубокая, воспаленная по краям, и начинала гноиться. Сначала Риан избавился от гноя, потом осторожно промыл ткани, стараясь касаться как можно легче. Холодная, пахнущая дегтем мазь должна была за несколько дней снять воспаление и уменьшить страдания. Особенно, если регулярно менять повязку.

– Тебе больно? – спросил Риан, удивляясь притихшему родичу.

А ведь ему должно было быть больно, но тот даже не покривился, напротив, у него на лице застыло странное, чуть удивленное выражение.

– Нет, ничего… – рассеяно произнес Гилд. – У тебя отлично получается. Меня никто никогда не лечил.

– А как же люди?

– Я сбежал от их экзекуции.

Он улыбнулся, сидя все так же неподвижно, глядя на Риана блестящими от жара глазами. Кости и сухожилия у него были целы, а вот мышцы арбалетный болт порвал изрядно. Риан отметил пор себя, что парень не скоро сможет натянуть лук, да и биться сумеет не скоро. Впрочем, Гилд не был воином, прирожденным воином, и сложись его жизнь иначе, вернее случись ему родиться в более благословенные времена, возможно, руки альва и вовсе не коснулись бы рукояти меча. Риан же в свою очередь всегда был воином, избрав стезю бойца еще в детстве. А потому видел, что у Гилда иная, чем у него самого, память тела, а взяться за оружие его вынудила жизнь.

Закончив с рукой, Риан решил заняться ранением бедра, но тут парень снова напрягся, его расслабленное состояние прошло, он посмотрел на Риана и сказал почти просительно:

– Лучше я сам. Там ничего серьезного, просто порез. Не надо, ладно?

С этими словами он отвернулся к стене и стал неловко развязывать шнуровку штанов.

Настаивать Риан не пытался. Эльфы, вообще, стеснительный народ по природе своей. Обнаженность слишком деликатная вещь, слишком личная, как мысли или чувства. На взгляд альва, это проистекало от цельности натуры. Кто станет обнажать перед незнакомцем свои помыслы, свои самые потаенные уголки души, пусть даже этот незнакомец спас совсем недавно тебе жизнь? Никто. Так почему должно быть проще снять перед чужаком штаны?

Риан поставил перед Гилдом миску с отваром, чистые тряпицы, и деликатно отвернулся, благо было чем заняться помимо разглядывания голых ног гостя. Парень вздохнул с облегчением, он был очень благодарен своему нежданному знакомцу за то, что тот проявил понимание, за то, что ему не надо ничего объяснять и можно просто быть самим собой, таким, как есть. Он уже отвык от того, что так бывает, и бесконечно устал от чувства затворничества, замкнутости внутри себя, когда каждый твой шаг, каждый поступок могут быть восприняты враждебно и поняты совсем не так. Среди людей он был в постоянном напряжении и со щемящей грустью вспоминал, как спокойно чувствовал себя, когда жил один. Конечно, и тогда были трудности, хватало опасностей, докучало одиночество, но он об этом забыл, а вспомнил лишь уйдя из гарнизона, когда тишина и безмолвие леса снова сомкнулись над головой.

Пока Гилд возился с ногой, постанывая тихонько от боли и неудобства, Риан сварил новое зелье, укрепляющее и снижающее жар. Ему было приятно делать что-то для другого существа. Наверное, потому что делать этого не приходилось давным-давно. Сначала, после того как он ушел от своих, ему вообще не хотелось никого видеть, и одиночество приносило радость, потом он привык, и стал забывать, как это бывает, когда есть кто-то о ком нужно и можно позаботиться. Это было приятно, и даже немножко волнительно. Кто бы мог подумать, оказывается он истосковался за родичами, с изумлением обнаружил Риан.

– Ты есть хочешь?

Секунду Гилд колебался, что сказать. Просить еды было неудобно, он ведь знал, как непросто дается она в этих краях. Альв и так сделал для него много, пожалуй, больше, чем кто-либо другой в этом мире.

– Нет, спасибо…

Но родич, похоже, не обратил внимания на его слова, а вернее, понял их как раз правильно, тот, кто потерял столько крови, просто не может не хотеть есть.

– У меня есть немного меда, орехи и сушеные яблоки. – Осторожно улыбнулся Риан самым краешком губ.

Улыбка получилась кривая и неестественная, словно узкие губы повело на бок судорогой, а на нижней, там где шрам, выступила кровь. Не слишком получилось привлекательное зрелище, подумал Риан. "Ну, что ж… улыбаться тоже можно разучиться. Может быть, никто и не заметил".

Достав с полки горшок с медом, он ощутил нежный слабый цветочный запах, запах прошлого лета. И словно снова ощутил тот теплый солнечный день, когда он почти честно поделил с медведем запасы диких пчел. Воздух был напоен звоном насекомых, теплый и золотой, как этот мед…

…конница неслась на сомкнутые ряды пеших воинов как лавина, земля тряслась, пели боевые рога, и подкованные шипастыми подковами копыта вбивали в чернозем тяжелые и золотые пшеничные колосья, взрезая спелое поле огромным тесаком решающей атаки. Крик стоял над полем битвы. Крик, от которого лопались небеса. Он тоже кричал, кричал не от страха, а от азарта и ярости, сердце заходилось от напряжения, а руки крепко сжимали рукояти мечей. Это было… это было прекрасно. Передние кони налетели на лес пик, закричали от боли, рухнули на копейщиков, и поле захлебнулось в крови. Потому что никто не собирался уйти побежденным, потому что всем нужна была только победа… Синие глаза того человека, которого он зарубил первым, их невозможно забыть… О, да! Это была славная битва!…

Память крепко схватившая альва, медленно и неохотно отпустила его, но в горле еще стоял вкус Той крови и Той пыли. Он судорожно вздохнул… В тот день он был на стороне победителя, но по большому счету… по большому счету… было бы лучше, если бы он остался лежать тогда среди истоптанных колосьев. Погибнуть с честью, с оружием в руках, награда для воина. Воистину это так. А вовсе не долгое и бессмысленное тление в глуши и забвении.

Он поднял глаза, Гилд смотрел на него удивленно, почти с сочувствием, будто прочтя невеселые мысли родича. "Поле. Смятые колосья. Кровь. Смерть". Если можно считать счастьем погибнуть в бою, под чужими знаменами, на чужой земле, сражаясь за чужой тебе народ, значит, действительно нет у них больше дома, и нечего искать им на этой Земле. Он вздохнул и неловко улыбнулся новому знакомцу, желая его поддержать.

– Знаешь, давай ляжем спать. – Предложил он. – Ведь еще ночь, рассветет нескоро. Я тебя разбудил, но больше обещаю не беспокоить. Будем надеяться, что утро не принесет нам зла.

Он снова улыбнулся и увидел, как потеплело лицо родича, первый раз со времени их знакомства. Риан кивнул в ответ, соглашаясь.

Они снова расположились на широкой низкой кровати. Жар у Гилда прошел, и он невольно поежился от подкрадывающегося холода. Хозяин молча кинул ему одеяло взамен сброшенного плаща, и тот так же молча укрылся, с благодарностью приняв пушистый плед. Светильник был погашен, по землянке разлился полумрак, шли последние ночные часы перед рассветом. Было тихо, лишь где-то снаружи мерно капала с нависшей ветки талая вода. Зима кончилась, холода отступили, и повсюду сходили снега. Прежде, чем заснуть, лежа с открытыми глазами оба альва прислушивались к тишине. Странное это было чувство – лежать с кем-то рядом и не ощущать при этом ни недовольства, ни вражды, только покой и отдых. Они не мешали друг другу.

Боль отступила, пользуясь этим, Гилд прикрыл глаза и через минуту уже спал. На этот раз он не видел ничего, тихий полумрак землянки убаюкивал и охранял.

Риану снился дождь. Густая серая стена, выстроенная невидимой рукой от небес до моря. Холодный, мелкий, бесконечный дождь, какой бывает на морском побережье в самом начале весны, от которого мир становится похожим на древний выцветший гобелен. Светло серый песок, коричневатые холмы, черные мокрые камни, все в дымке и тумане. Это был хороший сон, из которого не хотелось просыпаться. Но привычка открывать глаза на рассвете победила. Он осторожно скосил глаза на своего гостя. Пусть спит, это целительный сон. Сны вообще любили бродить по лесу, и были частыми гостями в его скромной обители. Они являлись незваными, иногда с размаху бросая свою жертву в холодный пот, а иногда убаюкивая в нежнейших объятиях.

Риан встал и неслышно выбрался из землянки. Ему хотелось проверить птичьи силки, расставленные загодя в распадке возле ручья. Раненого неплохо было бы накормить супом, а в силок мог попасться и глухарь.

Утро выдалось похожим на сон, туманным и промозглым, пахнущим прелой листвой, грибами и новорожденной травой. Потом взойдет солнце и разгонит туман, и будет изливать животворное тепло на истосковавшуюся за жизнью и светом землю, но пока мир со всех сторон окутывала легкая дымка, глушившая и без того почти бесшумные шаги.

… равномерный звук шагов, редкое фырканье лошадей, скрип кольчуг и мокрое хлопанье ткани по древку. Они возвращались из боя, не потерявшие ни единого бойца, полупьяные от гордости…

Когда же это было? Так давно, что не осталось и в помине того пустынного берега, и той земли, и тех знамен, которые сжимали в руках его воины. "Его воины…" – Риан от нахлынувших чувств поспешил смежить веки, и прислонился лбом к влажному стволу. Все они давно ушли за Черту, их души обрели покой, и только он, их командир, продолжает топтать землю, словно в насмешку над той всеми забытой победой. Говорят, война длится до тех пор, пока не погребен последний её воин, а значит, его война еще не кончилась, война с беспамятством, с призраками прошлого, с потерей себя. Ну и кто победит? Ясно, что не альв. И только благодаря Гилду, ничего не подозревающему, и мирно спящему в потаенной лесной землянке, бывший великий воин, бывший командир, бывший пленник, бывший изгнанник не сорвался с места, чтоб в безумном беге через чащобу, через бурелом и молодой подлесок, выплеснуть свою боль и тоску. Метаться бы ему по лесу как бешеному раненому зверю, если бы не раненый бродяга, которому нужно было приготовить суп.

"Спасибо тебе, Гилд, – мысленно сказал Риан, переводя дух. – Ты сам не ведаешь, как помог мне".

Он таки нашел вожделенного глухаря, и повернул домой с победой, торжествующий и немного смущенный. Черная стена безумия сделала крошечный шажок назад, отодвигаясь и прогибаясь, давая доступ свету и надежде.

Когда Гилд открыл глаза, хозяина в землянке не было. Серый полумрак заполнил жилище ровным приглушенным светом, было тихо и спокойно, первый раз за долгие годы. Он хорошо выспался, ни видений, ни призраков, представители древнего народа редко так спят, но сейчас подобное забытье не был удивительным, он слишком устал.

Гилд осторожно потянулся, прислушиваясь к себе. Раны отозвались слабой ноющей болью, это было нормально, он знал эту боль. Она говорила о том, что худшее уже позади, скоро ткани начнут срастаться. Лежа на мягкой постели, под одеялом, он с удивлением понял, что наслаждается покоем и чистотой. Этого не было в его жизни слишком давно, с тех пор, как пришлось покинуть собственное жилище. Больше он нигде не встречал покоя. Гилд подумал, что в этот раз ему неслыханно повезло, чего с ним вообще-то никогда не случалось. Достаточно вспомнить прошлое ранение, при одной только мысли о котором его передернуло, но он тут же поблагодарил судьбу за то, что тогда у него все же нашлись силы, чтобы уйти от людей.

Бой был жестоким, их атаковали со всех сторон. Правый фланг лучников остался без прикрытия, многих тогда не стало. Дружина соседнего герцога теснила отряд. Больше нужды в луках не было, и все взялись за мечи. К середине дня бой угас, гарнизону удалось отбросить атаку. Зеленое поле под стенами крепости превратилось в кладбище. Командир опасался нового штурма, и только альв, полумертвый от раны, спокойно сказал:

– Они не придут.

– Почему, откуда ты взял?

Вопросы сыпались градом, людям хотелось верить, что их бой окончен, им хотелось победы, но можно ли верить нелюдю?

– Я жил в землях того герцога, – закашлялся Гилд, – они не вернутся, он трус!

Бок болел нестерпимо, плоть была рассечена до костей. Если бы он хотел рассмотреть рану, то мог бы увидеть собственные ребра, но в этом не было нужды.

Пьяный от браги и усталости гарнизонный лекарь полдня шил человеческую плоть. Вместе с рослым детиной отпиливал изуродованные, лишенные жизни конечности. Кровь, грязь, крики, боль. В этой очереди страданий Гилд был далеко не первый. Пожалуй, ему повезло, потому как большую часть времени он был без сознания и меньше других мучился от жажды и боли, когда же он все же пришел в себя, то на просьбу дать воды посеревший от усталости солдат привычно обругал его, и лишь когда очередь дошла до "остроухого", Гилда поволокли в шатер лекаря.

Ридрик рванул присохшую к телу одежду, взглянул на рваную рану в боку и крикнул подручного, чтоб тот взглянул, как везет этим проклятым альвам.

– Смотри Фил, любой бы из нас издох от такого прямо на месте или истек бы кровью, – констатировал он, – а этому хоть бы что, он даже идти еще может.

– Да, уж…что взять. – Поддакнул помощник, и сплюнул на грязный пол.

– Ну, что, остроухий, сейчас шить буду. Молчи! Потому, как от ора я уже глохну. Терпи! Наш вон, Езеф, герой, он молчал да рычал, даже когда ему ногу пилили. Теперь поглядим, как ваш брат терпит. О вашем племени сказывают разное, вот сейчас и увидим, каков ты. – Он ухмыльнулся, полагая, что заставил альва молчать.

Эскулап взял в руки кривую иглу и, перед тем, как приниматься за дело, отхлебнул еще раз из фляги, для пополнения сил. Врачевал он без перерыва уже полдня, с тех пор, как кончилась битва, а теперь уже дело шло к вечеру, и лекарь устал.

Гилд лежал на высоком столе, залитом кровью его предшественников, и смотрел на осоловевшие глаза врачевателя, на посыпанный песком пол, чтобы ноги людей не скользили по пролитой крови, и думал, как хорошо бы было сбежать отсюда и оказаться в лесу.

Оттянув края раны, Ридрик рыгнул, и сделал первый стежок. Игла глубоко вошла в мясо и царапнула кость, руки у лекаря сильно дрожали. Если бы Гилд знал, почему должен терпеть эту боль, ему без сомнения стало бы легче, он даже сам мог бы зашить себе рану, если бы знал, зачем это нужно… Но он не знал, почему люди творят такую жестокость с теми, кто их защищал. А потому мысленно он воззвал о помощи и спасении, и надо сказать, что сей зов был услышан. Не успел Ридрик воткнуть иглу второй раз, как в шатер заглянул посыльный десятника и доложил, что лекаря требует к себе командир. Ридрик икнул и ушел. Его помощник Фил хотел продолжить начатое дело, но тут альв поднялся и сказав, что лечиться не будет, забрал свои вещи и ушел из шатра. Шел он, сильно согнувшись, шатаясь, держась за раненный бок, но, невзирая на брань и окрики, твердо задался целью уйти из крепости. Гилд знал, что покоя в казарме ему не дадут, его и раньше там не было, а уж после бегства от эскулапа тем более, а потому он, не раздумывая, рванул прямо в лес, ушел подальше и без сил свалился под первую же ель. Так он и пролежал там три дня, находясь, словно в забытьи, в странном ступоре, не желая ни есть, ни пить. Не боялся он и диких зверей. Чего их бояться, сильно опасных здесь нет, да и не придут они, они ведь не люди, вот людей он опасался всегда.

Потом ему стало легче, а когда через семь дней альв, осунувшийся, с отросшей щетиной, в одежде покрытой еловой хвоей, но живой, вновь показался в гарнизоне, его поначалу приняли за призрака. Люди поверить не могли, что он жив, рана его затянулась, и он сам смог обратно прийти. Вернуться-то он вернулся, но поступка его люди не поняли, и жить с тех пор в гарнизоне ему стало еще труднее.

Тишину землянки нарушали лишь капли воды. Гилд сел на кровати, оделся, натянул поверх холщовой рубашки грубый вязаный свитер и прошелся по жилищу. Аккуратно, чисто, хорошо, словно и не мужчина здесь живет. У него самого так никогда не было. Грязи он, правда, не разводил, но и порядка особого не наблюдалось. На низком столе лежал лук Риана, отличный старинный лук. Гилд осторожно провел рукой по гладкому дереву, осмотрел накладки из металла и кости. Лук был хорош! Он невольно взглянул на собственный, стоящий у дверей. Простой, не составной, и древко слегка повело, а чему удивляться? Хорошего оружия у Гилда не было никогда, но свой лук он любил, ухитряясь метко из него стрелять. Надо лишь знать свое оружие. Лук ни разу не подводил его, и тетива не рвалась ни разу. Меч и кинжал Гилда говорили о многом, они были трофейные. Знающий местные земли мог без труда различить в них оружие воина соседнего герцогства, только нож у Гилда принадлежал его народу, прямой, с резной рукоятью, красивый и особенно ценный для хозяина, он был с ним всегда.

Еще раз взглянув на прекрасный старинный лук, он рассмотрел печь в землянке, сложенную из ровных речных камней, мысленно похвалив строителя. Желая хоть чем-то помочь, развел огонь и поставил воду, а затем выглянул наружу. Было сыро, тепло и спокойно. Погода Гилду понравилась. Сколько пробудет он здесь, сколько сможет пожить в землянке, гадать не хотелось.

Вдали еле слышно хрустнула ветка, птица взлетела, капли воды сорвались с кустов, шаги неслышные, словно тени… это Риан, как призрак из влажных зарослей, подходит к дому. Мечи за плечами, в руке болтался пойманный глухарь. Увидев друг друга, они улыбнулись неловко, но каждый сознался себе, что рад видеть родича.

"Я рад тебе" – говорили темные глаза Гилда. И Риан не мог удержаться, чтоб не ответить тем же. Странное чувство, когда кто-то ждет тебя, кто-то улыбается в ответ на улыбку. Непривычное чувство.

Риан показал добычу гостю и принялся ловко ощипывать птицу. Только успевай смотреть, как двигаются ловкие быстрые пальцы.

– У глухаря мясо жесткое, но зато он жирный. – Сказал он ни с того ни с сего, словно оправдываясь, за сомнительный вкус угощения.

Он выпотрошил птицу, собираясь добавить в суп печенку и сердце, бросил туда зелени, и даже последнюю луковицу из прошлогодних запасов. Кушанье выходило недурственное, если судить по восхитительному запаху, поднимающемуся над котелком. А тем временем Риан напек пресных лепешек, прикладывая кусочки теста к раскаленному камню. Лепешки выходили приправленные золой, но, тем не менее, это был самый настоящий хлеб.

– Где ты берешь муку? – полюбопытствовал Гилд.

– Сам мелю, – хозяин показал на ручную примитивную мельницу из двух пригнанных друг к другу камней. – А зерно выменял в деревне на беличьи шкурки прошлой осенью. На всю зиму хватило.

– А далеко деревня? – в голосе Гилда послышалась тревога.

– Довольно далеко. Чтоб добраться к полудню, нужно выйти задолго до рассвета.

– И ты с ними общаешься?

Риан кивнул, и, как мог, поведал родичу о своих отношениях с местными жителями.

В деревню он ходил довольно редко, но не только в случае крайней необходимости, чтоб не вызвать у местных лишних подозрений. Приносил знахарке травы, заячьи, куньи и беличьи шкурки на мену, редко дикий мед, и старался выглядеть похожим на людей, разговаривая медленно и тихо, чтоб скрыть акцент. Конечно, большинство поселян знали о его истинной сущности, но не видели никакого вреда в лесном жителе. Риан не обольщался их миролюбием на свой счет. Случись мору, неурожаю или падежу скота, и тогда эти тихие забитые селяне обязательно вспомнят про нелюдя и всю вину за невзгоды свалят на него без зазрения совести. Поэтому альв всегда вел себя осторожно, и даже однажды, промазав с датой и оказавшись в поселении во время религиозного праздника, вместе со всеми крестьянами отбыл какое-то странное действо в здании с крестом. Сложив руки на груди, он простоял в толпе все положенное время, копируя движения людей. Был ли в них какой-то смысл, он так и не понял, но после этого случая к нему стали относиться лучше.

В другой раз альв просто так зашел в церковь, постоял в темном узком помещении, пропахшем прогорклым маслом, подивился некрасивым фигуркам в алтаре, но суть затеи ему все равно осталась непонятной. Травница ему пояснила, что в этом здании люди молятся Богу, движения, которые они повторяют – это символ их причастности к вере, а тощий человечек в черном их духовный пастырь. Сравнение селян со стадом, гонимым тощим заморышем в неясном направлении, Риану понравилось, остальное – нет. Заниматься людскими глупостями он не собирался. На его памяти у них сменилось такое количество богов, что и не сосчитать. Каждому они молились истово и с полной самоотдачей, а потом так же бескомпромиссно низвергали вчерашних небожителей, топя своих идолов в реке или предавая огню. Но с пастырем альв старался держаться уважительно и по возможности редко попадаться тому не глаза.

Тем временем суп сварился и был разлит в две грубые миски.

– Ешь, тебе нужны силы. – Предложил Риан. – Должно быть не плохо.

И сам пригубил ароматную жижу.

– Очень вкусно. Спасибо. – Гилд сделал глоток.

"Еще бы тебе было не вкусно", – усмехнулся про себя Риан, видя, что родич давно не ел. Тот старался ничем не выдавать себя, не спешить, не торопиться отламывать хлеб, но тот, кто сам пережил голод, без труда может понять другого.

Они сидели рядом за низким струганным столом и молча ели наваристый суп. Сейчас Риану было трудно даже вспомнить, когда в последний раз он ел не один. Он покосился на своего гостя, держать ложку в правой руке Гилд не мог, но он без труда обходился левой, и вообще, видимо, владел обеими руками почти одинаково. Это слегка удивило Риана, так как насколько он мог судить по тому бою, что видел накануне, виртуозным бойцом Гилда никак нельзя было назвать. Он бился больше по наитию, так, как подсказывали обстоятельства, и хороших учителей никогда не имел.

Когда первый голод прошел, Гилд вновь вспомнил рассказ о деревне. Он уточнил, сколько в ней жителей и есть ли солдаты, и рассказал, что когда жизнь вынудила его наняться на службу к людям, он перед этим обрезал волосы и оделся так, чтобы больше походить на них.

– Мы для людей чужаки из племени альвов, хотя они сами не всегда могут заметить разницу. – Пояснил он, – но она есть, стоит нам посмотреть на них или заговорить. Однако теперь наша кровь встречается и в их знати. Меня взяли лучником в дружину лишь потому, что у местного герцога было дальнее и древнее родство с нашим народом. Люди, конечно, не знали о нем, но я это понял с первого взгляда, понял и он, и отдал приказ. Я был ему благодарен тогда, но жить среди людей, в казарме, невероятно тродно. Они там тоже ходили в церковь, я видел несколько праздников и массу служб.

Чуть волнуясь, Гилд рассказал, что ему пришлось соврать, сказав, что он крещен, что бы от него отвязался святой отец.

– Иначе они бы и в самом деле сотворили со мной этот обряд. Как думаешь, это очень плохо? – он взглянул Риану в глаза. – У людей очень странная вера, она вся состоит из условностей и обрядов. Правды в ней нет.

– Они не слишком требовательны ни к себе, ни к своим богам. – Заметил Риан. – Я думаю, для Единого не имеет значения, едим ли мы ту или иную пищу, произносим ли молитвы, надеваем ли на себя крест.

Гилд был прав в том, что жить рядом с людьми иногда просто непереносимо. И не потому, что они редко моются и норовят подчинить себе всех окружающих силой. Они заполняют собой все вокруг, не давая возможности остаться наедине с собой ни днем, ни ночью. Они другие, и тут ничего нельзя изменить. Риан даже под страхом смерти не стал бы жить в деревне. Лучше голод, лучше холодные зимние ночи, чем тепло их тесных душных жилищ, их образ мыслей и поступков. То, что им казалось само собой разумеющимся, ему казалось непонятным и даже противоестественным, чуждыми были праздники и радости, а главное, самое худшее, скрывалось в том, что с людьми альв никогда не чувствовал бы себя понятым, никогда не смог бы быть таким, каким есть, не прикидываясь и не маскируясь. И не было никакого взаимно приемлемого выхода для двух народов. Один вытеснял другой уже который век, и этому не было конца.