Текст книги "Осколки ангельской души (СИ)"

Автор книги: Людмила Черныш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 22. Исповедь хранителя

В трапезном зале академии время окончательно утратило свою привычную линейность и предсказуемость. Пока на арене смертельного пари Лириэль и Валлакс превратились в два неразличимых, ревущих вихря, один ослепительно серебряный, другой черный. В пространстве, где задыхались от невыносимого ужаса обычные люди, наступил момент истины. Страх перед внешним врагом достиг того критического предела, за которым человеческая психика либо окончательно и безвозвратно ломается, либо начинает судорожно искать точку опоры в чем-то гораздо большем, чем собственное эгоистичное «я».

Этой неожиданной точкой опоры для сотен отчаявшихся душ внезапно стал тот, кого на протяжении последних десятилетий все привыкли считать лишь частью пыльного интерьера, живой декорацией к бесконечным, уходящим в темноту стеллажам древних магических фолиантов. Старый хранитель, библиотекарь, чье истинное имя Малахия за долгие века почти полностью стерлось из коллективной памяти обитателей академии, медленно и торжественно поднялся со своего места.

Его фигура, обычно согбенная под непомерным грузом прожитых лет и вычитанных тайн, теперь казалась неестественно, пугающе прямой, словно его позвоночник превратился в стальной стержень. Старик не смотрел на титаническую битву, разворачивающуюся за барьером. Он смотрел прямо на людей, в их искаженные гримасами ужаса лица.

– Перестаньте скулить и ползать в пыли, жалкие тени великих предков! – голос Малахии, обычно дребезжащий, слабый и надтреснутый, внезапно обрел такую силу, что прорезал гул сражения и истеричные рыдания студентов, как раскаленный добела нож прорезает замерзшее масло. – Ваша слепая паника, это лучший десерт для бездны. Каждое ваше испуганное помогите и каждое малодушное за что нам это, это лишний дюйм смертоносной стали в мече Валлакса. Вы так отчаянно хотите знать, кто она на самом деле? Вы хотите понять, за какую именно вину вы сейчас умираете в этих руинах? Тогда слушайте внимательно, пока у вас еще остались уши, способные воспринимать что-то, кроме собственного предсмертного воя!

Валериус, чей лихорадочный взгляд был буквально прикован к слабеющему, мерцающему сиянию Лириэль, медленно обернулся. В глазах хранителя он увидел не старческое безумие, а ледяную, древнюю и абсолютно беспощадную ясность. Остальные студенты, невольно привлеченные неожиданной, почти физической мощью этого голоса, начали затихать, прислушиваясь. Даже магистр Игнатиус, чья вера в собственные догмы сейчас трещала по швам, опустил руки, завороженный той необратимой переменой, которая произошла в дряхлом старике.

Малахия медленно, с благоговением развернул тот самый потемневший от столетий свиток, который он так крепко сжимал в узловатых руках. На этом пергаменте не было привычных чернильных букв, там, прямо под кожей старой кожи, пульсировали и переплетались живые золотистые линии, складывающиеся в сложные созвездия и геометрические фигуры, которых никогда не было на ночном небе.

– Тысячу лет назад, – начал хранитель, и его слова начали мгновенно материализоваться в воздухе над головами присутствующих призрачными, пугающе реальными образами. – Этот мир не знал никакой академии. Он не знал ни высокомерных инквизиторов, ни самодовольных магистров, ни того суррогатного света, который вы привыкли запирать в искусственные кристаллы. Мир был погружен в первородные, величественные сумерки, где жизнь и смерть гармонично танцевали рука об руку в великом балансе. И в эти сумерки, по зову самой земли, спустились те, кого мы в своей безграничной гордыне позже назвали ангелами, но чье истинное, забытое имя Серафимы, истинные хранители равновесия.

Он величественно указал рукой на Лириэль, которая в этот самый момент, содрогаясь от боли, рухнула на одно крыло под сокрушительным ударом Валлакса. Но, вопреки законам физики, нашла в себе силы снова подняться на ноги.

– Их было семеро. Семь чистейших искр великого первоначального пламени, пришедших в наш грубый мир только для того, чтобы научить людей искусству бескорыстного созидания и любви. Но люди, существа глубоко алчные, завистливые и неизлечимо пугливые. Мы не хотели учиться гармонии, мы жаждали безгранично владеть. Мы не желали баланса, мы страстно хотели абсолютного превосходства над соседями и самой природой. И тогда наши с вами предки, те, чью кровь вы считаете благородной, совершили первое предательство. Они были достаточно умны, чтобы понять, что серафим абсолютно неуязвим для любой человеческой магии или стали, но он остается бесконечно открытым и беззащитным перед лицом искренней любви и сострадания.

Малахия сделал тяжелый шаг к Валериусу, глядя ему прямо в самую глубину души, обнажая все его страхи.

– Они выбрали самую младшую из них. Самую доверчивую и чистую. Лириэль. Она имела неосторожность полюбить человеческого правителя, она всем сердцем поверила его фальшивым клятвам о вечном мире и процветании. И в ту черную ночь, которую наши самые тайные древние хроники называют ночью сломанных крыльев, этот правитель и его верные жрецы, опоили ее подлым ядом забвения и, пока она была без сознания, заживо вырвали ее крылья из самой сути ее существа. Они не убили ее тогда, нет. Убить истинного серафима практически невозможно человеческими методами. Они сотворили нечто гораздо более худшее и изощренное. Они насильственно расчленили ее метафизическую суть на тысячи мелких осколков.

В зале послышался приглушенный, коллективный шепот неописуемого ужаса. Студенты смотрели на хранителя, боясь пропустить хоть один звук, хоть один жест. Картины далекого прошлого, создаваемые его древней магией, становились все более детальными и невыносимо четкими. Они видели прекрасную, сияющую женщину, распростертую на холодном каменном алтаре, и людей в белых ритуальных масках, которые зазубренными клинками из солнечного камня методично срезали с ее содрогающихся плеч живой, кричащий свет.

– Именно из этих изувеченных крыльев, из этого украденного божественного величия был создан первый кристалл академии, – голос Малахии стал суровым, горьким и тяжелым, как могильная плита. – Вся хваленая мощь вашей академии, все ваши защитные заклинания и весь ваш наследный свет, которым ты так гордился, Валериус, это всего лишь ворованные осколки ее растерзанной, окровавленной плоти. Вы веками учили своих детей гордиться своим магическим даром, даже не подозревая, что этот дар, результат величайшего и самого подлого преступления в истории человечества. Вы поколениями пили ее жизненную силу, как ненасытные паразиты, в то время как ее саму, лишенную памяти, имени и могущества, ваши предки трусливо швырнули в самую глубокую бездну, надеясь, что она никогда не найдет дорогу обратно.

– Но она... она все-таки вернулась к нам... – выдохнул Адриан, и его суровое лицо воина исказилось от нескрываемого отвращения к собственной истории и своим корням.

– Она вернулась только потому, что даже сама бездна со всем ее голодом не смогла переварить абсолютную чистоту ее небесной силы, – торжественно кивнул хранитель. – Валлакс нашел ее в нижних мирах, в сточных канавах ада. Она была лишь пустой, разбитой оболочкой, той самой пустышкой, как вы так брезгливо ее называли здесь, в коридорах академии. Но даже в этом раздавленном состоянии она была ослепительно прекрасна для того, кто понимает толк в истинной силе. Он заключил с ней контракт, коварно пообещав вернуть ей память и утраченную силу, если она станет его легальным проводником в наш защищенный мир. И он не солгал ей в главном. Он действительно вернул ей силу, но сделал это с одной целью, чтобы ее триумфальное возвращение стало нашей окончательной гибелью. Он хотел, чтобы сама жертва, в порыве гнева, уничтожила своих палачей и их потомков.

Малахия широким жестом обвел разрушающийся зал, указывая на глубокие трещины в стенах и на осыпающиеся золоченые своды.

– Посмотрите внимательно на эти стены! Они буквально построены на костях ее растоптанного достоинства! Академия, это не величественная цитадель света, как вам лгали в учебниках. Это огромный, роскошный склеп, где веками живет ворованная, пленная магия. И теперь эта магия, почуяв хозяйку, неистово хочет вернуться к своей истинной владелице. Разве вы не чувствуете, как ваш свет теперь тянется к ней вопреки вашей воле? Как ваши магические артефакты и фамильные кристаллы начинают вибрировать и дрожать? Это не страх перед демонами Валлакса. Это великий зов крови и справедливости.

На арене в этот момент Лириэль издала пронзительный вскрик. Валлакс, уловив момент ее слабости, глубоко пронзил ее левое плечо своим мечом. Но вместо того, чтобы в ужасе упасть на колени, она совершила немыслимое. Она схватилась за раскаленное черное лезвие голыми руками, игнорируя боль. Ее серебристая аура внезапно вспыхнула и окрасилась в те самые теплые, золотистые тона, которые всегда считались родовым признаком семьи Валериуса, но теперь это сияние было в миллионы раз чище, интенсивнее и глубже.

– Она не просто падший серафим, – хранитель подошел к самому краю невидимого барьера, и его тень легла на арену. – Она сама жизнь, которую вы так долго и безуспешно пытались обуздать, разлить по флаконам и поставить себе на службу. И сейчас она сражается там не за спасение академии и не за вашу ворованную магию. Она сражается только за то, чтобы раз и навсегда разорвать этот бесконечный круг ненависти и лжи, который вы запустили тысячу лет назад. Поймите одну истину, что если она сегодня победит, вы навсегда потеряете свою магическую силу. Ваш фальшивый свет исчезнет без следа, потому что он полностью вернется к ней, в свой истинный исток. Вы станете обычными, слабыми людьми, лишенными привилегий.

– Пусть так... – внезапно прошептала одна из студенток факультета света, чьи предки были верховными магами. Она со слезами на глазах смотрела на сражающуюся Лириэль. – Пусть все это исчезнет, пусть мы станем никем... только бы она выжила. Только бы она смогла нас простить.

Это был первый, робкий, но невероятно важный проблеск истинной веры в этом зале за тысячу лет. Не веры в ритуалы, догмы или иерархию, а веры в искупление через жертву.

Малахия с тихим вздохом закрыл свой сияющий свиток. Его многовековая миссия была наконец выполнена. Он был последним из тайного ордена наблюдателей, тех, кто вопреки воле магистров тайно хранил истинную правду о ночи сломанных крыльев, из поколения в поколение ожидая того единственного дня, когда серафим вернется, чтобы потребовать свое наследство обратно.

– Теперь вы знаете все. Теперь у вас нет оправданий в виде неведения, – сказал он, и его голос снова стал тихим, старческим и удивительно мирным. – Валериус, вся твоя великая сила, которой ты так искренне и наивно гордился... она никогда не была твоей. Она принадлежит только ей одной. Ты ее должник в тридцатом колене. И твоя непреодолимая, странная любовь к этой девушке, это вовсе не случайность или каприз судьбы. Это бессознательный, мучительный зов той украденной частицы ее собственного сердца, которая все это время жила в твоей груди, пытаясь вернуться домой.

Валериус вздрогнул всем телом, словно от мощного электрического разряда. Он в ужасе посмотрел на свои ладони, в которых все еще жалко теплились последние остатки золотистой энергии. Теперь, в этом страшном свете правды, он наконец-то понял, почему его так необъяснимо, до боли тянуло к этой тихой, нелюдимой и странной девушке. Это была не просто человеческая симпатия или влечение. Это была тяга разбитого, измученного осколка к своему целостному, божественному зеркалу.

На арене Лириэль в этот момент совершила нечто абсолютно запредельное. Она не стала пытаться вырвать черный меч Валлакса из своей зияющей раны. Вместо этого она сделала резкий шаг вперед, сама нанизываясь на лезвие еще глубже, сокращая дистанцию до тех пор, пока не оказалась лицом к лицу с принцем бездны. Ее глаза теперь светились не яростью боя, а бесконечным, спокойным и всеобъемлющим знанием.

– Ты уже проиграл это пари, Валлакс, – прозвучал ее голос, усиленный и очищенный исповедью хранителя, разносясь по всему залу. – Ты в своем плане рассчитывал только на их вечную ненависть и эгоизм. Но ты, в своем демоническом высокомерии, совершенно не учел их способность к искреннему покаянию.

Зал, до этого момента запертый в липком страхе, начал необратимо меняться. Люди больше не прятались за колоннами и не закрывали глаза. Они начали вставать, один за другим, превозмогая дрожь в коленях, и смотреть прямо на арену. И хотя в этот момент они действительно начали стремительно терять свою магию, их объединенная человеческая воля начала невидимыми ручьями вливаться в барьер, укрепляя его теперь не извне, а из самой глубины их сердец. Старый хранитель Малахия медленно сел обратно на свой обломок скамьи, его глаза устало закрылись. Он сделал то, ради чего жил так долго. Теперь вся дальнейшая история этого мира принадлежала только Лириэль.

Исповедь хранителя окончательно сорвала все покровы с величайшей, фундаментальной лжи академии. Теперь, когда кровавая правда была обнажена и признана, битва на арене приобрела совершенно новый, сакральный смысл. Это был уже не просто поединок за биологическое выживание кучки людей. Это был акт величайшей и самой справедливой реституции в долгой и темной истории этого израненного мира.

Глава 23. Падший Серафим

В зале академии пространство окончательно потеряло свою стабильность. Воздух превратился в густую, мерцающую субстанцию, сквозь которую образы прошлого начали проступать так же отчетливо, как лица присутствующих. Пока люди в немом покаянии осознавали масштаб тысячелетней лжи, открытой хранителем, Лириэль на арене погрузилась в нечто гораздо более глубокое и страшное, чем просто физическое противостояние с принцем бездны. В тот самый роковой миг, когда она сознательно насадила свое изможденное тело на черный клинок Валлакса, чтобы оказаться к нему вплотную, последняя тонкая грань между настоящим и глубоким прошлым окончательно истончилась и лопнула.

Для всех зрителей время снаружи арены практически замерло, превратившись в неподвижный кадр, но для самой Лириэль оно бешено понеслось вспять, затягивая ее сознание в ревущий водоворот воспоминаний, которые она, защищая свою психику, подавляла в себе веками. Это не было просто набором картинок или видений, это было повторное, чувственное проживание ее великого и трагического грехопадения.

Перед ее внутренним взором, застилая собой руины академии, возникли истинные небеса. Но это не были те примитивные облачные чертоги с золотыми воротами, о которых вещали в своих проповедях жрецы и магистры. Это были бескрайние, многомерные сферы чистого, вибрирующего звука и сложной геометрии живого света.

Она помнила себя там в своем истинном обличье. Величественный шестикрылый серафим, чье само дыхание рождало новые созвездия в пустоте, а каждое движение пальцев упорядочивало хаос. Она помнила своих братьев и сестер, колоссальных существ из чистой энергии, чьи голоса, сливаясь в единую вечную песнь творения, поддерживали существование самой материи. Там не существовало разделяющего «я», не было эго и личных амбиций. Было только вечное, блаженное «мы» и бесконечный, всепроникающий свет изначального источника.

Затем из нижних, грубых и неоформленных миров, где только-только начинала зарождаться тяжелая материя, пришел зов. Это был мучительный, протяжный плач самой земли, страдающей от первобытного хаоса и натиска энтропии. Лириэль была самой любопытной, самой сострадательной и чувствительной из всех серафимов. Она, вопреки осторожности старших, добровольно вызвалась спуститься вниз, чтобы принести искру порядка в этот рождающийся мир.

– Помни наше предупреждение, Лириэль, – пели ей тогда братья, и в этом небесном пении уже тогда отчетливо слышалась горькая печаль предчувствия. – Материя, субстанция коварная и липкая. Она пачкает не только твои сияющие крылья, но и самые чистые помыслы. Не давай тяжести земли опутать твое сердце, не позволяй смертным страстям заглушить наш голос, иначе ты никогда не сможешь вернуться в чертоги света.

Она спустилась в мир, который многие тысячелетия спустя люди назовут землей. В те времена это были дикие, необузданные, но невыносимо прекрасные просторы, полные первозданной магии. И именно там она встретила Его. В ее памяти его имя все еще звучало как Ариэль, первый великий правитель людей, чьи глаза светились не магическим даром, а бездонными, человеческими амбициями. Он не был злым или порочным изначально. Он был всего лишь испуганным, смертным существом, которое больше всего на свете хотело защитить свой народ от вечного холода, голода и тьмы.

Лириэль полюбила его той безрассудной и тотальной любовью, на которую способны только высшие существа, не знающие предательства. Эта любовь стала ее первым осознанным нарушением великого баланса. Она начала бесконтрольно отдавать людям свои сакральные знания, свою чистую энергию, свою божественную сущность.

Она учила их строить нерушимые города, лечить неизлечимые болезни и созидать искусство из пустоты. Но чем больше она давала человечеству, тем больше и жаднее они требовали. Ариэль, поначалу искренне благодарный и смиренный, со временем начал тяготиться ее недосягаемым величием. Рядом с ней он, великий царь, всегда чувствовал себя лишь маленьким, тленным и ничтожным человеком, чья жизнь лишь миг по сравнению с ее вечностью. Его любовь медленно, но верно переродилась в черную зависть, а зависть в безумную жажду окончательного обладания ее силой.

– Ты не можешь принадлежать небесам, Лириэль, – шептал он ей в ту последнюю, роковую ночь, когда луна окрасилась в багровый цвет. – Твой свет слишком велик и прекрасен для одного лишь созерцания. Ты должна принадлежать нам. Всем нам. Навсегда.

Лириэль в мельчайших деталях помнила странный, терпкий вкус того вина, в которое по приказу Ариэля был подмешан яд из корней черного терновника. Единственного растения в мире, рожденного из слез самой земли и способного усыпить божественную сущность. Она помнила, как неестественно тяжелели ее крылья, как золотой голос Ариэля становился все тише и призрачнее, пока окончательно не сменился сухим, торжествующим шепотом жрецов, окруживших ее ложе.

А затем пришла боль. Та самая, от которой нет спасения ни в одном из миров. На арене в настоящем Лириэль закричала так, что этот звук, полный первобытной агонии, физически эхом отозвался в душах всех присутствующих адептов. В ее памяти вновь, с пугающей яркостью, возник тот чудовищный момент, когда Ариэль, ее возлюбленный, ее единственный смысл пребывания на земле, собственноручно, дрожащими руками вонзил зазубренный клинок из солнечного камня в самое основание ее левого крыла. Она видела его лицо в этот миг. Оно не было искажено ненавистью, оно было застывшим в фанатичном, безумном убеждении, что он совершает этот акт жестокости ради высшего блага и процветания своего народа.

Один за другим, ее сияющие крылья методично срезали с ее содрогающейся спины. Каждое перо, кропотливо сотканное из звездного света и музыки сфер, мгновенно гасло в жадных руках жрецов, под воздействием их грубой магии превращаясь в твердые, холодные и пульсирующие кристаллы. Лириэль физически чувствовала, как с каждым отделенным крылом из нее безвозвратно уходит не только божественная мощь, но и само право называться серафимом.

Она стремительно становилась тяжелой, смертной, привязанной к этой грешной земле кровью, болью и земным притяжением. Когда последнее, шестое крыло было отделено от ее израненного тела, она больше не излучала сияния. Она была лишь измученной, окровавленной женщиной, брошенной на холодные плиты мрамора.

– Прости нас, Лириэль, если сможешь, – произнес Ариэль, не смея смотреть ей в глаза и жадно прижимая к груди окровавленные трофеи. – Но с твоей украденной силой мы сами станем богами этого мира. А ты... ты слишком чиста и свята для того, чтобы жить среди нас, оскверненных.

Но они не просто ограбили и изгнали ее. Они совершили древний, запретный обряд окончательного отречения. Обескровленное и лишенное памяти тело Лириэль было сброшено в бездну, в тот самый пространственный разлом между мирами, который образовался в результате самого акта осквернения божественной сущности. Она падала целую вечность. Падала сквозь бесчисленные слои реальности, теряя крупицы своей памяти, теряя свое имя, медленно превращаясь в ту самую пустую, бессмысленную оболочку, которой ее найдут в грязи нижних миров.

Ее падение в глубины ада не было актом божественного правосудия или наказанием за грехи. Это было прямое, неизбежное следствие коллективного предательства людей. Она была серафимом, которого само человечество насильственно превратило в демона, просто чтобы оправдать свою кражу и свое право на ее магию.

Валлакс, физически чувствуя ее полное погружение в эти кошмарные воспоминания, на арене оскалился в торжествующей, жуткой гримасе. Его черный облик увеличился в размерах, поглощая остатки света.

– Вспомни все! Вспомни каждое движение ножа! Вспомни, как твой обожаемый лично резал твою живую плоть, захлебываясь от жадности! Вспомни их потные руки и бегающие глаза! Зачем, во имя всех чертей, ты продолжаешь сражаться за их никчемных, таких же лживых потомков? Они носят в себе ту же самую отравленную кровь предателей! Они обычные воры, веками живущие и процветающие только за счет твоего бесконечного страдания! Отдайся своей законной ярости, Лириэль! Стань падшим серафимом по-настоящему, прими свою тьму, и мы вместе сожжем этот проклятый мир до самого основания!

Лириэль, все еще глубоко нанизанная на его черный меч, медленно, с нечеловеческим усилием подняла голову. Из ее глаз, ставших теперь абсолютно прозрачными, непрерывным потоком текли слезы, но это не были слезы слабости или боли. Это были слезы великого, окончательного очищения. Сквозь пелену тысячелетий она наконец увидела кристальную правду своего падения.

Да, ее предали самым гнусным образом. Да, ее обворовали, унизили и швырнули во тьму на растерзание демонам. Но именно там, в самой невыносимой, ледяной глубине бездны, она познала ту истину, которую никогда бы не смогли постичь ее сияющие, бесстрастные братья в заоблачных небесах. Она познала истинную, запредельную ценность безусловного прощения.

– Ты в чем-то прав, Валлакс, – прошептала она, и ее тихий шепот заставил массивный меч в ее груди начать вибрировать, покрываться трещинами и мелко осыпаться пылью. – Они действительно предали меня. Они действительно вырвали мои крылья и построили на них свою ложную империю. Но знаешь, в чем заключается самая великая ирония мироздания? Мои крылья, это был всего лишь инструмент, внешняя атрибутика. Мой истинный свет никогда не заключался в перьях или полете. Мой свет в моей способности продолжать любить даже тех, кто прямо сейчас держит в руках нож, направленный мне в сердце. В этом моя сила, которой у тебя никогда не будет.

Она начала медленно и неумолимо вытягивать черный клинок из своего тела, но не назад, а вперед, делая шаги сквозь самого Валлакса, как сквозь бесплотный черный дым. Ее аура в этот миг вспыхнула с такой новой, неописуемой и страшной мощью, что барьер вокруг арены начал плавиться. Это больше не было ни золото, ни серебро. Это был абсолютно прозрачный, кристально чистый и холодный свет абсолютного, божественного присутствия.

– Я падший серафим, – торжественно произнесла она, и в этот самый миг за ее спиной, разрывая пространство, снова начали медленно раскрываться крылья. Но теперь их было не шесть. Их было бесчисленное, бесконечное множество, и они состояли не из звездного света, а из всех ее прощенных обид. Из переплавленной в мудрость боли и из той самой любви, которую не смог уничтожить ни яд терновника, ни клинки из солнечного камня. – Но я пала не от греха гордыни, как ты надеялся, а от избытка любви. И этой же самой любовью я сейчас поднимусь обратно к истоку, забирая с собой из этой тьмы всех тех, кто нашел в себе силы для искреннего раскаяния.

Валлакс издал душераздирающий, нечеловеческий крик, когда ее прозрачный свет коснулся его сущности. Для принца бездны это прикосновение было подобно самой сильной кислоте, разъедающей его самого. Он физически не мог существовать в пространстве, где больше не оставалось ненависти и обиды, за которые его тьма могла бы зацепиться.

В зале академии студенты и магистры плакали навзрыд, не скрывая своих лиц. Они не просто слышали голос или видели картинки. Они всей своей сутью проживали историю Лириэль. Они видели свое позорное прошлое и в первый раз в жизни по-настоящему понимали, что все их хваленое величие, их магия и их статус были построены на фундаменте из чужого запредельного страдания. И именно в этом болезненном осознании сейчас рождалось нечто абсолютно новое для этого мира. Истинное, живое сострадание, не требующее доказательств.

Валериус смотрел на преображенную Лириэль и видел в ней не просто любимую девушку и даже не просто ангела. Он видел в ней живое искупление всего человеческого рода. Он физически чувствовал, как золотистая искра в его собственной груди, тот самый украденный осколок ее крыла, рвется наружу с такой силой, что его грудная клетка едва выдерживает. Осколок больше не хотел служить ему инструментом магии, он стремился только к одному, вернуться домой, стать частью ее бесконечного величия.

История падшего серафима в этот миг перестала быть трагедией изгнания. Она стала величественным гимном невероятной стойкости духа, который принципиально невозможно сломать или осквернить, даже если вырвать у него крылья, лишить памяти и швырнуть в самое сердце ледяного ада.

Лириэль неподвижно стояла в самом центре арены, окруженная сияющим ореолом такой запредельной чистоты, что само пространство вокруг нее начало мгновенно исцеляться. Трещины на мраморе затягивались, а едкий дым превращался в аромат весенних цветов. Черный меч Валлакса окончательно рассыпался серым прахом у ее ног. Смертельное пари неумолимо подходило к своей финальной, решающей точке, но теперь вся инициатива в этой игре полностью и безоговорочно принадлежала той, кого еще вчера в этих стенах с презрением называли недостойной.