Текст книги "Южный Урал, № 12"

Автор книги: Людмила Татьяничева

Соавторы: Леонид Чернышев,Мария Рязанова,Александр Саранцев,Владимир Акулов,Александр Синельников,Иван Малютин,Кузьма Самойлов,Михаил Аношкин,Марк Гроссман,Александр Шмаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Подошел дядя Вася и, посмотрев брусок, вздохнул, но мнения своего не высказал.

А Лаптев стоял на своем: результаты плохие, установка может дать закалку светлее.

Наконец Погремушко сдался.

– Ну бес с тобой! Упрешься – не сдвинешь. Но только давай договоримся: вот тебе еще неделя сроку и все, конец твоим опытам. Цех и так больше ждать не может.

– Хорошо, пусть будет неделя, – согласился Лаптев, снова отходя к установке.

– Лена, – обратился он к ней, – мне сейчас некогда, сходи, пожалуйста, к нашим в бюро, покажи первый результат.

– Ух, обрадую! – воскликнула Елена, забирая брусок.

В бюро сидела одна Капитолина Кондратьевна, чем-то сильно озабоченная.

Елена положила образец перед начальницей на стол и воскликнула:

– Вот, Капитолина Кондратьевна, светлая закалка!

Волоокова осторожно, с недоверием поднесла брусочек к глазам.

Елена в нетерпении впилась взглядом в ее лицо, ожидая похвалы.

При взгляде на серенький, совсем без окалины брусочек Капитолина Кондратьевна оживилась. Ее озабоченное, недоверчивое лицо прояснилось, наполнив ликованием сердце Елены.

Но затем тень грусти снова легла на лицо начальницы, сделав его тусклым и как-то сразу постаревшим.

– Да, неплохо, – тихо уронила она, опуская брусок на стол. – Неплохо.

– Какое неплохо! – возмутилась Елена. – Замечательно!

– Ну, до замечательного еще далеко, – слегка нахмурилась Волоокова, – но все же неплохо, – и вздохнула.

– Вот вы теперь вздыхаете, – обиделась Елена. – Когда-то вы говорили: совсем ничего не выйдет. Теперь вышло – так вы опять недовольны.

Волоокова долго сидела, не поднимая глаз на Елену, пораженная ее прямым упреком.

– Знаешь, Лена, – тихо, потупясь, проговорила она, наконец. – когда-нибудь, когда у тебя будет за плечами столько же лет опыта, сколько у меня, и к тебе придет человек сделать то, что не смогла сделать ты сама, – может быть, тогда ты меня поймешь. И, наверное, тебе так же, как и мне сейчас, будет грустно видеть подтверждение своей ошибки.

5

Шли дни. Лаптев и Елена бились у опытной установки. Но все попусту. Поверхность деталей получалась серая, иногда пестрая, с темными разводами и узорами. Мир и согласие между Еленой и Лаптевым стали постепенно нарушаться. Елена настаивала на том, чтобы переключить установку на рабочую печь и покончить, наконец, с браком коничек. А Лаптев стоял на своем: установка несовершенна, закалка грязна – нужно дорабатывать режим закалки, может быть, снова что-то менять в конструкции установки.

Волоокова, та вообще ничего не хотела-слушать о дальнейших опытах и переделках.

Нелегко было и Лаптеву. Слушая доводы Елены, убеждения Погремушки и советы Волооковой, он иногда сам начинал сомневаться в своей правоте. Горькие мысли томили его. Установка, в которую он вложил столько труда и энергии, с которой связал столько надежд и планов, – обманула его. И он мучился: в чем же все-таки дело? Почему поверхность стали, вместо светлой, получается матовой, серой, иногда даже пестрой с серыми разводами?

Замкнувшись, хмурый, неразговорчивый, Лаптев из последних сил днем возился с установкой, а вечером дома, ожесточенно сжав руками голову и выкуривая несчетное число папирос, сидел над схемами. И все напрасно. Установка не давала того, что он хотел, и он не знал, что делать дальше.

Дядя Вася острее всех переживал неудачи Лаптева и хоть не подавал виду, от души ему сочувствовал. Он видел, что эти неудачи угнетают инженера, что тот готов вот-вот пасть духом, бросить все опыты и остановиться на немногом уже достигнутом.

Дядя Вася замечал, как Лаптев с каждым днем становился все угрюмее и неразговорчивее.

Старый термист понимал, что он должен, даже обязан, теперь как-то помочь инженеру, у него были кое-какие соображения, но высказать их прямо он стеснялся – не хотелось обижать Лаптева.

Отпущенная начальником цеха неделя срока подходила уже к концу. Безуспешно испробовав все режимы закалки, Лаптев сидел у своей установки и, удрученно сгорбившись, зажав руки в колени, бесцельно смотрел в пол. Ничего не получалось.

Дядя Вася тихонько подошел к нему, тоже сел рядом на железную табуретку и принялся так же глядеть в пол, как бы стараясь понять, что это там рассматривает инженер.

Так, помолчав минуту, он спросил:

– Думаешь, Тихон Петрович?

– Нет, дядя Вася, уже не думаю. Все передумал.

– Э-э, плохо! – огорченно замотал головой дядя Вася. – Думать надо.

– Все уже перепробовали, все проверили. Газ совершенно чистый, никаких примесей. Чистый, а детали темнеют! Отчего темнеют, раз газ чистый?

– Кого спрашиваешь? – сморщился дядя Вася. – Сколько лет учился, старого бабая спрашиваешь! Моя дочка скоро доктор будет! Хирург! Меня ничего не спрашивает, сама рассказывает. Мы, говорит, батя, никакой чистоте не верим. Руки чистые – спиртом моем, инструмент чистый – кипятить кладем, чтоб еще больше чистый был. Халат чистый – каждый день два раза стираем. Если раз чистый, то два раза – еще чище будет.

Лаптев смотрел на дядю Васю внимательно, стараясь понять, что предлагает этот старик, за спиной которого огромный опыт.

– Как чистить газ? – в упор спросил Лаптев.

– Чего? – простовато поинтересовался дядя Вася.

– Как вы предлагаете очищать газ?

– Это мы не знаем. Наша грамота маленькая. Вот дочка у меня – грамотная! Если, говорит, чистый – еще чистить надо, лучше будет.

И, видя, что Лаптев понял его мысль, дядя Вася, довольный, встал с табуретки и направился к своим печам.

А Лаптев, согнувшись над столом, торопливо пририсовал в конце схемы новый баллон.

«Чорт знает, до чего просто! Как же он не догадался! Ведь и в современной установке не три, а четыре баллона, поэтому она и работает так чисто и безотказно!»

На другой день утром Лаптев подошел к мастеру.

– Дядя Вася! Вы не знаете, где бы достать старый баллон из-под кислорода?

– Знаем, – невозмутимо ответил дядя Вася. – За цехом один валяется. Пойдем, посмотрим.

– Айда.

Осмотрев старый баллон, Лаптев и дядя Вася взвалили его на плечи и принесли в цех. Потом Лаптев направился прямо в кабинет Погремушки.

Тот встретил его вопросом:

– Ты не забыл, экспериментатор, что сегодня твой срок кончается? Давай подключай свою батарею к рабочей печи!

– Тарас Григорьевич! Подождите еще два дня.

– Ни одного! На сборке нет коничек. Вчера опять целая печь изгорела. Мне и так директор обещается голову снять.

– Ну, хоть сутки. Я за это время поставлю еще один очистной баллон.

– Не могу, Тихон Петрович. Баллон ты можешь ставить, а печь подключай сегодня же.

– Когда переключимся на печь, баллон не поставить. Нужно будет на целые сутки отключать печь и установку, а вы этого не допустите.

– Слушай, Тихон Петрович, чего тебе еще надо? Ведь установка и так хорошо работает, брака не будет – и считай, твоя задача выполнена. Что ты еще мечешься?

– Дайте мне еще ночь срока и одного слесаря в помощь.

– Слесарей дам хоть два, а срока – нет. Не могу. Да и завод не может. Хватит экспериментировать, надо работать. Подключай сегодня же.

– Ну, так подключайте без меня! – зло хлопнул Лаптев дверью кабинета.

Внизу его встретила Елена Осиповна. Увидев злое, рассерженное лицо Лаптева, она поняла, что ему не удалось уговорить Погремушко отсрочить подключение установки ни на один день.

Всем сердцем сочувствуя Лаптеву, от души желая согнать с его лица это выражение хмурой злости и растерянности, она не могла в то же время подавить в себе чувство удовлетворения тем, что сегодня, наконец, будет введена в производственный цикл новая установка и навсегда отпадет мучительная проблема коничек. Но ей было перед Лаптевым неловко. Ведь она выходила победителем из их спора о подключении установки к печи, хотя сама вместе с ним всей душой хотела, чтобы закалка была более светлой, чтобы ее можно было применить не только к коничкам, но и к другим деталям.

Со свойственной ей прямотой она сразу и заговорила об этом.

– Ну что вы расстраиваетесь, Тихон Петрович? Ведь и это уже немалая победа. Да и заводу польза большая от вашей установки. Ведь, если разбираться глубоко, сконструирована совершенно новая и оригинальная установка. А вы опять чем-то недовольны.

Лаптев заколебался. Может быть, действительно они правы? Зачем еще что-то переделывать, когда поставленная задача решена?

А Елена продолжала:

– Честное слово, я не могу уже вас понять! Ведь давно ли мы с вами стремились только к одному – устранить брак коничек и больше ничего. И вот теперь достигли своей цели. Большее невозможно. Ведь так можно без конца переделывать.

– А как же, Лена, иначе?

– Мы – производственники. Раз добились одного успеха – надо использовать его на производстве, а там, если уж вас не удовлетворит, – можно и дальше работать. Но все-таки прежде всего производство, завод.

– Но если мы сразу можем дать заводу больше?

– Да ведь не можем.

– А вот и можем. Ты только послушай. Еще небольшая переделка…

Лаптев коротко рассказал Елене о разговоре с дядей Васей и установке еще одного очистного баллона.

Но Елена слушала недоверчиво.

– Кто поручится, Тихон Петрович, что этот баллон решит проблему?

– Я уверен в результатах.

– Но вы же и раньше уверяли, что закалка получится светлой. Где же они, ваши результаты?

– Почему «ваши», а не наши, Елена Осиповна? – нахмурился Лаптев.

– Да потому, что вы совершенно не хотите считаться с моим мнением, а все делаете по-своему!

– Ну, пожалуйста, делайте вы по-своему!

– А вот и сделаю. Возьму сегодня и подключу установку к рабочей печи.

– Не знаю, – иронически усмехнулся Лаптев, – не знаю, что у вас получится.

– Пойдемте лучше к Капитолине Кондратьевне и спросим, что она скажет, – стараясь потушить ссору, сказала Елена.

Так, оба сердясь, оба при своем мнении, они и пришли в бюро.

Сюда же несколько минут назад пришел Коля Минута и оживленно сказал Волооковой:

– Вы знаете, Капитолина Кондратьевна, во всем отделе ни у кого, ни в одном бюро, ни в одной лаборатории нет такого достижения! Да что там отдел! По всему заводу это будет самое крупное изобретение за год! Погремушко говорит, что от одного устранения брака коничек будет миллионная экономия. Я думаю о вашем бюро даже в газету написать – на весь Союз прогремите!

– А что же! – оживилась Волоокова, неравнодушная к славе. – Мы и действительно неплохо поработали над этим делом. Около года бились, пока хорошие результаты получили.

– Да, да, конечно! – подхватил Коля. – Только мне нужно узнать, какая работа проделана, и подсчитать сумму экономии от внедрения этого изобретения в производство.

– Работа, Коленька, проделана немалая! – заговорила Волоокова. – Во-первых, мы коренным образом реконструировали старую установку. Собственно говоря, это теперь уже наша собственная конструкция, конструкция нашего термического бюро. Я думаю даже ей и название дать такое «ТБ-1».

Когда Лаптев и Елена пришли в бюро, то застали там Колю с Капитолиной Кондратьевной, склонившихся над расчетами.

Увлеченные, они и не заметили вошедших.

Коля в возбуждении, поминутно поправляя очки, азартно писал на бумажке цифры и вслух считал.

– Видите, только от ликвидации брака по первому термическому получается около восьмисот тысяч рублей экономии.

– Кроме того, – подсказала Волоокова, – после закалки обдувать шестерни песком не надо будет? Не надо! Специальная очистка отпадает? Отпадает! Еще такая же экономия.

– Значит, при годовой экономии в полтора миллиона рублей, – азартно подхватил Коля, – вознаграждение авторам за изобретение составит… одну минутку! – Коля вытащил из кармана записную книжку и, раскрыв аккуратно выписанную тушью таблицу, продолжал: – Значит соста-авит, та-ак, составит, составит… восемнадцать тысяч рублей. Эх, чорт возьми, вот как здорово! – в восторге воскликнул он.

Переглядываясь, Лаптев и Елена молча слушали их расчеты.

Лаптев в глубоком раздумье, машинально чертил карандашом цифры, называемые Колей, и подсознательно, сквозь другие думы, им владевшие, отмечал: правильно, по его предварительным подсчетам, экономия тоже должна быть такая. И вознаграждение тоже…

Но тотчас же он стал думать о другом. Понимая, что Волоокова и Коля увлечены больше внешней, показной стороной дела, Лаптев почувствовал на себе еще большую ответственность за решение вопроса по существу, за его инженерное решение. Нет, надо добиться своего! Он решительно отбросил в сторону карандаш, который держал в руках, встал и вышел из бюро. Чего он мучается?! В конце концов он знает, с кем посоветоваться по этому делу!

Начальник лаборатории испытания металлов Виктор Иванович Берсенев работал в отделе металлурга с основания завода. Опыт его и авторитет были столь велики, что для всех было как-то само собой разумеющимся его непременное участие во всех производственных и общественных делах отдела.

Ни одно серьезное совещание инженеров отдела не проходило без того, чтобы не спросили и внимательно не выслушали мнение и советы Виктора Ивановича.

Точно так же не было ни одного состава партийного бюро отдела, в котором бы Виктор Иванович, старейший, еще дореволюционного стажа, коммунист, не был бы непременным и необходимым членом.

Люди почему-то всегда с разными своими нуждами, бедами, сомнениями шли советоваться к Виктору Ивановичу.

За время работы в отделе Лаптев только один раз встречался с Виктором Ивановичем, когда тот временно замещал секретаря партбюро. Лаптев приходил к нему встать на партучет.

Виктор Иванович в тот раз долго рассматривал партбилет. Он внимательно прочитал название знаменитой гвардейской части, выдавшей партбилет Лаптеву, и, понимающе тепло улыбнувшись, спросил, подавая его обратно:

– Не забываете боевых товарищей?

И Лаптев коротко и с гордостью ответил:

– Нет, не забываю.

Теперь, выслушав взволнованную речь Лаптева, Виктор Иванович нисколько не удивился тому, что этот новый инженер, оказывается, пришел просить у него совета: бороться ему против немедленного внедрения в производство своего изобретения или махнуть рукой – пусть делают, как хотят.

– Ну, а сами-то вы как думаете, Тихон Петрович? Заводу от какого варианта больше пользы будет? – спрашивает Виктор Иванович. – От теперешнего или от того, какой будет после переделок?

– Ведь приходится, Виктор Иванович, учитывать положение завода, создавшееся сейчас, сегодня. Заводу сейчас, сию минуту, надо переходить на светлую закалку коничек. По теперешней схеме можно начинать работать с некоторыми предосторожностями хоть сегодня, все-таки окалины почти совсем не будет, только вид некрасивый. Но, с другой стороны, если рассматривать в масштабе страны…

– А положение завода перед этим вы в каком же масштабе рассматривали?

– Каждый завод, Виктор Иванович, имеет свои особенные трудности.

– Ну, хорошо. Так, что же мы увидим, когда посмотрим на дело в государственном масштабе?

– А увидим, что, несмотря на все протесты Погремушки, надо все-таки воздержаться от подключения установки к печи. Надо бороться за самые совершенные технологические процессы, а не довольствоваться наспех склеенными, только для затычки заводских дыр и узких мест.

– Значит, совпадут интересы, – улыбнулся Виктор Иванович.

– Совпадут, – тоже улыбнулся Лаптев. – Только что же мне теперь делать-то? Если не настоять сейчас на переделке, то потом, когда установку подключат к печи, ни Погремушко, ни директор нас к ней с переделками близко не подпустят.

– Ну, что вы, Тихон Петрович! Зачем же думать, что только мы с вами вдвоем заботимся о совершенствовании технологии на нашем заводе? Правильная мысль всегда найдет поддержку в коллективе. В случае, если вам будет трудно, – поддержим.

– Спасибо вам, Виктор Иванович, – горячо поблагодарил Лаптев, – хорошо вы сказали.

– Это не я так говорю, – отмахнулся Берсенев от похвалы, – это время наше, это наша жизнь теперь так говорит, а я уж повторяю эти слова, у жизни подслушанные.

Глава IV

1

Как и предполагал Лаптев, Волоокова ничего и слышать не захотела о каких-либо изменениях в установке. Ей ясно одно: «наша установка» полностью ликвидирует брак коничек, и больше от нее ничего не требуется. Тем, что закалка получается не очень светлая, Волоокова даже довольна: не столь велика заслуга Лаптева. Поэтому она стояла на одном – немедля подключить установку к рабочей печи.

Лаптев не стал особенно настаивать и, сославшись на нездоровье, ушел домой. После разговора с Берсеневым он был уверен, что рано или поздно он приступит к совершенствованию установки.

Дома было все так же, как и прежде, – пусто и скучно.

Лаптеву явно нехватало Нади.

Вечера стали удивительно длинными и пустыми. И часто, бесцельно блуждая по улицам, Лаптев «неожиданно», «невзначай» оказывался под окнами заводской библиотеки. По столь же странной случайности оказывался он там в час закрытия библиотеки и только в последнюю минуту уличал себя в малодушии и бежал прочь от управления завода.

Сегодняшний разговор с Виктором Ивановичем странным образом повлиял на его душевное состояние.

Захотелось с кем-нибудь близким поделиться, рассказать, какие есть на свете хорошие и душевные люди; захотелось самому быть с таким же хорошим и душевным человеком.

И Лаптев после работы, одевшись с особенной тщательностью, надвинув на лоб мягкую фетровую шляпу, решительно шагает к заводу.

Нет, он не может без Нади.

Сегодня он, наконец, встретит ее и скажет: «Знаешь, Надя, я ни на чем не настаиваю больше, ни о чем не прошу. Просто мне очень нехватает тебя. Если ты не очень на меня сердишься и тебе пока со мной не скучно, давай попрежнему проводить время вместе. А там, если тебе уж совсем надоест со мной, я сразу отойду и предоставлю тебе свободу. А может быть, и не надоест! Ведь проводили же мы когда-то вместе целые дни, целые недели, вечер за вечером и не надоедало. Только еще больше скучали друг по другу. Я буду так стараться, чтобы тебе было хорошо со мной! Я ни одного словечка не скажу тебе о своей любви, я буду только смотреть на тебя и радоваться!»…

Лаптев подошел к управлению и смело направился к северному крылу – к библиотеке. Уже занеся ногу на первую ступеньку лестницы, он замер и прислушался. Сверху доносились шаги и сдержанный смех. Потом смех утих, послышался горячий быстрый топот, зазвенели два голоса. Один из них мужской, незнакомый, а другой – другой определенно Нади…

Лаптев смятенно оглянулся: куда деваться? Неужели попасться навстречу им, молодым, счастливым! Неужели показать им свою ненужную, одинокую печаль, вызвать в их душе неловкость, жалость…

Пятясь, он быстро спустился с невысокого крыльца и, слыша настигающий его, нарастающий и бьющий в самое сердце грохот шагов и громкий смех, в два прыжка оказался за густой стеной сирени и акаций.

Из подъезда вышла Надя под руку с невысоким статным юношей в спортивных брюках и шапочке. Не оглядываясь, они быстро прошли вдоль площади. По особой манере поправлять очки, наклоняя голову и поднося правую руку к переносице, Лаптев без труда узнал в спутнике Нади Колю Минуту.

Внезапно ощутив в душе какую-то безнадежную, щемящую пустоту, выйдя из своего укрытия, он вяло и бесцельно побрел вслед за ними.

Вот она идет вместе с Колей. Оба они молодые, веселые, жизнерадостные. Ему ли, Лаптеву, за ними угнаться?!

Проходя мимо завода, Лаптев рассеянно вытащил из грудного кармана пропуск, так же рассеянно, не глядя, показал его охране и побрел к своему отделу.

Открыв пустое бюро, он не раздеваясь сел за свой стол, ничего не видя, уставился в пространство. Да, Нади теперь у него нет. Теперь уже определенно нет. И вообще ничего нет. Как же так? У всех кто-нибудь да есть – семья, друзья. Старые, когда-то испытанные друзья его полегли на просторах Украины, Эстонии, Пруссии, новыми обзавестись он не успел, семьи теперь уже не будет, работа…

Да, работа… Взгляд Лаптева более осмысленно заскользил по комнате, по своему столу. Вот она, его работа. Да, тут-то он пока нужен. Надолго ли? Он вспомнил усталые, внимательные глаза Виктора Ивановича, его простые слова и, тяжело поднявшись из-за стола, медленно вышел за дверь. Все убыстряя шаги, он направился в сторону первого термического цеха.

Бригадир калильщиков Такутдинов был нимало удивлен, увидев идущего по цеху Лаптева.

– Что это они, термисты, сегодня?

Сразу, как только дядя Вася принял свою вторую вечернюю смену, в цех пришла Елена Осиповна и с помощью слесарей взялась подключать к закалочной печи трубы от установки. Пришлось дяде Васе всю смену провозиться с ними, помогать.

И вот, только что проводив домой Елену Осиповну, поклявшись ей, что первые полсотни закаленных коничек не тронут до ее прихода, дядя Вася видит Лаптева, разодетого так, словно он собрался в театр.

Впрочем, приглядевшись повнимательнее, дядя Вася отметил, что этому всегда сдержанному и подтянутому инженеру сегодня крайне не по себе и, наверно, что-то другое, а не интерес к коничкам, привело его сюда.

Лаптев сел.

– Вы бы одели халат, Тихон Петрович, – сказал дядя Вася, глядя, на Лаптева поверх очков.

Но Лаптев только махнул рукой.

Все же мастер прошел к шкафу, вынул халат и накинул его на плечи ссутулившегося на табуретке Лаптева. Тот не шелохнулся.

– Интересуетесь коничками Елены Осиповны? – участливо спросил мастер.

– Какими? – непонимающе взглянул Лаптев на дядю Васю.

– А вот только что закалили на установке.

– А! Нечего мне там смотреть! – досадливо и устало отмахнулся Лаптев. Потом встрепенулся. – Так она, значит, была все-таки? Подключила установку и закалила?

– Только что ушла.

– Ишь, бестия упрямая! – хмуро улыбнулся Лаптев. – А ну-ка, что у нее получилось?

Дядя Вася принес деталь из отложенных шестеренок.

– О-о! – разочарованно протянул Лаптев. – Я так и думал, – и внезапно спросил: – Эти ребята, слесаря, с которыми Лена работала, – они уже ушли?

– Нет, Тихон Петрович, они дежурят, их смена еще не кончилась.

– Где же они, эти, механики? – решительно встал Лаптев.

Через минуту дядя Вася привел к установке двух заспанных, чумазых ребят.

– Вот, ребята, – сказал Лаптев, – у этого баллона надо обрезать дно. Автоген у вас есть?

– Есть! – согласно кивнули ребята.

– Обрежьте дно, прожгите вот здесь два отверстия под трубы, а дальше я вам покажу, что делать.

Ребята живо взялись за дело.

– Дядя Вася! – подступил Лаптев к мастеру. – Выключайте печь..

– Как выключать?! – смутился мастер. – Там у меня детали калятся.

Лаптев, не слушая мастера, уже сам выключал установку.

– Тихон Петрович! Что вы делаете?! – взмолился дядя Вася. – Только дело пошло – зачем работу останавливать? Мне Погремушко утром голову отрывать будет за срыв графика!

Отключив установку, Лаптев в каком-то угрюмом ожесточении подошел к пульту управления и, злым рывком дернув рукоятку рубильника, выключил печь.

– Я отвечаю, – жестко сказал он мастеру, но увидев его растерянные глаза, мягко произнес:

– Дядя Вася, голубчик, завтра я всем – и Погремушке, и Шитову, и самому директору объясню, что это я самовольно отключил печь и установку – сорвал всю работу. А сегодня помогите мне, дядя Вася. Помогите!

Дядя Вася видел, что Лаптев ожесточен и взвинчен. В его порывистых движениях, резких словах, в широко открытых глазах старый мастер угадывал злую, щемящую тоску. Он не стал мешать Лаптеву. Только спросил, еле заметно улыбнувшись:

– Газ будем чистить, Тихон Петрович?

– Да, – твердо ответил Лаптев.

Вскоре они все четверо возились у верстака, поставленного недалеко от установки. Работы было немало. Надо было сделать новый очистной баллон, подвести к нему от установки новые трубы, установить его. Пока они возились за верстаком, у выключенной печи все накапливалась и накапливалась горка незакаленных коничек, непрерывно поступающих из механического цеха.

А Лаптев и дядя Вася все пилили сталь, резали, рубили, нарезали резьбу, ставили болты, затягивали скользким от масла ключом тугие гайки. Лаптев неумело орудовал ножовкой! Он не замечал, как капли пота струйками сбегали со лба, с висков, текли по щекам. А дядя Вася все накладывал ему новые болтики, трубы, прутки.

Старый мастер давненько уже заметил, как его «напарник» стал подозрительно задыхаться и покашливать, но не подавал вида.

Он видел и другое: лицо инженера становилось все более живым, оно как бы оттаивало, отходило от какого-то сильного, поразившего этого человека, потрясения; на нем появилось выражение деловой озабоченности, боязни не угнаться за Верлизаром Назаровичем, не успеть до утра закончить и опробовать установку.

Дядя Вася улыбался сквозь реденькие усы довольной, понимающей улыбкой, изредка только с тревогой оглядываясь на порядочно выросшую у печи горку незакаленных коничек.

«Не миновать мне утром бани!» – думал старый калильщик.

…Елена Осиповна, верная своему беспокойному характеру, явилась в цех задолго до гудка. И сразу же кинулась к своим коничкам, закаленным вчера вечером и теперь тускло отливавшими серой, с небольшими темными пятнами поверхностью.

Когда все до одной детали были осмотрены, Елена Осиповна стремительно, и торжествующе выпрямилась, и победно оглядела весь цех. Детали были хорошие: окалины почти нет. Установка, подключенная ею, без помощи Лаптева, работала прекрасно.

Нет, разве можно сейчас же, сию минуту не поделиться своей победой! Именно ее, Елены, победой над этим славным, несносным Лаптевым! И, схватив пару шестеренок, Елена стрелой помчалась к столу мастера.

– Дядя Вася! Все до одной конички гладенькие, серенькие, ровненькие! Ни одной раковинки, ни одной окалины! Ну, уж держитесь теперь, Тихон Петрович!

И вдруг Елена увидела Лаптева, протягивающего ей руку.

– Полюбуйтесь-ка, уважаемый Тихон Петрович, – мгновенно оправившись от смущения, почти закричала Елена, – как оно получается без вас! Вот вам и ничего не вышло!

И Лялина жестом руки указала на горку готовых деталей.

Наконец-то придется ему, этому Лаптеву, признать, что он глубоко ошибался в ней, в Елене, что она нисколько не хуже его может подключить установку. Если бы не она, то так и не была бы опробована установка, и не знал бы он, Лаптев, что она дает прекрасные результаты.

– Ну, Тихон Петрович, что вы скажете?

А Тихон Петрович вежливо и почтительно берет ликующую Елену Осиповну под руку, подводит к большой груде деталей.

– А что вы об этом скажете, Елена Осиповна?

– Ох, как же это?! – широко раскрыла глаза от изумления Елена.

Детали блестели, словно их только что отшлифовали. И лишь по чуть заметной тусклой белесоватости Елена поняла, что они прошли закалку и только что вынуты из печи.

– Неужели это вы их калили?

– А вот только что закончили с Верлизаром Назаровичем, – улыбается Лаптев.

Елена Осиповна долго молчит, восхищенно смотря в лицо Лаптеву, и говорит, медленно подбирая слова:

– Я сегодня шла на работу, думала: как я обрадую вас! Мне казалось, что останетесь довольны и установкой и… и мной. А вы… – и она замолкает.

2

…Главный металлург завода Василий Павлович Шитов пришел на работу в сумрачном настроении.

Вчера вечером на совещании у директора опять был неприятный разговор о коничках.

Погремушко по всегдашней своей привычке винить других в своих неполадках взвалил всю ответственность за брак коничек на главного металлурга.

Когда директор строго одернул Погремушко, тот прикинулся казанским сиротой, уверяя всех, что, мол, у него и специалистов нет, и вообще кадров нехватает, и что он никак не справится со своими трудностями, если ему немедленно не помогут людьми.

Тут же Погремушко стал требовать обратно к себе в цех инженера Лаптева. Причем, никто не заметил странного несоответствия: Лаптев, перешел в отдел из литейки, а Погремушко требует его теперь «обратно» в термический цех:

«Может быть, действительно Лаптев нужней в цехе», – хмурясь, думал Шитов, набирая номер телефона.

– Капитолина Кондратьевна! У нас сегодня с вами встреча по коничкам. Вы готовы? Пожалуйста, хоть сейчас.

Потом он набрал другой номер.

– Виктор Иванович! Ты вчера коничками интересовался, так вот сейчас Волоокова докладывать будет. Придешь? Хорошо.

Не так давно придя на завод с крупного, авиамоторного предприятия, Шитов застал в отделе своеобразные порядки. Предшественник его не будучи человеком сильным ни по характеру, ни по уму, любил посовещаться. Не то, чтобы он очень уважал своих подчиненных – руководителей бюро и лабораторий, – нет, просто он как-то боялся на свой страх и риск принять важное решение, да и знаний у него на это частенько нехватало.

Совещались каждый день. Совещания эти назывались: планерка, рапорт, пятиминутка, но сидели на них, этих пятиминутках, по два-три часа и зевали. Ведь чаще всего речь шла об одном каком-нибудь вопросе, касающемся бюро или лабораторий.

А в лабораториях, в бюро ждали своих руководителей сотрудники и десятки разных, больших и малых дел. Поработать было некогда. Люди совещались.

Шитов, приняв отдел, сначала пытался было следовать ранее заведенному порядку, но вскоре с недоумением и тревогой стал замечать, что работать так, как должны работать инженер, руководитель, ему некогда, нехватает времени.

После совещания у директора завода его вызывали к главному инженеру, к кому-либо из их многочисленных заместителей, или же приглашали на совещание к коллегам – главным технологу, конструктору, механику.

Домой он приходил поздней ночью, усталый, недовольный собой и своей работой.

Потом он отменил совещания у себя в кабинете. Начальникам бюро и лабораторий, собравшимся, как всегда, на очередное совещание, сказал:

– Все вы, товарищи, люди взрослые и в няньках не нуждаетесь. Что делать – вы знаете, на это у каждого месячный план работы. Остальное цехи сами подскажут. Значит, остается вопрос: как делать? Это зависит от наших с вами знаний, способностей, желания работать, а также и от времени, которое мы уделяем работе. Так вот, из восьми часов вашего рабочего дня я возвращаю вам два, это будет четвертая часть. Теперь я надеюсь, что вы выполните на одну четверть больше дел. Если будет необходимость – заходите. Вы мне понадобитесь, я вас тоже сумею найти.

Сегодня, придя на работу, он увидел в настольном календаре сокращенно написанное слово «конич.» и вызвал Волоокову.

– Я слушаю вас, Капитолина Кондратьевна.

Волоокова развернула массивную папку с надписью «Конички».

– Проблема коничек, Василий Павлович, над которой завод бился несколько лет, наконец, нами успешно решена.

– Так.

Волоокова встревожилась. За много лет привыкнув очень тонко улавливать настроение начальства, она догадалась по этому «так», что Шитов чем-то недоволен.

– На-днях мы закончили опыты по безокислительному нагреву стали, которую еще иначе называют «светлой закалкой», и вчера вечером подключили установку к производственной печи.

– Так. – Шитов что-то записал в блокнот. – Каковы результаты?