Текст книги "Москва Булгаковская"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Тиран, но очень ловкий, умело превращающий людей в рабов и заставляющий поклоняться себе, как божеству. Это и понятно – он единственный в стране, кто может повелевать судьбами людей. И спору нет – человек незаурядный.

– Тебе удалось найти в его лице заступника. Правда… Этот звонок, не знаю, что это было?

– Все же тогда он спас меня. И все равно – играл он со мной, как кошка с мышкой, или и впрямь проникся участием к моим сочинениям – не знаю. Я устал от борьбы с новоявленным богом и выстроенной им империей. Теперь буду действовать по-другому.

– Сдаешься?

– Думаю, а что, если сделать то, что он давно ждет, – написать пьесу о нем?

– Миша, тебя расстреляют. Ты ж не сумеешь сделать то, что ему надо.

– Я напишу о молодом Сталине, о годах его учебы в семинарии. О пылком и светлом юноше, вдохновленном невиданной мечтой о новом государстве. Со всеми его сомнениями, страхами и геройством.

– Никто не поймет! Сталин – солнце, на солнце не может быть пятен. Хвалебные оды и лесть – вот единственный дозволенный жанр.

– Жанр для дураков. А если он поймет? Ведь это может спасти меня, и пьесы, и роман?

В декабре 19S9 года предстояло большое торжество – 60-летие Сталина. МХАТ решил отметить юбилей премьерой и обратился к Булгакову с просьбой написать пьесу о Сталине. Булгаков согласился и завершил «Батум» к лету 1939-го. Театр восторженно принял прочитанный автором материал. Большинство театралов восхищалось мастерством создания центрального образа – живого, вызывающего симпатию. Спешно приступили к репетициям.

Подготовка спектакля была внезапно прервана – стал известен отзыв Сталина, резко неблагоприятный: «Все дети и все молодые люди одинаковы. Не надо ставить пьесу о молодом Сталине».

«Не надо ставить» – и эта надежда погребена. Но что же не получилось на этот раз? Похоже, в своем желании изобразить живого сложного человека вместо монументальной фигуры Властелина, Булгаков переборщил. Он не умел лгать. Он написал героическую повесть про некоего грузинского семинариста, подверженного и сомнениям, и чувству вины. То есть про того Сталина, которого придумал сам в своем желании не замечать монстра под личиной отца народов.

Отзыв Сталина сочли за скромность. Но, скорее всего, это было желанием не привлекать внимание к своей молодости, проведенной в духовной семинарии, а, возможно, и секретной работе в полицейской слежке.

Провал «Батума» был последним ударом перед болезнью – Булгаков стал носить темные очки и больше их не снимал.

Стыд жжет его за взволнованный и доверительный телефонный разговор с вождем, за надежды на его помощь и постыдно отвергнутую пьесу. Да, он был в лагере инакомыслящих, он конфликтовал с властью, но никогда не шел против Сталина. Его герои не воюют с красными, а если и воюют, то торгуют потом чертями, играют на тараканьих бегах или едут назад, в Россию, как Чарнота, Хлудов или Голубков из «Бега». Вот только «Мастер»… Но Сталин про это так и не узнал. Что ж, Булгаков сам понимал, что на Свет он не тянет, что он заслужил только Покой.

7

Михаил давно опасался, что повторит судьбу отца – беспощадный нефросклероз караулил его с сорока лет. Симптомы, симптомы… А может, излишняя врачебная мнительность? В начале 1939 года он уже точно знал, что смертельно болен – с запозданием на год его таки настигла болезнь, унесшая отца. И знал, что умирать будет трудно: нефросклероз – это значит слепота, огромное кровяное давление, невыносимые боли в голове, во всех мышцах, отравленных токсинами.

И все-таки осенью Булгаков, скрывавший свои подозрения от жены, поехал с ней в Ленинград – просто пожить в гостинице праздным путешественником, посидеть в ресторане, не звонить знакомым. Побыть вдвоем, оторвавшись от московских тягот. Но не вышло.

В Ленинграде открылась его болезнь – резко ослабло зрение, врачи определили быстро развивающуюся гипертонию на почве нефросклероза. Больше скрывать болезнь было невозможно. Отдых не удался: пришлось срочно вернуться домой.

В Москве он слег и уже не вставал.

Последовательно рассказал Сергею Ермолинскому, что с ним будет происходить в течение полугода: по числам определил все этапы болезни. Дальше все шло как по расписанию.

Лицо его заострилось, он помолодел. Растрепанные волосы делали больного похожим на юношу, на мир смотрели удивленно и ясно синие почти незрячие глаза.

Однажды, подняв глаза на дежурившего у постели Сергея Ермолинского, Михаил заговорил, понизив голос и какими-то несвойственными словами, будто стесняясь:

– Я хотел тебе сказать что-то важное… Понимаешь, как каждому смертному, мне кажется, что смерти нет. Ее просто невозможно вообразить. А она есть.

Он задумался и договорил самое главное:

– Она есть, но не совсем. Духовное общение с человеком после его смерти отнюдь не прерывается, наоборот – оно может обостриться… И очень важно, чтобы так случилось. Атак случается не часто. Надо стараться… Фу-ты. – перебил он сам себя. – Я, кажется, действительно совсем плох, если заговорил о таких вещах, ты не находишь?

Боль становилась непереносимой. Однажды Михаил попросил Лену, чтобы она взяла у Шиловского револьвер – не мог больше терпеть пытку. Укол – и на время он затихал. Елена Сергеевна тихо плакала, присев к кухонному столу.

В доме было тихо. Исхудавшее тело, распростертое на тахте в синем кабинете, – жизнь обтекала, не касалась его. Слова пролетали и исчезали, как туманы над вечерней землей.

«Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами. Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землей, неся на себе непосильный груз, тот знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, ее болотца и реки, он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его».

До последнего дня Михаил беспокоился о своем романе, просил прочесть что-то.

Сидя у машинки, Лена читала тихо: «Счастливее всего был Иешуа. В первый же час его стали поражать обмороки, а затем он стал впадать в забытье, повесив голову в размотавшейся чалме…»

Оставив чтение, она посмотрела на больного. Он лежал неподвижно, погруженный в глубокое раздумье. Потом попросил:

– Переверни четыре-пять страниц назад. Как там солнце склоняется.

– Я нашла: «Солнце склоняется, а смерти нет…»

– А дальше через строчку.

– «Бог! За что гневаешься на него. Пошли ему смерть…»

– Да, так, – сказал он. – Я посплю, Лена.

8

Как-то, уже в пору последней стадии болезни, вдруг посветлел и заговорил, как о радостном:

– Вот, Леля, я скоро умру, меня всюду начнут печатать, театры будут вырывать друг у друга мои пьесы, и тебя будут приглашать с воспоминаниями обо мне. Ты выйдешь на сцену в черном платье с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь: «Отлетел, ангел мой…»

Дней за пять до смерти Елена нагнулась над ним, поняла, что он хочет что-то сказать ей.

– «Мастер, да?» – поняла она. Михаил облегченно опустил веки. Елена перекрестилась и дала ему клятву, что напечатает роман. Потом, когда сама заболела, страшно тревожилась, что умрет и не успеет выполнить обещание.

В часы облегчения умирающий торопился раздать «долги»: кому-то послать пару слов, с кем-то повидаться, договорить недоговоренное.

Сейчас, у последней черты, он думал о том, как много еще можно было бы сделать, если бы иметь в запасе хотя бы год. Замыслы, планы, один заманчивее другого – и никогда уже… Они умрут вместе с ним. Безумная судьба, жестокая. И все же, подводя итоги, он знал, что сумел осуществить главное – сохранить достоинство в самых уничижительных для творца ситуациях, запечатлеть свои мысли, фантазии, неповторимый след своей души, подарить иную жизнь друзьям, близким, на страницах своих сочинений. Его мать, его друзья, родные, его Город, его Любовь получили бессмертие.

Но самый большой долг оставался не оплаченным. Тася… верная, преданная, брошенная Тася – первая безумная любовь, жена, сиделка.

Ощущая, как уходят последние силы, заволакивает туманом мозг, он позвал сестру Надю. Его похудевшее лицо с впалыми щеками казалось помолодевшим. И с юношеской ясностью смотрели чистые незрячие голубые глаза.

– Приведи Тасю. Я повиниться хочу.

Он судорожно глотнул воздух. Выгнулась под воротом рубахи истончившаяся жилистая шея. Ко лбу прилипли влажные пряди, из запекшихся губ вырывалось тяжелое, с влажным хрипом дыхание.

Но Татьяна Николаевна Лаппа не жила уже в Москве, и эта просьба умирающего осталась не выполнена.

Мартовский солнечный день, но свет не нужен. Шторы задернуты, лампа закрыта синим платком, комната в мертвенном полумраке, тихие шаги, шепот. Близкие собрались у постели Булгакова. В его лице уже проступила печать потустороннего. Было ясно, что близок конец.

– Ну! Что дальше… замучен… отдохнуть бы… тяжело….

Жалобно протянул: «ма-ма». Искал Ленину руку, сжал, и последний вздох со свистом вырвался из запекшихся губ…

9

10 марта в 4 часа дня Михаила Афанасьевича Булгакова не стало. Он ушел из жизни, не дожив двух месяцев до пятидесяти девяти лет.

После смерти лицо его приняло спокойное, даже величественное выражение…

И стали приходить прощаться… Бесконечная чреда друзей, знакомых, коллег. На лестнице в подъезде, во дворе стояли совершенно незнакомые люди.

Еще в феврале артисты МХАТа Качалов, Хмелев, Тарасова обратились с письмом к секретарю Сталина с просьбой сообщить о тяжелой болезни писателя и с намеком, что внимание Сталина, его звонок могли бы подбодрить умирающего.

Звонок из секретариата Сталина последовал лишь на следующий день после смерти Михаила Афанасьевича:

– Правда, что товарищ Булгаков умер?

– Да, он умер.

Трубку положили.

В Доме литераторов скромная церемония в скорбной тишине – музыку Михаил Афанасьевич просил не включать. По дороге в крематорий заехали во МХАТ. Вся труппа и служащие стояли у подъезда. Потом поехали к Большому театру. У колонн стояла толпа, ждали, хотели проститься. Из Ленинграда пришло письмо от Ахматовой.

 
Вот это я тебе взамен могильных роз,
Взамен кадильного куренья,
Ты так сурово жил и до конца донес
 Великолепное презренье.
 

Кадильного куренья не было. Но в «Правде» появился величавый некролог, Правительство выделило место писателю на Новодевичьем кладбище – Сталин все же расплатился за «Батум». А может быть, он понимал, что соприкоснулся с гением? Гением, которого он методично уничтожал, сделав случайное исключение своим звонком.

Михаилу Булгакову выпала странная судьба: он хотел жить хорошо, а ему приходилось выживать. Он пытался служить Советской власти, «против шерсти» шел, но и явно «против властей не бунтовал». Был ярко, щедро одарен, но советской литературой отвергнут. Он был честен в своем творчестве, ибо гении не умеют лгать; не пресмыкался, не подличал, не отмечался на красных митингах и парадах, не подписывал палаческие «открытые» письма. «Великолепное презренье» – как тяжка эта ноша, как трудно выносима. Ахматова знала.

Елена Сергеевна захоронила прах мужа в вишневом саду старого участка Новодевичьего кладбища вблизи могил Чехова, Гоголя, Станиславского. На могиле, на зеленой граве, большой черный камень. История его удивительна.

Елена Сергеевна долго не могла найти то, что хотелось. Просто сажала цветы и по углам четыре грушевых деревца. Однажды, зайдя в мастерскую при кладбище, она увидела глубоко запрятанную в яму гранитную глыбу мерцающе-черного цвета.

– Что это?

– Голгофа с могилы Гоголя. Сняли, когда поставили новый памятник.

Экскаватором перевезли огромный валун, и получилось то, что и хотела Елена Сергеевна. Купол из переплетенных ветвей, под ним зеленая трава и черный камень, как бы переданный Булгакову его любимым писателем.

Елена Сергеевна знала, что Михаил дар Гоголя одобрил – ведь она каждый день беседовала с ним.

Елена Сергеевна верила, что он всегда с ней. Иначе и не могло случиться с верной подругой Мастера. Она писала Михаилу письма, постоянно разговаривала с ним, как с живым.

«Сегодня я видела тебя во сне. У тебя были такие глаза, как бывали всегда, когда ты диктовал мне, – громадные, голубые, сияющие, смотрящие через меня на что-то видимое одному тебе. Они были даже еще больше и еще ярче, чем в жизни. Наверное, такие они у тебя сейчас».

Знание языков помогло ей зарабатывать деньги переводами, но главным занятием оставался Михаил. Всю свою жизни после Миши она посвятила публикации его произведений, а это было тяжкое, мучительное дело.

В письмах к Мише и беседах с ним Елена Сергеевна подробно сообщала о всех дрязгах мучительного процессе издания его рукописей. Она билась изо всех сил, каждая победа давалась огромным трудом – походами по инстанциям, оскорбительными отказами, просьбами. Но она упорно шла по тяжкому пути, осуществляя свою, освященную клятвой и всей силой любви и веры миссию.

С каким же торжеством она рассказывала Михаилу о своих победах!

В 1962 году вышла написанная тридцатью годами раньше биография Мольера.

В 1963 году – «Записки юного врача».

В 1965 году – сборник «Драмы и комедии» и «Театральный роман».

В 1966 году – том «Избранная проза» с «Белой гвардией».

В 1966–1967 годах – «Мастер и Маргарита».

Роман был опубликован в журнале «Москва», с цензурными купюрами. Но «Самиздат» выпустил сразу же полный вариант, и случилось то, что и должно было случиться: роман стал неотъемлемой частью духовной жизни интеллигенции, задыхавшейся в тисках застоя. А в 70-е отчаянный Юрий Любимов поставил на Таганке инсценировку полного варианта романа и перед портретом Булгакова на сцене зажег вечный огонь.

Как же праздновали этот день Мастер и Маргарита там – в Вечном покое!

Подруга ушла к Михаилу в 1970 году и была похоронена рядом с ним. Покой! Они сделали все, что было в человеческих силах. Они сделали все, чтобы Дар Булгакова, полученный свыше, был передан всем нам, и мы смогли стать лучше.

Тася

Тася ждала, когда увлечения Михаила пройдут, и он вернется к ней, ведь настоящая любовь бывает только одна. Лишь узнав о третьем браке Михаила, она решила – ждать больше нечего, и покинула Москву.

Пять лет Татьяна Лаппа жила и работала в Черемхове – шахтерском поселке в 100 км от Иркутска – медсестрой в регистратуре Горздрава.

Жила тихо, ничем не показывала, что была первой женой писателя, имя которого уже стало широко известным. Татьяна Николаевна о Мише ни с кем не говорила, прошлое в памяти не ворошила – тяжело было, и обида, хоть и прощенная, щемила сердце. Вдруг попалась на глаза газета: «Умер Михаил Афанасьевич…»

Ушел. Снова оставил ее. А значит, даже последней встречи не будет. Не будет его глаз с последней мольбой – понять и простить.

Однажды девяностолетняя Тася купила у подвыпившего гражданина растрепанный номер журнала «Москва». Роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Скромное посвящение: «Моей жене». Сердце Таси остановилось и бешено застучало: «жене!». Надев очки с резинкой вместо сломанных дужек, она стала вчитываться, торопливо листая страницы: Ведьма, Маргарита… «любовь поразила нас мгновенно… Мы разговаривали так, как будто расстались вчера, как будто знали друг друга много лет… И скоро, скоро стала эта женщина моею тайною женой». Пальцы дрожали, слезились почти ослепшие глаза. Верно, все верно! «Фауст»! Он называл ее своей Маргаритой, колдуньей! Она сидела на подоконнике, облитая лунным светом, она была единственной, венчанной перед Богом! «Господи, так это обо мне же!»

Она жила забыто и скудно, жила долго, без вкуса и радости. Ждала. Дожила, дождалась все-гаки! Господи, благодарю Тебя за щедрость Твою! А значит, все было не зря…Не зря светили им звезды!

Татьяна Николаевна Лаппа скончалась в Феодосии в полной безвестности 10 апреля 1982 года в возрасте 90 лет.

Люба

После развода с Булгаковым Любовь Белозерская занималась литературой, работала референтом у академика Тарле, потом редактором в солидных издательствах. По совету друзей написала воспоминания о Булгакове. В 1983 году она легко и изящно танцевала на банкете в честь премьеры «Дней Турбиных» в городе Орле.

На сборнике «Дьяволиада», вышедшем уже после развода, Булгаков написал: «Моему другу, светлому парню Любочке». Ее не стало 27 января 1987 года.

Споры о том, кто же послужил прообразом Маргариты, ведутся до сих пор.

Совершенно бессмысленное дело: женщин у Булгакова было много, а любовь одна. Как шмель, летающий над лугом, писатель по крошке собирал свой мир из впечатлений разнообразной и трудной жизни. Его Маргарита – это и Тася, и Люба, и конечно же – Елена Сергеевна. Можно вспомнить и других подруг, одаренных щедростями любвеобильной души.

Мы знаем Мастера и его верную подругу Маргариту. Мы знаем, что на свете есть настоящая, верная и вечная любовь. Писатель и его любимая ушли по лунному лучу, а мы остались, как Иванушка Бездомный, чтобы помнить, верить и ждать полнолуния. И своего Покоя.

Часть третья
Московские адреса героев Булгакова

«Не из прекрасного далека я изучал Москву 1921–1924 годов, – пишет он в трактате о жилище. – О, нет, я жил в ней, я истоптал ее вдоль и поперек. Я поднимался почти во все шестые этажи, в каких только помещались учреждения. И так как не было положительно ни одного 6-го этажа, в котором не было бы учреждения, то этажи знакомы мне все решительно».

Москва – город Булгакова. Ее улицы исхожены его ногами, в ее дома, витрины, подъезды, подворотни, в лица живущих здесь людей вглядывались внимательные глаза фельетониста, в московских переулках жили его многочисленные друзья, в театрах ставились пьесы. Он захаживал в московские рестораны, клубы, библиотеки. Он прогуливался по любимым местам столицы со своими возлюбленными, назначал свидания, расставался, женился. Здесь он голодал и праздновал, пропадал и воскресал. Здесь поселил своих героев, навсегда пометив своим именем дома, переулки, носящие теперь метку: «булгаковские места».

Москва до визита Воланда

Знамением московского быта, стержнем социально-бытового климата столицы был и остался «квартирный вопрос», который, по провидческому замечанию Булгакова, всех нас испортил. Предпосылки это катастрофической для формирования социальной психологии аномалии были заложены в самой сути Октябрьского переворота, использовавшего принцип Шарикова – «все отобрать и поделить». Экспроприация частной собственности шла широким фронтом, касаясь не только объектов промышленности, хозяйства, транспорта, но и личного имущества. Уже через две недели после взятия Зимнего дворца, в набросках к декрету «О реквизиции теплых вещей для солдат на фронте», В.И. Ленин указал: «Богатой квартирой считается также всякая квартира, в которой число комнат равняется или превышает число душ населения, постоянно живущего в этой квартире». Ленинская формула «богатой квартиры» стала ключевым пунктом в понимании отношения советской власти к жилищу. Жилье изымалось у богатых и заселялось «семьями бедного населения» в соответствии с установленной нормой 20 кв. аршин (10 кв. метров) на взрослого и ребенка до двух лет и 10 кв. аршин (5 кв. метров) на ребенка от двух до двенадцати лет. В комнаты необходимого размера заселялись, как правило, по одной семье. Слишком большие делили перегородками. Так возник феномен «коммунальной квартиры». А норма жилплощади, в пересчете кубометров воздуха на душу населения, позже была сокращена до 5 кв. метров.

Все, кто проживал на площади, превышающей норматив, обязаны были потесниться и сдать излишек жилой площади для заселения нуждающимися либо самостоятельно вселить к себе на излишки площади любого человека, даже не родственника. Вселенный жилец обретал право на площадь в данном жилище. Власть активно использовала инициативу масс для исполнения своих решений – не нужно ждать, пока сотрудник жилищного отдела выяснит, где имеется жилая площадь, доступная к заселению, нужно самостоятельно занимать ее, заселяя своими родственниками или знакомыми.

И посыпались анонимки, и пошли аресты с исчезновением «богатых владельцев». И расцвело пышным цветом в Москве стукачество.

Рассмотрим поочередно (в хронологическом порядке) «булгаковские места» – дома и объекты, упомянутые в его творчестве.

1

Знаменитый дом Нирензее (Гнездниковский переулок)приворожил внимание Булгакова. С ним связаны многие эпизоды его рассказов, на его крыше устраивал писатель читки своих произведений.

Самый тогда высокий в городе десятиэтажный дом был построен в 1912 году и прозван так москвичами по имени его строителя и первого владельца. Изначально дом задумывался как доходный. Поэтому всякие «излишки» вроде кухонь в квартирах даже не планировались. Их заменяли ниши для плиты. А питаться в основном предполагалось в общественной столовой, для которой на крыше соорудили специальное помещение.

Заселить дом планировалось состоятельной публикой. Поэтому строитель отнесся внимательней к потребностям в пище духовной. В подвальном пространстве находилось специально спланированное помещение для проведения зрелищных мероприятий. С 1915 года и почти на целое десятилетие в подвале поселилась «Летучая мышь» – популярный театр-кабаре под руководством Н. Балиева. На следующий год местом для развлечений стала и окруженная высоким парапетом крыша, куда гостей поднимал отдельный лифт. Зимой там заливали каток, а летом гоняли на ставших вдруг страшно модными роликовых коньках.

В 1916 году в надстройке на крыше, где первоначально планировалась столовая, открылась «Греческая кофейня», которую почти сразу же для своих посиделок облюбовали литераторы. А на окружавшем крышу высоком парапете исполнял уникальные цирковые номера Виталий Лазаренко. Держа на парапете стойку на одной руке, он другой приветливо помахивал оцепеневшим внизу от ужаса прохожим, обмениваясь одновременно репликами с присутствовавшими на крыше репортерами…

Вся остальная, не экстремально настроенная публика наведывалась на крышу в основном для того, чтобы полюбоваться на открывающийся отсюда на все стороны вид.

Магия высоты заманивала на крышу богемного гнезда в Гнездниковском многие знаменитости. Отсюда ею любовались будущий создатель Камерного театра Александр Таиров и знаменитая актриса Алиса Коонен. Сюда из своего штаба, расположенного прямо над «Летучей мышью», поднимались освежиться пламенные лидеры русских футуристов В. Маяковский и Д. Бурлюк.

Много раз приходил на эту смотровую площадку и в воображении перемещал по раскинувшейся внизу Москве героев своего будущего романа Михаил Булгаков. Здесь в кафе литераторов он читал свои произведения, а по одной из версий, именно в этом доме на ужине у друзей в 1929 году писатель познакомился с Еленой Сергеевной Шиловской.

В дни октябрьских событий 1917 года небоскреб в Гнездниковском оказался в самом центре боев, после которых почти половина окон в доме зияла провалами. Однако стекла вставили на удивление быстро. Ибо новая власть, объявив здание четвертым Домом Московского совета, забрала его для нового советского начальства. «Летучей мыши» пришлось ретироваться.

А с наступлением НЭПа общепит на крыше легендарного дома в Гнездниковском только укрепился. Вместо кафе там открыли ресторан, о котором писал не раз его посещавший Булгаков.

К концу 1920 – началу 1930-х годов от былой публики в доме Нирензее не осталось и следа. Кто-то сам покинул не только жилплощадь, но и страну. Кого-то бесцеремонно выселили. Тем более что с некоторых пор на отдельном, специально выделенном только для него лифте в свое новое жилище на 7-м этаже стал подниматься Андрей Януарьевич Вышинский. Прозванный за свою вдохновенную свирепость «Ягуарьевичем», в 1933 году Вышинский стал Генеральным прокурором СССР. И в этой роли почти для всех обвиняемых требовал только одного наказания – смертной казни. Досталось и соседям Вышинского по месту жительства. К концу тридцатых из 600 квартиросъемщиков дома в тюрьмах и лагерях сидела ровно треть.

Отныне и на целых два десятилетия в Москве стала наиболее востребованной совсем другая крыша – над внутренним корпусом известного здания на Большой Лубянке, которую руководство НКВД приспособило в качестве прогулочной площадки внутренней тюрьмы. Ну а на верхней площадке бывшего дома Нирензее больше никто не сидел и не прогуливался. Негде было. Ресторан закрыли, а вход на площадку опечатали.

В цикле рассказов «Сорок сороков»именно с крыши дома Нирензее Булгаков следил за происходящими в столице под влиянием НЭПа изменениями.

«На самую высокую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка – верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабри чные трубы и маковки сорока сороков. Апрельский ветер дул на платформы крыши, на ней было пусто, как пусто па душе…Это был апрель 1922 года».

«В июньский душный вечер я вновь поднялся на кровлю того же девятиэтажного нирензеевского дома. Цепями огней светились бульварные кольца, и радиусы огней уходили к краям Москвы. Пыль не достигала сюда, но звук достиг. Теперь это был явственный звук: Москва ворчала, гудела внутри… Скрежет шел от трамваев, они звякали внизу, и глухо, вперебой, с бульвара неслись звуки оркестров…на вышке крыши трепетал свет. Гудел аппарат – на экране был помещичий дом с белыми колоннами. А на нижней платформе, окаймлявшей верхнюю, при набегающем иногда ветре шелестели белые салфетки на столах, и фрачные лакеи бежали с блестящими блюдами».

Казалось – должны были пройти годы для «перестройки» нищей голодающей Москвы в рай толстосумов. Однако «фраки» и «блюда» появились всего через два месяца. Очевидно, былое великолепие, оставшееся от старых времен, было припрятано на всякий случай.

Отсюда, с крыши дома Нирензее, в финале «Дьяво-лиады»бросился вниз несчастный, замороченный бессмысленной канцелярской каруселью делопроизводитель Коротков.

«Отвага смерти хлынула ему в душу. Цепляясь и балансируя, Коротков взобрался на столб парапета, покачнулся на нем, вытянулся во весь рост и крикнул:

– Лучше смерть, чем позор!»

2

Действие повести «Роковые яйца»начинается в Москве. Имеет точный пространственный и временной ориентир.

«16 апреля 1928 года, вечером, профессор зоологии IV государственного университета и директор зооинститута в Москве Персиков вошел в свой кабинет, помещающийся в зооинституте, что на улице Герцена. Профессор зажег верхний матовый шар и огляделся.

Начало ужасающей катастрофы нужно считать заложенным именно в этот злосчастный вечер, равно как и первопричиною этой катастрофы следует считать профессора Владимира Ипатьевича Персикова».

Однако обрисованный Булгаковым московский пейзаж 1926–1928 годов окрашен светом футуристической фантастики.

«…. В 1926 году, когда соединенная американо-ясская компания выстроила, начав с угла Газетного переулка и Тверской, в центре Москвы, 15 пятнадцати этажных домов, а на окраинах 300 рабочих коттеджей, каждый на 8 квартир, раз и навсегда прикончив тот страшный и смешной жилищный кризис, который так терзал москвичей в годы 1919–1925».

«Насмешничаете, господин Булгаков! Если уж так все гладко, зачем гадов напускать?» – заглянет в глаза писателю сотрудник ОГПУ.

3

«Собачье сердце».Николай Михайлович Покровский, дядя Михаила по материнской линии, проживал в семикомнатной отдельной квартире в бельэтаже комфортабельного дома против Пречистенской пожарной команды, в Обуховском переулке.

Врач-гинеколог имел свой кабинет, занимался частной практикой и пользовался большой известностью. Бурная волна интереса к хирургическому омолаживанию вспыхнула после сенсационных сообщений об опытах на основе методики великого венского профессора Штейнаха. В Москве темой заинтересовались в клинике профессора Мартынова, именно там, где стал работать киевский друг Михаила Николай Гладыревский. А в ассистентах Мартынова числился некий доктор Блюменталь. Все эти мотивы и образы сплавила фантазия Булгакова в удивительной повести «Собачье сердце».

Профессор Преображенский явился в повесть Булгакова с Пречистенки, где издавна селилась потомственная интеллигенция. Он – выразитель взглядов уходящего класса «бывшей интеллигенции» – воплощение уходящей русской культуры, аристократизма.

Преображенский видит Москву глазами потомственного интеллигента. Его возмущает, что с лестниц пришлось убрать ковры, потому что по этим лестницам начали ходить люди в грязных калошах, а водку нельзя больше покупать в магазине, потому что «бог их знает, чего они туда плеснули». Но самое главное – он не понимает, почему все в Москве говорят о разрухе, а при этом лишь поют революционные песни да смотрят, как бы сделать плохо тому, кто живет лучше. Ему не нравятся бескультурье, грязь, разруха, агрессивное хамство, самодовольство новых хозяев жизни. «Это – мираж, дым, фикция» – так оценивает профессор новую Москву.

Именно в этой повести особенно мощно звучит одна из ведущих, сквозных тем творчества Булгакова – тема Дома как средоточия человеческой жизни. Большевистская политика экспроприации жилья и подселения изничтожили Дом, как основу семьи, как основу общества. Новый человек – прежде всего яростный борец за жилплощадь, а значит, агрессивный хищник. Может быть, поэтому в булгаковских повестях и пьесах так часто является сатирическая фигура председателя домкома, жилтоварищества, олицетворяющая «главную власть времени».

Москва 20-х годов в повести Булгакова «Собачье сердце» – это город уходящей русской культуры, город озверевших пролетариев, бескультурья, грязи и пошлости.

Развал Колобуховского дома под натиском команды Швондера, так же как и гибель дома Эльпита в рассказе «№ 13. Дом Эльпит-Рабкоммуна», – метафора гибели прежней России.

В споре о причинах появления в доме таких явлений, как кража галош, грязь в парадном, перебои в электроснабжении, профессор Преображенский – главный герой повести – на комментарий своего помощника Борменталя, говорящего о том, что причиной всего этого является «разруха», говорит так: «Что такое разруха? Разруха – это не старуха с клюкой… Разруха… в головах». Булгаков в «Собачьем сердце» остро переживает именно эту «разруху в головах» в обществе Москвы: «уплотнение», вплоть до фантастического вытеснения из жизни старой московской интеллигенции, доминирование, агрессивное и жестокое, в ней шариковых и швондеров.