Текст книги "Москва Булгаковская"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

– Любан, как тебе это? «На разрисованных райскими цветами тарелках с черной широкой каймой лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой доске кусок сыра со слезой, и в серебряной кадушке, обложенной снегом, икра. Меж тарелок несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками. Все эти предметы помещались на маленьком мраморном столике, уютно присоединившемся к громадному резного дуба буфету, изрыгающему пучки стеклянного и серебряного света. Посреди комнаты – тяжелый, как гробница, стол, накрытый белой скатертью, а на ней два прибора, салфетки, свернутые в виде папских тиар, и три темных бутылки»… Ну что, Любан, узнаешь обеды дядьки моего Николая Михайловича Покровского, маминого брата? Мы к нему как-то заходили – угол Пречистенки и Обухова переулка,напротив пожарной заставы.

Она не ответила, Она тихо плакала:

– И никогда, никогда ничего этого больше не будет…

– Напротив! – Он подсел на тахту и обнял жену. – Я написал, и это останется вечно. И вся невероятная история, случившаяся с уличным псом Шариком. Да возьми вот, почитай! Почти закончил – сильная вещь вышла… Вот за нее и посадят!

Ночами, сидя при свечах с поджатой под себя ногой, Михаил исписывал листы косым летящим почерком. Почти не правя, не переписывая, не зачеркивая слов. Так, именно так и должна кончиться эта история:

«В отдалении глухо позвякивали склянки.

Седой же волшебник сидел и напевал:

– «К берегам священным Нила….»

«Собачье сердце»прочли во МХАТе, бурно восхитились и тут же приняли к постановке. Булгаков витал в облаках, окрыленный несказанной удачей.

Но и враги не дремали. Ночью на Голубятню нагрянули гости. Тихо постучали. Дрогнувший голос пьяненького арендатора сладко пропел:

– А я к вам гостей привел.

На пороге стояли двое штатских: мужчина в пенсне и невысокий, как выяснилось позже – следователь Славкин. Арендатора прихватили в качестве понятого.

Славкин занялся книжными полками, мужчина в пенсне стал переворачивать кресла и колоть их длинными спицами.

– Ну, Любаша, если твои кресла выстрелят, я не отвечаю, – шутил Михаил.

Расчудесные кресла были куплены на складе бесхозной мебели по 3.50 за штуку.

Под утро трезвеющий арендатор спросил:

– Почему вам, товарищи, не перенести ваши операции на дневные часы?

Ему никто не ответил. Найдя на полке «Собачье сердце» и тетрадки с дневниковыми записями, гости тотчас же уехали.

Булгаков посылает гневное письмо в ОГПУ, обвиняя контору в унижении человеческого достоинства, вторжении в личную жизнь… И требует вернуть изъятые вещи…

Разумеется – никакого ответа. Стало ясно, что обращаться в ОГПУ бесполезно, надо действовать через вышестоящие инстанции.

Булгаков незамедлительно обратился с протестом на проведение обыска и изъятие текстов во все известные ему правительственные органы. Результат тот же – гробовое молчание.

8

Настал долгожданный день премьеры «Дней Турбиных» – 5 октября 1926 года. Полный аншлаг, за кулисами настроение праздничное. Занавес поднимали 16 раз. Скандировали «автора!» – но Булгаков не вышел. Он стоял за кулисой, стиснув зубы, повторяя на каждый разлет бархата с парящей чайкой:

«Вот вам, вот вам «бездарность»! Вот вам «тупая обывательщина»! Вот вам, господин руководитель творческими идеями, полный накаут. Уж будьте покойны – вы по уши в дерьме, товарищ Луначарский!»

После небольшого банкета в театре актеры были приглашены в гости к автору. Вечер, перешедший в ночь, превратился в триумф взаимной любви и преклонения. «Ах, как она взмахнула рукой!..», «какая тонкая интонация!», «а заметили, заметили, когда Лариосик упал»… Шел разбор спектакля со смаком во всех мелочах и с полным удовольствием. Сошлись во мнении – получился не только спектакль, а еще и концерт первосортных номеров, высокопробных актерских работ.

Павел Александрович Марков подвел итог: «Это была первая советская пьеса во МХАТе. Для обновленного театра для молодежной труппы она стала своего рода новой «Чайкой».

Ради таких мгновений – голодный, в морозной ночи, он писал роман, ради этого непередаваемого восторга выписывал тубинский дом на грани полного отчаяния, как главный завет живущим… Он не отказался бы от них, даже если бы знал, что последует за победой.

«Сегодня в «Гудке» с ужасом почувствовал, что я писать фельетонов больше не могу. Физически не могу. Это надругательство надо мной и над физиологией.

На дворе осень, под ногами шуршание опавшей листвы. В душе февраль.

– Чем все это кончится? – спросил меня сегодня один приятель.

Вопросы эти задаются машинально и тупо, и безнадежно, и безразлично, и как угодно.

Да чем-нибудь все это да кончится. Верую!» – Булгаков яростно подчеркнул последнюю фразу. Верую, верую!

«Верую в окончание бессмысленной, злобной и античеловеческой власти. И… если хотите – Верую! В высшую справедливость, в Создателя нашего – верую». Мысли, которые после оформятся как сюжет романа «Консультант с копытом», сидели в Булгакове, возможно, с тех детских бесед и споров с отцом, от впечатлений панорамы «Голгофа», а может быть, были заложены свыше. Как знать? Мы не можем ответить и на более простые вопросы.

Юношеский атеизм ушел в прошлое. Во второй половине 20-х годов Михаил с близкими друзьями непременно ходил в Зачатьевский монастырьна Остоженке на Рождественскую и Пасхальную службы. А затем все садились за праздничный стол, как было заведено с детства. Знакомые недоумевали: в такие-то годы церковные праздники отмечать – небезопасное дело. А Михаил, разводя руками, шутил:

– Нешто мы не русские люди?

Травля чуждого элемента

Переезд в дом № 30, угол Малого Левшинского и Пречистенки. Здесь происходит множество событий, связанных со спектаклем «Дни Турбиных», пьесой «Багровый остров», и работа над главным романом – «Консультант с копытом» (впоследствии «Мастер и Маргарита»). Близость круга друзей Булгакова «Интеллектуальная Пречистенка»

1

И все же им удалось перебраться в двухкомнатную квартиру. Старый московский особнячок в глубине двора, две маленькие комнаты на антресолях, выкрашенные по моде середины XIX века в синий и желтый цвета.

Спали в синей, жили в желтой комнате.

Прелесть этого жилья состояла в том, что оно находилось в центре местожительства пречистенских друзей – московских интеллектуалов, подружившихся с четой Булгаковых.

Прогуливаясь по арбатским переулкам, Михаил часто заходил к Николаю Лямину – философу, логисту, с которым недавно крепко сдружился. Верный человек, зоркий, в доску свой. Николай Николаевич Лямин и его жена Наталья Абрамовна Ушакова, художница, были сердцем кружка творческой интеллигенции «высокой квалификации». В него входили известные академики, искусствоведы, специалисты «старой школй».

Неподалеку жили друзья – Павел Сергеевич Попов и его жена Анна Ильинична Толстая. Их квартира, расположенная в подвальчике (Плотников переулок, дом 10),по одной из версий, стала прообразом тайного убежища Мастера и Маргариты.

Здесь Булгаков часто читал друзьям только что написанные страницы. Полная, с крупным лицом и мужицкими руками, Анна Ильинична Толстая, внучка великого писателя («вылитый дед, бороды не хватает» – очертил портрет Михаил Афанасьевич), чудесно пела романсы под гитарный аккомпанемент своего мужа – философа Павла Сергеевича Попова, впоследствии подружившегося с Булгаковым и даже исполнявшим при нем миссию биографа.

Это был новый круг друзей, в который легко вошла Любочка, объединению которого всячески способствовала. Здесь – У Ляминых или у Поповых – читал Булгаков только что написанные страницы.

Читал он отменно, лучшего профессионала для озвучивания его текста было бы трудно найти. Он проигрывал все реплики, оттенки настроения и ничуть не актерствовал, не пережимал. Здесь впервые были прочитаны повесть «Собачье сердце», отрывки романа «Консультант с копытом», получившего позже название «Мастер и Маргарита». Интеллигенция Пречистенки слушала Булгакова с замиранием души. Все понимали, что перед ними раскрывается очень большой писатель и что жизнь такого писателя в Советской России не может быть легкой. И недолгой может оказаться его свобода – стукачество, фискальство были нормой жизни. Булгакова предупреждали, но он пренебрегал осторожностью.

Успех в кругу друзей был единственной поддержкой Михаилу, единственным откликом на писательский труд: пусть не печатают, так хоть видно – писал не зря, сидят и слушают. Хвалят, да никто-нибудь – самые-самые спецы и тонкачи, без всяческих скидок и оглядок на регалии. Успех пьянил молодого, в сущности, автора, и никакие опасения, нашептываемые друзьями, не останавливали его стремления к публичности.

Реакция на письма, разосланные Булгаковым в правительственные инстанции, все же последовала – Булгакова вызвали на Лубянку. Официальной бумагой – все чин чином.

Он вел себя достойно, стараясь не лгать и не поддаваться на провокационные вопросы.

– Считаю, что повесть «Собачье сердце» вышла гораздо более злостной, чем я предполагал, создавая ее. – Булгаков глянул на макушку стенографиста, уже целый час не отрывавшегося от листов и занесшего в дело все, как полагается, про гражданина Булгакова: кто таков, где, как, куда – подробным образом. На макушке редела плешь, совсем как у Шарикова. – Есть моменты, оппозиционные к существующему строю, – завершил он.

– Ведущие к свержению строя? – уточнил следователь.

– Лишь не во всем согласные с ним, – твердо и отчетливо поправил Булгаков.

Вывернулся.

Булгакова не арестовали. Но последовала жесточайшая война, объявленная сверху: началась травля писателя. Г.Г. Ягода умел организовать «мнение художественной общественности». Премьера «Дней Турбиных» вызвала взрыв неприятия небывалой мощности, словно кроме этого спектакля МХАТа ничего в театральной жизни и не происходило. Сигналом к атаке послужила статья критика А.Орлинского, призывавшего дать отпор «булгаковщине». Волна глумливых пасквилей затопила прессу.

Образ «вражеского подпевалы», «идеологического врага» отображали карикатуры. Кипы рецензий – одна злобней другой изощрялись в умении угодить властям и нанести автору и театру удар побольнее.

Булгаков завел большие альбомы и стал вклеивать в них вырезанные из газет и журналов статьи. Некоторые места подчеркивал.

– Мака, зачем ты собираешь эту пакость? В печь их, в огонь!

– Нет, Любушка, такое забывать нельзя. Вот и клею для потомков – чтобы помнили. Не всегда ж гак было. И не навсегда останется.

2

В эти дни, месяцы, годы травли «Турбиных» Булгаков живет как на передовой – танцор на канате под градом пуль. Чем яростней атака, тем смелее и отточенней трюки. Боится ли он? Сколько раз доктору Булгакову – в госпитале на передовой, у операционного стола, в кровавой круговерти гражданской войны приходилось заявлять: «Я не герой! Мне для счастья нужны только мой письменный стол и зеленая настольная лампа. Я не люблю и не понимаю политику, не выношу интриги, ложь, зависть. Ненавижу смерть». И он один на один боролся с ней, вынужденный быть героем.

Теперь противостоял травле – сплоченной, хорошо организованной. Особенно болезненными для Булгакова были раны, нанесенные соратниками, – не все в руководстве МХАТа радовались выходу «Турбиных», не всех устраивал столь скандальный спектакль. Булгаков долго не ходил во МХАТ, задумав изложить свои мытарства на бумаге, ответить завистникам и обидчикам.

Какая страшная позиция – один в поле воин. Нет высшего судии и заступника нет! Ты один – судья и ответчик. Ему не единожды хотелось «сбежать» – уйти из жизни, капитулировать, но спасало убежище – возможность писать! Создавать миры по своей воле, в которых может воссиять истина и прозвучать заветное слово. Даже в юмористических опусах Булгаков не забывает высмеять своих врагов. И не перестает насмешничать – он из породы тех, кто хохочет и под наведенным на него дулом.

Еще в 1924 году в журнале «Накануне» был опубликован фельетон Булгакова «Багровый остров». В 1927 году фельетон превратился в пьесу. На основе произведений любимого Жюля Верна Булгаков выстраивает феерическое представление, как бы пьесу молодого драматурга Домогацкого, описывающую борьбу краснокожего населения с белыми арапами.

Без особой натяжки можно было разглядеть, что смешливое и озорное сочинение в пародийной форме излагает историю Февральской и Октябрьской революций 1917 года, гражданской войны и возможной будущей интервенции против СССР, как это виделось русским эмигрантам-сменовеховцам, чьим органом была газета «Накануне». А также высмеивает лживость усиленно насаждавшегося коммунистической властью мифа об оправданности и даже благотворности красного террора.

О революционном перевороте на Багровом острове пишет пьесу некий молодой писатель, а злобный цензор Савва Лукич чинит ему препятствия. В шутливую форму комедии Булгаков, помимо политического подтекста, вложил многое: полемику с богоборческим пафосом футуристов, издевку над душившей его цензурой. Пьеса была поставлена в 1928 году в Камерном театре с великолепным оформлением Рындина.

3

Между тем положение Булгакова критическое. Его больше не печатают, в конце 1927 года репертком запретил «Дни Турбиных».

А меньше чем через месяц – 12 октября 1927 года – в театр пришла телефонограмма: «Репертком разрешил оставить в репертуаре спектакль «Дни Турбиных».

Булгаков, переживший настоящую трагедию – гибель самого важного в его жизни спектакля, записал в альбоме: «Воскрешение! 20 октября 27 года «Турбины» идут впервые в новом сезоне. И в 119 раз от начала постановки!»

Позже Булгакову расскажут, что Станиславский ходил лично к Сталину, грозил закрыть театр, если «Турбиных» снимут, и тот согласился продлить срок существования спектакля. Стало ему известно, что и главный недоброжелатель – Г.Г. Ягода, приложивший массу усилий, чтобы утопить пьесу, остался с носом.

В 1928 году в театрах Москвы шли сразу три пьесы Булгакова – «Дни Турбиных», «Зойкинаквартира», «Багровый остров». Вокруг скандального автора собирается кружок верных, чрезвычайно интересных людей: Илья Ильф и Евгений Петров, Николай и Борис Эрдманы, Юрий Олеша, Замятин.

В Левшинском переулкестановятся частыми гостями актеры – Качалов, Яншин, Хмелев, Кудрявцев, Станицын. Этой зимой Булгаков повеселел, ходил на лыжах с Художественным театром. Частенько совершал пробеги по замерзшей Москве-реке с Колей Ляминым. Именно здесь, на какой-то возвышенной волне белизны, покоя и безлюдья, Булгаков позволял себе говорить о серьезном.

– Самое страшное, Коля, – это трусость. От нее вся подлость идет. И зависть к добру не приводит. Эх, как об этом говорить-то серьезно? Только юмор может спасти пафос. И то гениальный. – Он огляделся, они стояли на краю крутого спуска. – Что, слабо съехать вниз? Давай за мной! – Знакомый синий лыжный костюм и шапка с помпоном помчались, рассекли нетронутую белизну, превращаясь в мизерную фигурку. – Это упражнение способствует излечению от трусости, – крикнул Михаил. – Или перелому конечностей. Уж как повезет.

Более других в критике Булгакова неистовствовал московский журналист А. Орлинский.Он не только призывал к походу против «Турбиных» на страницах газет, но и заканчивал этим призывом бесконечные диспуты, инициированные вокруг Булгакова.

7 февраля в театре Вс. Мейерхольдасостоялся диспут по поводу «Дней Турбиных». Вернее, рассматривался возмутительный факт: как получилось, что идеологически вредная пьеса идет на сцене лучшего театра страны второй год? Михаил Афанасьевич подобных сборищ не посещал. Но однажды терпение кончилось. Как всегда светски подобранный, одетый безукоризненно, Булгаков появился в театре Вс. Мейерхольда, произведя впечатление на присутствующих не меньшее, чем ошеломившая охрану Эльсинора тень отца Гамлета. По рядам пробежал шумок – присутствующие решили, что Булгаков пришел каяться, и замерли в предвкушении долгожданного удовольствия.

С высоко поднятой головой виновник писательского гнева медленно поднялся по ступенькам на сцену. В президиуме сидел готовый к атаке Орлинский.

– Покорнейше благодарю за доставленное удовольствие. Я пришел сюда только затем, чтобы посмотреть, что это за товарищ Орлинский, который с таким прилежанием занимается моей скромной особой и с такой злобой травит меня на протяжении многих месяцев. Всего пару слов. – Говорящий сделал мхатовскую паузу.

– Прежде всего, я хотел бы подчеркнуть невежество моего оппонента и нелепость его аргументации в критике отдельных моментов пьесы… – После этого Булгаков коротко и ядовито разбил нападки Орлинского по всем направлениям критики «Турбиных» и завершил свою речь со спокойным доброжелательством: – Наконец я увидел живого Орлинского, я удовлетворен. Благодарю вас. Честь имею.

Не торопясь, с гордо поднятой головой, он спустился со сцены в зал и с видом человека, достигшего своей цели, направился к выходу при оглушительном молчании публики.

Орлинский и Литовский– самые голосистые облаиватели Булгакова, соединенные в фамилию Латунский,станут главной жертвой расправы мстительной Маргариты.

Любовь настигла их

Переезд на Большую Пироговскую, дом 35 а, в трехкомнатную квартиру – первое солидное место жительства писателя. Творческий взлет и травля. Знакомство с Еленой Николаевной Шиловской. Кризисный 1929-й – Политбюро запрещает все произведения Булгакова. Письмо Правительству. Разговор со Сталиным

1

– Ты поймешь меня, Паша. Я вырос в нормальном доме, у меня было хорошее детство, была комната, свой стол! Казалось бы, все последующие мытарства должны были выветрить эту буржуазную придурь. Я должен мечтать о коммуне, нарах, общепите с оловянными кружками. А я хочу квартиру! Самому противно.

– Миша, ты смешной, совписы делят дачки, грызутся за квартиры, не стесняясь писать доносы на своих коллег. Это стыдно. Но иметь писателю свой кабинет, пусть в нем не будет бухарских ковров, – это нормально. – Павел Александрович Марков пришел с визитом.

– Нельзя не признать, что ты на коне, Миша. Три пьесы с аншлагами идут на московских сценах. О тебе заговорила заграница. Да еще как! Тсс! Мы ничего не знаем.

– Представь себе, мне очень понравилось не быть нищим! Я не только могу выкинуть из шифоньера столетнюю рвань, я могу даже позволить себе не писать сериями фельетоны чуть не каждый день. И самое главное: осталось время для большой серьезной работы! Но… – Михаил скривился, словно у него заболели сразу все зубы. – Хотелось бы купить ковер для кабинета. Имеет право писатель украсить свой кабинет ковром?

– Позволь, дорогой, где ж сей кабинет?

– В том и вопрос. К тому и подвожу тактический маневр. Ни кабинета, ни квартиры. А пока у меня нет квартиры, я не человек. Да, не человек! А пока у человека нет кабинета, где бы он мог в уединении работать, – нет и писателя.

– Есть писатель, несомненно, есть! И он нам нужен, – оживился Марков. – Михаил Афанасьевич, театр умоляет вас написать пьесу. Ведь ситуация с «Собачьим сердцем» пока совершенно темная. Театр ждет от вас новый материал, и он готов на все, – заверил Марков.

– Что это значит – «на все»? Мне, например, квартира до зарезу нужна – как вам пьеса. Не могу я здесь больше жить. Пусть дадут квартиру. Ничему на свете не завидую – только хорошей квартире. Я не только МХАТу, я дьяволу готов продаться за квартиру.

Увы, ни дьявол, ни МХАТ квартирой Булгакова не обеспечили. Пришлось арендовать самим на Большой Пироговской, дом 35 а,в бывшем особняке купца Решетникова трехкомнатную квартиру. Немалая роскошь по тем коммунальным временам, и арендная плата вовсе не скромная. Комнаты располагались на первом этаже. В гостиную надо было спускаться на две ступеньки. Из столовой, наоборот, подняться, чтобы попасть через дубовую дверь в кабинет. Дверь была великолепна – из темного резного дуба, а ручка изображала бронзовую птичью лапу, держащую в когтях шар.

– Любань! Устрой подобающую знаменитому писателю обстановку. Желаю жить роскошно, – с удовольствием оглядел писатель свои владения и несколько раз нажал на птичью лапу с хрустальным шаром – тяжелая дверь открывалась бесшумно.

– Будь сделано, командир. Все свалки прочешу.

– А на свалку весь старый мир отправлен – самое чудесное место.

Наконец, он получил кабинет! Кабинет по всем правилам – со столом, лампой, стеллажами книг и даже ковром!

Перевезли тахту, письменный стол – верный спутник писателя, и несколько стульев. Знакомые разыскали остальную мебель.

На окна повесили старинные турецкие шали. Из синей подклеенной вазы сделали лампу, столь желанную хозяину – символ дома, мира, достоинства. Именно попранная власть абажура стала в «Белой гвардии» самым веским обвинением попавшей в исторический разлом России.

«Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы! Абажур священен. Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте – пусть воет вьюга, – ждите, пока к вам придут».

Эту заповедь повторял он себе множество раз, исписывая листы в круге теплого света и спиной ощущая холодок – за ним могли прийти в любую минуту.

Кабинет манил к работе. Торцом к окну устроился стол, за ним стены с книжными полками, на которых рядами стояли полные собрания сочинений русских и зарубежных классиков, две энциклопедии: Брокгауза-Ефрона и Большая советская. На одной из полок повешено предупреждение: «Просьба книг не брать».

Альбомы с ругательствами томились в нижнем ящике стола. На столе Библия, пятисвечный канделябр – подарок Ляминых, бронзовый бюст Суворова, фото Любы и заветная материнская красная коробочка из-под духов «Коти», на которой рукой Михаила было написано: «война 191…» – и клякса.

Здесь хорошо писалось, и под ногами был ковер – не бухарский и не роскошный, но все же – теплая нега. Здесь написан первый вариант «Консультанта с копытом»,из которого почти неизменными вошли в последний текст все сцены с Иешуа, завершены пьесы «Бег», «Кабала святош».

Булгаков на подъеме. В трех театрах идут его пьесы, его окружает вполне приемлемый домашний уют. И лампа горит на столе, и кошка греется под лампой… А главное… главное то, что произошло в феврале – чудесная женщина посмотрела ему в глаза, и понеслось, понеслось…

2

Четырехэтажный, только что отремонтированный дом с колоннами для высшего комсостава в Большом Ржевском переулке (дом 11, кв. 1). Напротив, среди крон старых деревьев, густо опушенных инеем, видны купола церкви Ржевской Божией матери. Семья начальника штаба Московского военного округа Шиловского въехала сюда недавно. Елена Сергеевна – хорошенькая и бойкая, выбрала квартиру номер один на первом этаже – самую лучшую в доме, с окнами на церковь.

– Милая, эго неудобно. Лучшая квартира должна принадлежать командующему округом Уборевичу, – засомневался муж, Евгений Александрович Шиловский.

– Пустяки. Сегодня он командует, завтра другой.

Уборевич без возражений взял себе квартиру на третьем этаже с окнами во двор и отдал своему заместителю квартиру № 1. С улыбкой похлопал Шиловского по плечу:

– А у тебя жена молодец! С такой не пропадешь. Счастливого вам житья-бытья в новых апартаментах!

Елена Сергеевна активно распоряжалась устройством нового жилья. Теперь у нее будет один из лучших домов в Москве – гостеприимный, красивый, с молодой остроумной хозяйкой, прелестными детишками и таким безупречным главой семьи. Даже с сестрой Олей, желавшей жить рядом, вышло удобно. Она заняла в этом же доме небольшую, но очень уютную комнату, украшенную коврами и выходящую окном на цокольную площадку между двух колонн.

– Все отлично, отлично, отлично… – Елена Сергеевна отстукала бодрый ритм черенком серебряной чайной ложки и который раз выглянула в окно, приподняв угол белоснежной «маркизы». – Ну что же Оля задерживается?

Чайный столик в гостиной накрыт на две персоны – легчайший фарфор, льняные крахмальные салфетки. Серебряная сухарница полна миндальных печений, в конфетнице – шоколадные шарики грильяжа. Горничная Вера – молодая, пышная, кровь с молоком – поставила перед хозяйкой, одетой по-утреннему в длинный атласный капот, хрустальную вазочку, изображающую корзинку с серебряной ручкой.

– Тут кексики, как Ольга Сергеевна любят-с.

– Иди, Верочка, я сама приму Олю. А в три заедет портниха, надо платье к приему в Кремле подшить. Худею что-то, – она затянула поясок на талии.

– Уж вы бы лучше, чем печенья грызть, каши по утрам велели наварить. От них румянец – во – свекольный! и жар в крови. А еще… – Горничная оглянулась на дверь и, прикрывая ладошкой рот, быстро прошептала: – И грудь кошмарно растет!

– Ну, с грудью у меня и так все вроде в порядке, – рассмеялась Елена Сергеевна. – А румянец ни к чему. К черным волосам идет матовая бледность. – Она поднялась, посмотрела на себя в каминное зеркало. – Нет, пожалуй, не нужна бледность. Он сказал: «На морозе щеки у тебя совершенно яблочные. Даже пахнет антоновкой!» Только тут не каши нужны. А вот укладка удачная, надо сказать Бенджамену, чтобы запомнил, как волны положены. – Зевнув, она встала у окна, потянулась с приятной негой и стала смотреть на воробьев, сбивающих лохматый иней. Благополучная женщина, слишком благополучная.

Елена Сергеевна не нуждалась в деньгах. Елена Сергеевна могла купить все, что ей понравится. Среди знакомых ее мужа попадались интересные люди. Елена Сергеевна никогда не прикасалась к примусу. Елена Сергеевна не знала ужасов житья в совместной квартире. Муж, безупречный семьянин и гражданин, обожает ее. В момент брака с Еленой Сергеевной Шиловскому шел тридцать второй год. Он был красив, благороден, образован, талантлив. Профессиональный военный, в свое время воспитанник кадетского корпуса и Константинов-ского артиллерийского училища, окончил Академию Генерального штаба в 1917 году. В первую мировую войну – капитан. С 1918 года – крупный военачальник Красной Армии. Командующий 16-й армией, затем помощник начальника Академии Генштаба, с 1928 года – начальник штаба Московского военного округа, которым командовал Уборевич.

Удачный муж, самый лучший… Растут под присмотром немки-гувернантки два здоровых мальчугана – шести и трех лет. Светская жизнь бьет ключом. Кремлевские банкеты, ложа в Большом театре, премьеры, санатории, лучшая портниха, самый модный в Москве парикмахер, дорогая косметичка-француженка… Следить за собой – вот забота. Ароматные ванны, поездки в Ессентуки, массаж, душ Шарко… Но как это все скучно! Ведь уже тридцать шесть, молодость уходит и чего-то явно не хватает… Не хватало. Теперь есть все. – Елена Сергеевна тихо рассмеялась и, услыхав звонок, бросилась к двери гостиной, опередив Веру.

– Не целуй – от меня сквозит. Я прямо из театра. К себе даже не заходила. Так на этом курорте соскучилась! Из театра за мной на вокзал «экипаж» прислали, но, ты знаешь, я не поклонница лошадиной тяги! Приморозило на этой колеснице зверски! Чемодан и сумку, Вера, в мою квартиру отнеси, потом сама разберу. – Она быстро говорила, скинув на руки домработницы каракулевую шубку и расстегивая высокие ботики.

Ольга Сергеевна Бокшанская – родная сестра Елены, состоящая в разводе, вернулась из санатория. Жила она с сестрой очень дружно, и отсутствие в три недели казалось вечностью.

Сестры обнялись, и стало сомнительно, что сестры, – такие они разные. Высокая, костистая, резкая в движениях Ольга, и вся плавная, текучая, в пропорциях классических статуй вылепленная Леля.

Ольга принесла морозный воздух и крошечный букет живых фиалок – только она одна знала, где их взять. Секретарь В.И. Немировича-Данченко Ольга Сергеевна Бокшанская – всесильная личность.

– Олюша, ты голодна? Хочешь, велю подать студень и всякие копченые вкусности? Как твой бронхит?

– А, и забыла уже, что это такое; эскулапы крымские все мгновенно вылечили грязями.

– Но тебя ж в поезде не кормили! Господи, как я соскучилась!

– Перестань суетиться. Если только глоток хорошего коньячка в кофе – согреться. Кексики с цукатами я уже вижу. И грильяж. Все по высшему разряду – как сказал бы твой муж. – Ольга села, закинув нога на ногу. Обрисовались худые колени под узкой габардиновой юбкой. – Рассказывай, времени в обрез. У нас в три прогон. Меня телеграммами забомбили – прямо главный человек в театре! Без Бокшанской – никуда.

– Ой, и не знаю, с чего начать…Такое закрутилось! – Елена Сергеевна сделала трагические глаза и сжала ладонями виски. – Начну издалека, ладно? Совсем издалека – мне ведь самой во всем разобраться надо. А ты подскажешь, умница моя. – Елена погладила руку старшей сестры, державшую хрупкую чашечку. – Вот, ты сама видишь, я совершенно счастливая женщина. Совершенно.

– Ну, с этим трудно спорить. – Ольга с удовольствием хрустела грильяжем. Если Елену все дружно считали красавицей, определяя ее несколько тяжеловатый нос как интересную пикантность, то этот же нос, чуть увеличенный в масштабе, делал Ольгу почти дурнушкой. Она это знала и нашла собственный, вполне элегантный стиль. Деловая женщина. Подстриженные до мочек ушей темные волосы, фетровые шляпы, узкие юбки и весьма смелые взгляды на отношения полов.

– Елена Шиловская – самая счастливая семейная дама из всех мне известных. Если честно, это нонсенс – семейное счастье, – высказалась Ольга с привычной категоричностью. – Говоря проще – иллюзия, которую негласно сохраняют оба.

– Олюша, ты меня знаешь… Я не ищу приключений. – Блики мутного солнца лежали на ободке хрустальной вазочки с кексами, которую в раздумье крутила на скатерти Елена: то блеснет, то погаснет юркий огонек…

– Еще как знаю! В тихом омуте черти водятся. Твои безумные скоропалительные браки…

– Первый – по молодой дурости. Второй – просто идеален.

– До противного. Так и хочется что-нибудь подпортить, верно? – Ольга засмеялась, показав крепкие, крупные зубы.

– Ну зачем ты так говоришь? Знаешь ведь, как я люблю Жень моих – мужа и старшенького. А что для меня значит мой малыш! Ты и вообразить не можешь.

– И притом тебе мучительно чего-то не хватает в этой семейной идиллии.

– Видишь ли… – Елена встала и зашагала по мягкому ковру, мелькая из-под атласного подола белым пухом на домашних туфельках. – Иногда на меня находит такое настроение, что я не знаю, что со мной делается! Ничего меня дома не интересует, мне хочется жить ярко, полно… Я не знаю, куда мне бежать, чем заняться… – Вскользь она успевала полюбоваться собой в зеркалах – каминном и высоком между дверей.

– Только моя милая сестра может говорить такие вещи с выражением святой невинности. Бежать ей хочется! Понятное дело – пора завести любовника. Ваш безгрешный семилетний брак безукоризнен. Извини, это смешно. – Она поднялась и достала из резного буфета бутылку коньяка: – Промерзла вся.