Текст книги "Москва Булгаковская"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

В Саратове получили телеграмму с несколько иным текстом: «Телеграфируйте обманом приезд Таси. Миша стреляется». Тася протянула дрожащей рукой телеграмму отцу. Тот криво улыбнулся, пробежав глазами синий бланк «молнии»: – Глупые игры затеяла ты со своим «женихом». – Сложил листок и отправил его письмом в Киев сестре Соне с просьбой передать оную «шутку» подруге Варваре Булгаковой – матери истеричного мальчишки.

Тася заперлась в своей комнате. Она торопилась написать Мише ответную телеграмму. Телеграмма получалось длиннющая, как письмо. В ней были и клятвы, и заверения, что никто и ничто в мире не может разлучить их, что жизнь впереди, и она будет чудесна, что такая любовь – единственная и вечная. И еще много таких слов, от которых сердце Михаила возликовало. Как у человека, едва вырвавшегося из когтей смерти, жажда жизни вспыхнула с новой силой. С телеграммой Гаси он не расставался и даже нашел в себе силы дождаться весны. Весны 1909 года.

5

В мае 1909 года Михаил отправил документы для повторного обучения на первом курсе медицинского отделения Киевского университета. Тася же, едва завершив выпускной год, устремилась в Киев. К окончанию гимназии мать подарила ей браслетку, состоящую из золотых колечек – мягкую, удобно сидящую на руке. На пластинке у замка покачивались выгравированные инициалы «ТН» – на счастье.

Снова май. То же цветение, те же сады. Только любовь другая – она стала еще сильней и свободней. Влюбленные не собирались больше ничего скрывать. Михаил отвез Тасю на дачу в Бучу, где летом проживало все семейство, и они остались там. Тасе выделили комнату, в которую никто без стука не входил, но разговора о свадьбе старались не затевать.

Молодежь приняла Тасю всей душой, понимая, каким важным человеком является эта девушка для Михаила – авторитета и любимчика всей семьи.

Она и в самом деле оказалась мила. Незаносчивая, скромная, воспитанная. Вот только не было в Тасе той смешливой раскрепощенности, которой отличалось булгаковское семейство.

И все думали – придет зима, разлука охладит разбушевавшуюся страсть. Но опять разлука лишь подогрела чувства. Михаил ни о чем и думать не мог, кроме встречи. Он устроился проводником на дальние поезда, чтобы хоть раз в месяц видеть Тасю.

Летом 1910 года Тася приехала в Киев, и Михаил ожил, как заколдованный принц. Жизнь приобрела блеск, полноту, интерес.

Они вновь зачастили на симфонические концерты на открытой эстраде либо посещали оперу. Днем же будущий доктор вовсе не был паинькой. На набережной возле Андреевского спуска собирался «клуб велосипедистов». И здесь Михаил задавал тон. Под восхищенным взглядом Таси он ухитрялся выделывать на велосипеде немыслимые трюки, терпеливо обучал им молодняк. Она все больше восхищалась им, влюблялась сильнее и сильнее, теперь уже прошлогоднее чувство казалось ей пустяковым девичьим увлечением.

В то лето в Буче напропалую веселились. Одиннадцатилетний Николка играл на гитаре, младший, девятилетний Ваня, – на балалайке, все замечательно пели и горели страстью к лицедейству. Игры в основном придумывал Миша и сам всегда исполнял самые смешные роли в сочиненных сценках.

…Шесть вечера, солнце село за потемневшие ели, к семи ожидались гости – молодежь с соседних дач и киевские друзья. Заканчивались последние приготовления. Публике должна была быть представлена сочиненная Мишей пьеса о забавном путешествии неуклюжего родственника. Роли быстро разобрали. Не могли уговорить «актерствовать» лишь Тасю. Саша Гдешинский, занятый в представлении, остро чувствовал, как трудно вписаться милой, простодушной девушке из скучноватой чиновничьей семьи в шумную, задорную компанию Булгаковых.

И теперь он видел ее растерянность перед необходимостью принимать участие в играх, некоторую скованность, зажатость. Они расставляли стулья перед верандой, изображавшей сцену. Тася, чуть загоревшая и окрепшая, в свободном ситцевом сарафане с россыпью незабудок по желтому полю, выглядела бы очень мило, если бы не волнение. Она отказалась от участия в сценках, но боялась, что Мише это не понравится. Поверх белой рубашки Саши были нарисованы лацканы фрака, а сзади болтались выкроенные из черного сатина длинные полы. Непомерно большая «бабочка» из бархатной бумаги постоянно сбивалась набок. Александр подсел к Тасе, занявшей табурет с краю второго ряда.

– У меня выход во второй картине. Пока хотел бы поделиться кое-какими наблюдениями с вами, Татьяна Николаевна, – склонил он к ее щеке кудрявую голову. – Посмотрите на этих «актеров»! Да они же просто дурачатся! Детский сад какой-то! – фыркнул он над выходом Нади. С толщинками на груди и животе под деревенским сборчатым сарафаном, она разыгрывала туповатую бабу, попавшую в одно купе с интеллигентным, щепетильным до крайности господином, роль которого с комичной серьезностью исполнял Миша. Он же был и контролером, и вагонным воришкой, с наслаждением перевоплощаясь в разных персонажей. – Мишель хорош! Остальные… не выдерживают критики. Если хотите знать мое мнение, вы правильно сделали, что отказались изображать даму с младенцем в этом балагане, – продолжил Гдешинский без тени улыбки.

– Вы издеваетесь надо мной, Саша, это нехорошо. У них чудесно все получается. И сестры Миши такие смелые. А я просто-напросто трусиха. – Тася вскочила и быстро зашагала в тень сада. Там села на заветную скамейку среди кустов шиповника и, чтобы не разреветься, начала вслух читать стихи, которые, она знала, любил Миша.

 
«Выхожу один я на дорогу, под луной кремнистый путь блестит.
Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит…»
 

– И ведь чудесно у вас получается! Сара Бернар! – на дорожке появился Саша. – Я отыграл свой номер и спешу завершить наставительную беседу. Мой Паганини сразил всех. Можно присесть?

– Садитесь. И, пожалуйста, не смейтесь надо мной. – Тася отодвинулась на край скамейки, всхлипнула. – Все это… Все, что здесь происходит, – чудесно. Только мне немного непривычно. Я ведь и в гимназии училась кое-как. От волнения на уроках даже заикалась. Часто болела, уставала, много пропускала. Но каток! – Она неожиданно озарилась радостью. – Каток меня могла заставить пропустить только мигрень!

– Болезнь гениев!

– Ах, какое там! Откуда гении? Жили мы скромно и скучно. У меня ведь сестра и четыре брата. Дрались все время, орали. Правда, отец играл в благотворительных спектаклях. Но дома всегда строго держался. Только службой и коврами увлекается – вся квартира в коврах. А нами, детьми… Ну, если выговор сделать, за уши потаскать или в угол поставить…

– Тася, да у вас было кошмарное детство! – преувеличенно ужаснулся Александр.

– Нет, нормальное. Мама учительница, добрая…Но развлечений особых не было, это правда. Дети, прислуга – все требовало средств…Тут, у Булгаковых, совсем другое дело…

Саша со вздохом глянул на Тасю:

– Именно – другое! И вам не страшно вблизи этакого гиганта? С колыбели рос вундеркиндом. Засыпал под скрипку отца и маменькино музицирование – Шопена в пеленках предпочитал! Едва говорить начал – сочинял, пел, плясал. Ах, милая детка, ему над классикой всплакнуть – это уж непременно. Слушал «Фауста» 41 раз! Не обучавшись специально, может сыграть Вагнера! А его велотрюки, футбол… Я молчу… Вам придется быть Кшесинской, Патти и немного Львом Толстым. Это непременно. – Гдешинский зашептал: – Дабы быть причастной к сокровенному, обсуждать Мишины литературные замыслы.

– Литературные? Но ведь он хочет стать хорошим врачом! Миша считает, что можно допустить небрежность в любой профессии, но не во врачебной. А пишет он шутя.

– О, значит, только доктором! Это еще хуже! Вам придется держать ногу больного во время ампутации.

– Фу, что вы такое говорите? Миша хочет стать детским врачом. Простите! – Тася шлепнула комара па щеке Гдешинского.

Тот сделал вид, что сражен наповал, и тут, напролом через кусты, сдирая с волос паутину, к ним вышел Михаил.

– Черт! Никак от грима не ототрусь, слепни и мухи зажрут. – Он отчаянно потер губу, где оставались следы от нарисованных усиков. – Чего сидим, от славы прячемся?

Михаил, все еще возбужденный представлением, искрился весельем. Сорвав с шеи Александра гигантскую «бабочку», спрятал ее в карман:

– Для будущего музея маэстро. Нет, ты, старик, гений! Твой бродячий Паганини – шедевр, особенно, когда в скрипке одна струна. А ты, Тася, зря ушла. Зря!

– Голова разболелась, Мишенька.

– Что ж вы молчите, милая? – Старший Булгаков изобразил доктора. – Вам повезло – вы руках первейшего специалиста по голове и прочим дамским прелестям. У меня ж как раз волшебное лекарство имеется!

Тася бросилась ему на шею, и Александр стал свидетелем ошеломляющего поцелуя.

Родители Таси решили, что после окончания гимназии дочь должна поработать в Саратове. Тася устроилась классной дамой в ремесленное училище. Разлука тяжело переживалась обоими, не выручали даже письма. Михаил вновь забросил занятия в университете.

Мрачный, замкнутый, он был погружен в чтение и собственные мысли. Встреча с Тасей – единственная точка, к которой устремлялось все его существо. Зима пролетела, словно во сне. А на горизонте полыхал фейерверками – полный восторга соединения – законный брак!

Но Варвара Михайловна имела свое мнение. Она всегда боялась, что Михаил увлечется оперной актрис-кой или, как в раннем детстве, попадет под очарование цирковой наездницы. Она хотела бы иметь в невестках серьезную девушку. Дочь действительного статского советника, милая и скромная Тася – вроде то, что надо. Но! Господи, как же она хорошо знает своего сына! Миша – натура артистическая, экспансивная, его влюбленность требует постоянного восхищения подругой, вдохновения от ее присутствия. Возлюбленная должна быть под стать его фантазиям, его энергии, талантам. Да, Тася старается стать неразрывной половинкой любимого, жадно впитывает его мнения, вкусы, привычки. У нее даже появилось чувство юмора. Но разве она та яркая, оригинальная умница, вдохновляющая и восхищающая всех вокруг своими талантами, что способна удержать Михаила? Увы, она не Муза. И главное – он еще слишком молод, чтобы понять это.

Весной 1912 года Татьяна Николаевна Лаппа подала документы для поступления на Высшие женские курсы на отделение киевских курсов. Уловка удалась – теперь она студентка и разлучаться не надо! Тася сняла комнату с отдельным выходом на Рейтерской улице, и они зажили почти по-семейному.

Михаил, окрыленный присутствием возлюбленной, серьезно взялся за учебу, спеша наверстать упущенное за два года. Его отвращали от занятий лишь лекции в анатомическом театре, но лабораторные исследования с помощью микроскопа вызывали горячий интерес. Из Саратова поступало ежемесячное содержание Тасе в размере 50 рублей – деньги по тем временам немалые.

Но никто из них двоих не чах над учебниками. Тасю занятия на Женских курсах интересовали лишь как формальный предлог не покидать Киев. Миша, обладавший уникальной памятью, схватывал материал быстро и мог позволить себе роскошь развлечений.

Когда поляк Голомбек открыл бильярдный зал с восемью столами, Булгаков увлекся игрой. Он с друзьями проводил у Голомбека все свободное время и отдыхал после партий в находившейся рядом пивной. Отсидев занятия на курсах, Тася спешила в бильярдную, дабы следить за боями Михаила.

Зимой они часто ходили в Купеческий сад – покататься на американских горках. Бешеная езда на крошечных санках по ледяному желобу, обрывы и взлеты, замирание под ложечкой и ощущение крепко прильнувшего тела Таси, чувство полета и полной радости бытия навсегда запомнились Булгакову. Не забыла горки и Тася.

Пролетев по сумасшедшим виражам, они направлялись «пировать». В кафе «Пингвин» Тася награждалась порцией любимого «гарнированного» мороженого. На огромном блюде вокруг сливочного холма лежали ломтики фруктов и ягоды.

Михаил поддел на ложечку янтарный ломтик и поднес к губам Таси. Но губы не открылись. Сморщившись, она выскочила из-за стола и устремилась в дамскую комнату.

Вернулась бледная и виноватая. Михаил ничего не спрашивал, он давно понял, в чем дело, но боялся признаться в случившемся даже самому себе.

– Миша… Мишенька… – лепетала она побелевшими губами, – я не знаю… все время собираюсь сказать, но не знаю как…

– Что-то случилось? Тебя стошнило? Жара нет? – Он прижал ладонь к ее лбу. – Может, отравилась чем-то? Вчера ела на улице эти поганые пирожки! Говорил же тебе!

– Я не отравилась, это совсем другое… – Тася разрыдалась.

Она была беременна. Оба совершенно не ожидали этого. В полноте их бытия не предусматривался некто третий, а мысли о продолжении рода были далеки, как и мечты о солидном доме, путешествиях – о некой иной взрослой реальности. Кроме того, Тася не представляла, как можно рожать невенчанными, и вообще она так боялась терять эту жизнь, такую, как она теперь складывалась. Вдвоем, сердце к сердцу, душа к душе. И зачем, зачем эта неожиданная проблема?

Михаил нашел самого дорогого в городе гинеколога. Осмотрев пациентку, доктор заверил, что у нее здоровый организм и опасаться плохих последствий можно лишь в крайнем случае. Только Миша, как будущий врач, понимал, что риск лишиться возможности иметь детей после первого аборта довольно велик. Но он не стал пугать Тасю, отправившуюся на операцию с героической стойкостью. Все прошло благополучно. Гроза миновала. И Варваре Михайловне теперь не стыдно заикаться о свадьбе – не с животом идти под венец.

…Тася лежала бледненькая и все еще с отвращением вспоминала тот ломтик ананаса с мороженым, что поднес к ее губам Миша.

– Что-то болит? – Михаил пристально вгляделся в ее лицо.

– Просто немного грустно.

– Э, милая моя, да тебе надо взбодриться. Смотри. – Миша показал пакетик с белый порошком. – Это кокаин. В медицине используется как обезболивающий препарат. Кроме того, говорят, поднимает тонус. Его вдыхают через трубочку, сделав вот такую дорожку. У нас на курсе все пробовали. Врач должен на себе испытать лекарство. Ну, я рискую! – Он разделил порошек на четыре дорожки и вдохнул одну из них, потом другую и передал стеклышко с оставшимся порошком Тасе. Она повторила операцию…

Ночью Тасю сильно рвало, утром она сказала:

– Пожалуйста, очень тебя прошу, не пробуй больше эту мерзость. Мне было так гадко. И вообще, мы же знаем, какая участь ждет кокаинистов. Это опасно, Миша.

– Один раз – не считается. Медицинский опыт – и все! А я сразу уснул, видел чудесные сны. Но совершенно не испытываю желания повторить опыт. – Он сел на кровать и поцеловал Тасину руку. – Прости, радость моя. Прости и забудь. У нас будет много детей, а вот кокаина – никогда!

Он не рассказал Тасе, какой ужас испытал на рассвете, когда она, измученная, наконец, уснула. Михаил вскочил в холодном поту, разрывая на груди рубашку. Огромный скользкий змий с огненными глазами обвил его жесткими кольцами, не давая вдохнуть. Свистел и шипел, стискивая шею… «Наркотическая галлюцинация… – понял он, с трудом освобождаясь от липкого страха. – Больше – никогда!»

В апреле молодые решили повенчаться. Если родители будут против, то без их благословения. Варвара Михайловна, исхудавшая, измученная сомнениями, не могла помешать сыну. «Безумная любовь до гроба – ошибка наивной молодости, – горько думала она. – И ничего изменить нельзя».

Родные прислали Тасе 100 рублей на свадебный туалет, но она наотрез отказалась и от фаты и от подвенечного платья. Деньги были незамедлительно потрачены на ужин с друзьями в модном ресторане.

Прибыв в Киев накануне венчания, мать Таси Евгения Викторовна осмотрела гардероб дочери и пришла в ужас. Где же свадебное платье? Спешно была приобретена нарядная блузка и белые туфли.

Но разве таким должно было быть это событие?

Конечно же в отношении свадебной церемонии тон задавал Миша. Во-первых, он не хотел устраивать празднество по поводу столь вымученной свадьбы, во-вторых, учитывал скромные средства своего семейства и, наконец, испытывал отвращение к показухе свадебных церемоний. Молодым преподнесли в качестве благословения образа Божьей Матери, заказали под руководством Варвары Михайловны именные обручальные кольца в лучшей ювелирной мастерской города. Перед свадьбой оба постились, причащались и исповедовались, старательно соблюдая требования церковного ритуала и пожелания Варвары Михайловны.

Венчание состоялось в церкви Николая Чудотворца 26 апреля 1913 года в присутствии родных жениха и невесты и самых близких друзей – Богдановых, Гдешинских. Варвара Михайловна все же разболелась – год нервотрепки истощил ее силы. Она мужественно поднялась с постели, чтобы проводить молодых к венцу. А в церкви присутствовать не смогла, да и к лучшему: Миша и Тася под венцом хохотали до колик. Общая торжественность и напряжение службы заразили Михаила смешинкой. Глянув на него – с прилизанными волосами и свечой в руке, давящегося едва сдерживаемым смехом, Тася удержаться не смогла – прыснула, зажав рот ладонью. И пошло! Чем сильнее старались брачующиеся сохранить подобающие моменту вдохновенные мины, тем больше одолевал смех.

Садясь после церемонии в специально нанятую карету, Михаил шепнул:

– Жена моя, ты заметила – опять май!

– Почти май. Пять дней недотянули, муж мой.

– Ерунда! Наш май будет всегда. – И он, завернув крахмальный манжет, показал на Тасину браслетку. – Талисман не подведет!

С тех пор в самые ответственные моменты Михаил надевал золотую Тасину браслетку с выгравированными на брелочке у замка буквами «ТН».

На лето молодые переехали в Бучу, а с сентября поселились у Ивана Павловича Воскресенского – врача, друга семьи, у которого как раз оказалась свободная комната, причем – с отдельным входом.

Став законным мужем Таси, Миша успокоился и не пропускал ни одного занятия. Каждый день ходил в новую общественную библиотеку на Крещатике у Купеческого сада, штудировал толстые медицинские фолианты. Тася сидела рядом, зачитываясь Гоголем, Салтыковым-Щедриным, Мопассаном. Дома ночами Михаил часто писал что-то при свече.

– Тебе это не интересно – слишком страшное, – отвечал он на ее расспросы и прятал листки. Тася видела надпись в начале первого листка, видимо, название. И вправду страшное – «Огненный змий».

28 июля 1914 года на солнечную площадь Боснийского городка Сараево выехал открытый черный паккард. Наследник Австро-Венгерского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд с супругой совершали дружественный визит. Из-под копыт лошадей взмывали в ясное небо стаи голубей, толпа граждан кричала «Ура!», размахивая букетиками цветов. Выстрел прозвучал почти неслышно. Кровью залило бело-золотой мундир убитого эрцгерцога. Австрия предъявила ультиматум Сербии, Россия – Германии, а вместе с ней Англия и Франция. События разворачивались с молниеносной быстротой, к концу августа в войну было втянуто восемь государств, а к концу года к ним присоединились Япония и Османская империя (Турция). «Так начинался не календарный, а настоящий двадцатый век», – писала Ахматова.

Тьма египетская

1

Михаил торжественно протянул жене полученный документ.

– «Диплом об утверждении М.А. Булгакова в степени лекаря с отличием со всеми правами и преимуществами, законами Российской Империи сей степени присвоенными», – торжественно прочла Тася. – Ой, мамочки! Серьезно-то как! Лекарь!

– Причем по детским болезням! Корь, свинка. Животики, микстурки!

Увы, в детскую клинику Михаилу так и не удалось попасть. Война диктовала иные требования. Выпускники медицинского отделения университета получили звание ратников ополчения второго разряда. Это означало, что начинающего специалиста необходимо использовать не на фронте, а в тылу, в земских больницах, откуда опытные врачи были отправлены в военно-полевые госпитали. Практика начиналась с сентября. На летние месяцы Михаил записался добровольцем в Красный Крест, он торопился быть полезным на фронте. Не слушая никаких возражений, Тася отправилась с мужем.

Добровольца Булгакова определили в Каменец-Подольский госпиталь, находившийся недалеко от передовой. Когда госпиталь переехал в Черновцы, поближе к самой линии фронта, раненые пошли потоком. Косяком шли ампутации. Решительный Михаил мгновенно переквалифицировался в хирурга. В «Записках юного врача» в рассказе «Полотенце с петухами» Булгаков опишет состояние начинающего врача, впервые ампутировавшего ногу едва живой девушке.

На самом деле первую ампутацию детский врач Булгаков произвел во фронтовом госпитале. Помогала ему Тася. Собрав все свое мужество, она двумя руками держала гангренозную ногу молодого парня, вытянувшегося на операционном столе. Мелкозубой ослепительной пилой Миша пилил круглую кость. Теряя сознание от вида кровавой раны с гроздями торзионных пинцетов, зажимавших пересеченные сосуды, от жуткого запаха гниющей плоти, она смотрела в окно, до половины забеленное краской. Июньское солнце угасало в листве отцветающей яблони, сквозящее между ветвей спокойное небо низко рассекали ласточки… «Пойдет дождь и смоет все… все. Будет как прежде – беспечный, нарядный, гуляющий Киев… И мы двое… А это – сон, дурной сон…» – заговаривала она себя.

– Крепче, крепче держи, черт! – крикнул Михаил.

Тася увидела его меловое, усеянное бисерным потом лицо и глаза, полные злого ожесточения. Дохнула нашатыря и со всех сил вцепилась в чужую, похолодевшую плоть.

… Осенью 1916 года М.А. Булгаков был вызван в Москву и оттуда послан в распоряжение смоленского губернатора. Из Смоленска получил направление в Никольскую земскую больницу, расположенную в степи, в тридцати с лишним километрах от уездного города Сычовка. Не детским врачом – общим специалистом, одним на весь уезд. А значит – и хирургом, и инфекционистом, и дантистом, и… что перечислять… полный кошмар. Двадцать пять лет и почти нулевой опыт.

Два года работы Булгакова земским врачом он опишет в блистательных «Записках юного врача».Текст почти целиком документальный. С одним важным исключением – доктор, приехавший после университета в захолустную больницу, пугающе одинок. Одинок не только как врач, вынужденный стать универсальным специалистом, но и как личность, как живой человек, пропадающий в убийственной стуже «тьмы египетской» – темной и нищей российской глубинки. Одиночество подчеркивает трагизм и остроту ситуаций. Один в поле воин – молодой доктор отчаянно сражается за человеческие жизни. В реальности рядом с Михаилом все это время была Тася. Не сожитель и наблюдатель – а помощник и спаситель.

2

Пропадая часами на приеме больных, делая самые отчаянные операции, Булгаков быстро набирался опыта. Слава молодого доктора росла. Уже в ноябре по накатанному санному пути к нему стали ездить на прием сто человек крестьян в день. Михаил едва успевал забежать домой, чтобы перехватить что-то, приготовленное Тасей. Частенько он и вовсе не успевал пообедать, принимая по 8–9 часов кряду. Кроме того, при больнице имелось стационарное отделение на тридцать человек, и часто приходилось оперировать. Уставал нечеловечески, это да. Возвращаясь из больницы в девять вечера, не хотел ни есть, ни пить. Ничего не хотел, кроме того, чтобы никто не приехал звать его ночью на роды. Но каждую неделю за доктором приезжали ночью по нескольку раз.

Темная влажность появилась у него в глазах, а над переносицей легла вертикальная складка. Ночью он видел в зыбком тумане неудачные операции, обнаженные ребра, а руки свои в человеческой крови, и просыпался липкий и прохладный, несмотря на жаркую печку-голландку.

– Все вьюги, да вьюги… Заносит меня! И все время один, один, – бормотал в полусне.

– Помощь пришлют, ты ж написал в Сычовку, что тут нужен второй врач. Потерпи. – Тася старалась придать голосу уверенность, хотя сама уже не верила, что жизнь в деревне образуется к лучшему.

Врача на подмогу Булгакову не прислали, решили – и так хорошо справляется. А беда была рядом.

Привезли девочку с дифтеритом. Михаил начал делать трахеотомию, фельдшеру вдруг сделалось дурно, он упал, не выпуская крючок, оттягивавший край раны. Инструмент перехватила сестра. Михаил, впервые делавший трахеотомию, выстоял, не отступил. Отсосал из горла больной дифтеритные пленки, спас девочку…

Вечером сказал Тасе:

– Мне, кажется, пленка в рот попала. Придется делать прививку.

– Тяжело будет. Лицо распухнет, зуд начнется страшный в руках и ногах – я-то знаю.

– Ерунда, ты перетерпела, а я и подавно.

После прививки все тело Михаила покрылось сыпью, страшные боли скручивали ноги. Он метался по кровати, скрипя зубами, наконец, простонал:

– Не могу терпеть больше. Зови Степаниду. Пусть морфию впрыснет.

После укола сразу успокоился и заснул. А вскоре, когда появилось какое-то новое недомогание – снова позвал Степаниду.

– Миш, не надо больше колоться, привыкнешь же, заболеешь, – робко заметила Тася после очередного укола.

– Дура! Ничего не привыкну! Я же совсем разбитый был, сломленный. Теперь состояние прекрасное, замечательное! Хочется работать, творить!

Он и в самом деле садился писать и работал в упоении. Что писал – жене ни слова.

– Миш, а что ты там сочиняешь? – решилась пробить стену молчания Тася.

– Тебе не понять. Литература – дело тонкое, – отмахнулся он.

– Что ж, я книжек не читала?

– Ну, уж если очень хочешь… Только это вообще – бред сумасшедшего. Ты после этого спать не будешь, кошмары замучают, – объяснил он, и в тоне мужа Тасе послышалась насмешка над ее необразованностью, бабьей глупостью. Мол, не твоего ума дела – варишь суп, и вари.

Период между впрыскиваниями становился все короче, доза больше.

Он кололся уже два раза в сутки, а убыль морфия в больничной аптеке пополнил, съездив в уезд. Мучительное ожидание нового впрыскивания все чаще приводило Михаила в бешенство. Жестокие ссоры с Тасей сменялись периодами зыбкого затишья.

Что бы не настораживать Степаниду, истратившую на уколы доктору чуть не весь больничный запас морфия, Тася стала делать стерильные растворы сама. Набирая шприц, проклинала себя за то, что опять не устояла, не смогла противостоять мужу. И каждый раз решала: «Этот укол последний. Пусть хоть убьет!»

– Я не буду больше приготовлять раствор. – Тася отвернулась к стене, спрятала голову под одеяло.

– Глупости, Тасенька. Что я, маленький, – что ли? Брошу, когда захочу. Ну, не спи же, прошу тебя! – тщетно пытался он повернуть ее к себе.

– Не буду! Ты погибнешь. – Она села, обхватив колени руками. – Никогда больше не буду.

– Да что я, морфинист, что ли?

– Да. Ты становишься морфинистом!

– Итак, ты не станешь?

– Нет.

– Хорошо. Иди и принеси шприц. – Он вытащил из-под подушки наган и навел его на Тасю. – Убью и не пожалею, – сказал тихо, внятно.

– Убивай! Мне жить больше незачем. Спасибо скажу! Убей меня, Мишенька! – Тася рванула на груди ночную сорочку, шагнула к нему, содрогаясь в истерике: – Убей же, трус!

Он отшвырнул браунинг, вскочил, ринулся в кабинет. Набрал шприц, чуть не разбил его, отшвырнул и сам задрожал, всхлипывая страшно, судорожно. Тихо подошла Тася, взяла шприц, ампулы и, заливаясь слезами, приготовила инъекцию. Михаил обнажил худое, в отметинах уколов, предплечье.

– Себя проклинаю, что поддалась твоим уговорам. Плохо все это кончится. – Она с отчаянием вонзила иглу под бледную кожу. Михаил обмяк, вздохнул с облегчением.

– Умница, умница… верная жена моя. Друг мой, друг. Справлюсь, когда в самом деле почувствую опасность.

Он закрыл глаза, через некоторое время тихо сказал: – Слыхала, говорят, Николая Второго свергли…

3

Революцию 1917 года в Никольском проморгали. Вроде были какие-то слухи о бунте в городах, но мужики ничего не поняли. В сущности, все оставалось по-прежнему. Лишь раз, съездив в Москву на консультацию к дядьке-врачу, Михаил видел поразившие его картины бунта: зверств, разрухи, нищеты. Но где она – Москва? Где бунг? Здесь своя жизнь, вековая, беспросветная тьма.

– Миш, – с надеждой посмотрела на него Тася, – у меня уже три месяца, поди. Что будем делать-то?

– Как – что? – Он пожал плечами. – Разве сама не понимаешь? Какой ребенок может получиться у морфиниста?

Тяжело больным он тогда еще не был, но издевка, прозвучавшая в его вопросе, отрезвила Тасю. Надежды нет и не будет. Просто надо понять, что есть жизнь ушедшая – в ней бодрая, здоровая молодость, благополучие, любовь, мечты и планы… И есть то, что есть – глушь, полная неопределенность и больной муж. А от любви не осталось и капелюшечки.

Спокойно и отстраненно, как надоевшей больной, Михаил объявил Тасе, что рано утром сделает операцию сам.

В тот момент никто из них двоих не знал, что решалась судьба обоих: у Булгакова никогда не будет детей. Останется бездетной Тася и вторая жена писателя. У Елены Николаевны Булгаковой – третьей жены, будут расти сыновья от первого брака с Шиловским. Но родить от второго мужа она не могла – тяжело болевший Булгаков уже был не способен иметь детей.

Чернота сгущалась. Доза морфия увеличилась. Вид Михаила был ужасен: бледен восковой бледностью, худ до истощения. На предплечьях и бедрах непрекращающиеся нарывы. Они появились на месте тех уколов, которые он делал сам: в неудержимой поспешности не следил за стерильностью раствора, не кипятил шприц.

Позже, в рассказе «Морфий» Булгаков подробно проанализирует этап за этапом весь кошмар овладевшей им болезни. Сделает это якобы от лица другого, покончившего самоубийством, земского врача – доктора Бомгарда. Бомгард одинок, его единственный друг – медсестра Анна пытается предотвратить катастрофу, но не может устоять перед мучениями любимого ею человека. Легко догадаться, что речь идет о Тасе. Но в историю вымышленного одинокого Бомгарда не вошли жестокие эпизоды семейной трагедии – история гибели любви и надежд.

…И не было выхода из этого тупика. В больнице стали догадываться о болезни доктора. Перевод Булгакова в больницу уездного города Вязьмы оказался очень кстати.

Казалось бы, произошел спасительный для него перелом: вполне приличная больница, врачи-специалисты, электричество, чистота. Только душевного подъема от прибытия в Вязьму хватило ненадолго. Михаил изо всех сил старался сократить дозы морфия, но неизбежно срывался, выплескивая на Тасю вспыхивающее от нехватки наркотика бешенство.

Они жили при больнице, расположившись в двух комнатах – столовой и спальне.

Едва проснувшись, Тася слышала голос мужа, с трудом сдерживающего истерику:

– Морфий кончился. Иди, ищи аптеку.

– Так ведь уже нигде не дают. Меня запомнили, – пыталась сопротивляться Тася.

– Печать есть – отказать не могут.

И Тася бродила по окраинам городка в поисках маленьких аптек, в которых она еще не примелькалась с постоянным заказом большой дозы морфия. Зачастую Михаил, измученный нетерпением, плелся за ней в тусклой ноябрьской мути. Он ждал ее на улице у дверей и жадно накидывался на добычу. Страшный, жалкий, дрожащий, как уличный попрошайка – лицо исхудавшее до крайности, волосы слежались липкими прядями, в ввалившихся глазах искра безумия.