Текст книги "Москва Булгаковская"

Автор книги: Людмила Бояджиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Последний приют

Брак с Е.С. Шиловской. Переезд в пристройку писательского дома по улице Фурманова в дом № 3 (до 1926 г. – Нащокинский переулок). Уход из МХАТа, работа в Большом театре. «Театральный роман», пьесы «Пушкин. Последние дни», «Мольер», «Батуми», «Мастер и Маргарита». Болезнь, последний приют

1

14 октября 1932 года Елена Сергеевна и Михаил Афанасьевич стали супругами. Поездка в Ленинград по деловым вопросам превратилась в счастливое свадебное путешествие. В этом же году Правительство отдало приказ МХАТу о восстановлении «Турбиных». Но Михаила Афанасьевича это событие не порадовало. Поздно. «Французы говорят, что нам часто дают штаны, когда уже нет задницы», – усмехнулся он. Булгаков ждал другого – спасения остальных пьес.

Два года понадобилось, чтобы Булгаковы смогли купить, наконец, небольшую квартиру в пристройке писательского дома в Нащокинском переулке,дом № 3. По всей крыше сделали добавочный, не слишком добротный этаж, объединенный общим балконом и общими строительными неполадками. В надстройке жили: К.А. Тренев, В.Б. Шкловский, В.Н. Билль-Белоцерковский. Здесь в 1933 году был первый раз арестован О.Э. Мандельштам, о чем рассказала в своих записках А.А. Ахматова. Дом был снесен в 1974 год)', несмотря на протесты литературной общественности и интеллигенции.

В феврале 1934 года они все же переехали в свой «дом»! С собственным постоянно текущим туалетом и ванной. Правда, вместо 60 кв. метров в трех комнатах Булгакова оказалось всего 47.

Лена с Михаилом и младшим сыном Сережей перебрались в новую квартиру. А старший сын Женя остался у отца, но часто приходил к ним и очень привязался к Булгакову.

Шиловский оказался человеком чести, истинным русским офицером. Любя Елену, он отпустил ее, но Булгакова не простил. Однако жене и сыну помогал неукоснительно. Он мог легко убрать Булгакова, оклеветав его политически. Он был номенклатура, а Булгаков – почти диссидент. Но к таким, бытовавшим в то время приемам Шиловский относился с брезгливостью. Он не мог уничтожать соперника «силовым методом» еще и потому, что Булгаков был беззащитен. Шиловский никогда больше не виделся с Булгаковым.

В самом деле, столь внезапно и вроде бы совершенно беспричинно вспыхнувший пожар взаимного чувства оказался редчайшего и наивысшего свойства. Избалованная благополучием номенклатурной среды, Елена Сергеевна отреклась от былых привилегий легко и радостно. А радость, и сила, и убежденность в уникальности своей женской судьбы пришли от того, что подруга Мастера мгновенно и полно разделила с ним его долю, его убеждение, его символ веры.

Много лет спустя Елена Сергеевна напишет: «Откуда были эти мысли? И чувства? Теперь я понимаю, почему у меня была тогда такая смелость, такая решительность, что я порвала всю эту налаженную, внешне такую беспечную, счастливую жизнь и ушла к Михаилу Афанасьевичу на бедность, на риск, на неизвестность».

– Москва в грязи и все больше в огнях – в ней странным образом уживаются два явления: наслаждение жизнью и полнейшая гангрена. В центре Москвы, начиная с Лубянки, Водоканал сверлит почву для испытания метрополитена. Это жизнь, но метрополитен не будет построен, потому что для него нет никаких денег. Это гангрена. Разрабатывают план уличного движения. Это жизнь. Но уличного движения нет, потому что не хватает трамваев, – 6 автобусов на всю Москву. Квартиры, семьи, ученые, работа, комфорт и польза – все это в гангрене. Ничего не двигается с места. Все съела советская канцелярская адова пасть. Каждый шаг, каждое движение советского гражданина – это пытка, отнимающая часы, дни, а иногда месяцы. Магазины открыты. Это жизнь, но они прогорают, и это гангрена. Во всем так. Литература ужасна… Извини, Лена, бубню и бубню занудную чушь. А надо-то всего два слова: я счастлив.

С балкона пристройки открывался вид на московские крыши, ветерок приносил запах асфальта, тополиных почек, жарившейся у соседей Габриловичей картошки. Они вдвоем, и на балконном парапете лежат две неразлучные руки.

– Я был один, против меня был весь мир. Теперь мы вдвоем, и мне ничего не страшно. Ничего не страшно, – повторил он, удивившись полной правдивости своего утверждения: страха не было. – Вот хоть пройтись по парапету попроси – не дрогну.

– Я попрошу другое. – Елена заглянула в глаза мужа, вмиг насторожившиеся. – Тот револьвер… Давай выбросим его вместе.

– Я уже сделал это – забросил в пруд у Новодевичьего монастыря. Утопил горе… Очень люблю это место – особенно в мае.

– А я люблю все, что любишь ты. И знаешь почему? Ты удивительный, и ты всегда прав.

У Елены Сергеевны не было ни малейших сомнений в правоте мужа, в исключительности его человеческих и творческих достоинств.

«Мне выпало на долю невероятное, непонятное счастье – встретить Мишу. Гениального, потрясающего писателя, изумительного человека» – так напишет она, когда его уже не будет на свете.

Пусть их обиталище не было столь удобным и шикарным, как дом Шиловских, Елена Сергеевна сумела сделать все, чтобы превратить плохонькую чердачную квартиру в уютный дом, и атмосферу в нем устроить радостную, насыщенную светом любви и взаимопонимания.

Внешний и внутренний облик жизни Булгакова переменился – это замечали все, приходящие к ним. В квартире чинно и красиво, синий кабинет Мастера, уютная комната Сережи, гостиная, в которой всегда ждали друзей. Хозяйке – по-прежнему элегантной, изящно причесанной, помогала домработница.

Они оба были счастливы. Любопытно: в трехкомнатной квартире на Большой Пироговской в прошлом, в годы его брака с Любовью Евгеньевной, у Любови Евгеньевны была отдельная небольшая комнатка. В трехкомнатной квартире в Нащокинском у Елены Сергеевны отдельной комнаты не было: Елена Сергеевна была всюду. В единственной просторной – столовой-гостиной, где вскоре появился рояль, оттеснив к стене обеденный овальный стол и в угол – рабочий столик-бюро Елены Сергеевны (почему-то называвшийся «Психеей»), Из столовой налево – маленькая комната Сережи, тоже, разумеется, царство Елены Сергеевны. А направо из той же столовой – дверь в кабинет, служивший одновременно супружеской спальней. («Что касается кабинета, то ну его в болото! Ни к чему все эти кабинеты», – писал Булгаков Попову.)

В этой комнате у окна – старый письменный стол, а вскоре его заменило прекрасное «александровское» бюро, любовно купленное Еленой Сергеевной на какой-то дворцовой распродаже. Теперь Булгаков обыкновенно работал за массивной откидной доской бюро. У глухой торцовой стены этой вытянутой к окну комнаты располагалась тахта-постель. Лежа на этой тахте, больной Булгаков диктовал Елене Сергеевне. Здесь, умирая, шептал ей последние слова любви: «Королевушка моя, моя царица, звезда моя, сиявшая мне всегда в моей земной жизни…» Здесь ей потом снился…

2

Елена со всей искренностью хотела расположить к себе тех немногих друзей Михаила, которые остались от прежней жизни. И они пошли навстречу, появилось множество новых замечательных знакомых – Булгаковы притягивали талантливых людей. Михаил изменился, нервная возбужденность и желчность исчезли, вернулось желание играть, превращать будни в праздник. Можно было подумать, что его жизнь круто изменилась, исчезли горести и угрозы.

Увы, положение писателя оставалось критическим. Но появился дом, и этот дом жил его тревогами и надеждами. Появился дом, где он чувствовал себя не гонимым изгоем, а талантливым писателем, не имеющим права сомневаться в своем назначении. Булгаков – писатель. И это его дело на земле, не зависящее ни от одной власть имущей марионетки, ни от капризов чиновников, ни от зависти «коллег».

Это преображение свершила Любовь – та, что неизменная и вечная. Вопреки враждебной действительности, вопреки любым обстоятельствам. «Счастье начинается с повседневности. Славьте очаг!» – это наставление часто повторяется в письмах Булгакова этого периода.

Дом их, словно назло всем вражеским стихиям, сиял счастьем и довольством. А были одни лишь долги при самом туманном будущем.

Вокруг его дома штормило. Но все равно это был радостный, веселый дом.

Михаил Афанасьевич жил и работал, несмотря ни на что. Творческая энергия не покидала его – ведь рядом была Елена, а в ящике стола хранился Главный роман, о котором все помыслы, все тревоги.

Михаил держался изо всех сил – много работал, постоянно возвращался к Главному роману, но Елена Сергеевна видела, что его нервы требуют серьезного внимания, а он сам нуждается в отдыхе. И она отважно взялась вести непростые дела мужа. Во-первых, писать дневник. После конфискации дневника в 1926 году Михаил отказался от ежедневных записей, теперь обязанность бытописателя перешла к Елене. При насыщенной событиями жизни это было вовсе непростым делом. И во-вторых, в соответствии с полученной доверенностью, она вела все дела мужа – от заключения договоров до получения гонораров. Казалось бы – пустяки. Но в архивах Булгакова были обнаружены кипы договоров – с киностудиями, театрами, издательствами, которые так и не реализовались после длительных обсуждений и препирательств в разных инстанциях. И хуже того – были погребены уже начатые или почти завершенные произведения. Только теперь стало понятно, сколько интересных замыслов Булгакова погибло по вине трусливых чиновников, закосневшей бюрократии. Да и то, что удавалось в конце концов «пробить», выходило к зрителю в сильно измененном виде. От первоначальных задумок смелого, неординарного и уж вовсе не стандартно идеологизированного писателя оставалось немногое.

Как-то в октябре 1934 года Михаил сказал жене:

– Решился писать пьесу о Пушкине. – Помолчал, а потом добавил: – Конечно, без Пушкина.

Договор на постановку Булгаков заключил с театром Вахтангова и Красным театром в Ленинграде.

Одновременно Булгаков работал над комедией «Иван Васильевич», в которой фантастически переплеталась сатирически поданная современность и эпоха Ивана Грозного. Эта пьеса была отдана Камерному театру, хотя писалась для театра Сатиры.

Мхатовцы обиделись:

– Почему же эту комедию вы не отдали нам? Это же плевок Художественному театру.

– Да вы что, коллекционируете мои пьесы? У вас лежат «Бег», «Мольер», «Война и мир». «Мольера» репетируете четвертый год. Теперь хотите новую комедию сгноить в портфеле?

Конфликт с МХАТом назревал все сильнее. Точку в этой печальной истории поставила история с «Мольером».

Пьесу репетировали уже четыре года.

Наконец, в 1936 году состоялся просмотр. Зал был нашпигован знатными лицами и представителями московской интеллигенции. Успех был огромный, занавес поднимался чуть не 20 раз, на поклон выходил вызываемый овациями автор.

На следующий день посыпались уничижительные отзывы и появилась статья в «Правде» «Внешний блеск и фальшивое содержание».

– Это значит – конец «Мольеру» и «Ивану Васильевич)». – Михаил передал газету жене.

Елена Сергеевна отбросила листы:

– Участь твоя мне ясна – ты будешь одинок и затравлен до конца дней. Нет, не одинок. Мы будем вдвоем. И все переживем вместе.

После шестого представления спектакль сняли.

«Это кладбище моих пьес. После гибели «Мольера» стало совсем уж невыносимо!» – сказал Булгаков, подавая заявление об уходе из театра.

П.А. Марков сформулировал отношения Булгакова с МХАТом так: «Это была дружба страстная, сильная, часто мучительная, но абсолютно неразрывная, порой доходившая – как в постановке Мольера – до трагического взаимонепонимания».

Многие актеры оставались близкими друзьями Булгакова до последнего дня, но случались и обиды – спасал юмор. Если бы не прирожденный склад ума сатирика, он попал бы в Кащенко, как его Мастер. Ум провидца и смех «человека со стороны», зрителя этой «человеческой комедии» – вот что не дало Булгакову сойти с ума или броситься вниз головой с моста.

Обидно, выть хочется, а он пишет другу:

«Сегодня у меня праздник. Ровно 10 лет назад совершилась премьера «Турбиных». Сижу у чернильницы и жду, что откроется дверь и появится делегация от Станиславского и Немировича с адресом и ценными подношениями. В адресе будут указаны все мои искалеченные и погубленные пьесы и приведен список всех радостей, которые они мне доставили за 10 лет в проезде Художественного театра. Ценное же подношение будет выражено в кастрюле какого-нибудь благородного металла (например, меди), наполненной той самой кровью, которую они выпили из меня за 10 лет».

3

Вдруг на столе Булгакова появилась пайка.

– Написал вещицу – так, для себя. Донос. Припомнил байки, которые я постоянно рассказывал про мхатовцев. Да, все припомнил.

– «Записки мертвеца». – Елена Сергеевна открыла папку, посмотрела на листы – строки летели вольно, почти без правки и перечеркиваний.

– Наша с МХАТом история любви. Правда, это только первая часть.

– Дашь им читать?

– Боюсь, кое-кто может обидеться. Хотя, с юмором у этих ребят в основном все в порядке.

Пригласили китов МХАТа. Булгаков начал чтение. Как только слушатели поняли, что это история постановки «Турбиных», стали слушать внимательно, потом хохотали, узнавая описанных персонажей. Хохот не умолкал. Лишь в сцене репетиции с велосипедом, в которой так точно и язвительно автор прошелся по самому священному – основам системы Станиславского, приглашенные притихли. Описание носило характер рискованной насмешки.

Но было понятно, что за безумно смешной пародией скрывается настоящая боль.

Качалов виновато опустил голову:

– Самое страшное, что это наш театр – и это правда, правда!

В «Театральном романе» (Так стали называться «Записки мертвеца») запечатлена история взаимоотношений Булгакова с театром, какой виделась она измученному автору пьесы «Черный снег» Максудову. Бесконечные мытарства с инстанциями, доделками и переделками текста, атмосфера завистничества, общей несуразицы – все ведет к печальному финалу – безысходности, невозможности взаимопонимания. Пьеса не поставлена. Роман не дописан. Максудов едет в Киев и бросается с моста.

Булгаков переходит в Большой театр на должность редактора либретто.

«Он будет одинок и затравлен до конца дней» – это Елена Сергеевна определила точно. Но знала она с полной уверенностью и то, что время все расставит на свои места и огромная фигура Булгакова-писателя откроется во всем своем величии. Этому она поклялась посвятить свою жизнь. Именно жена была первым, самым внимательным и чутким читателем едва вышедших из-под пера Михаила страниц. И знала – эти строки дорогого стоят: признания потомков, доброй памяти в веках. Только вот до смерти быть ему изгоем, загнанным зверем-чужаком.

Нервная система Булгакова требовала починки, был найден специалист по гипнозу, взявшийся избавить Михаила от фобий – угнетавших его страхов. После сеансов стало легче – прошли головные боли, бессонница, но выходить из дома один он по-прежнему опасался. Силы давала любимая работа.

Булгаков заключил договор на книгу о Мольере в серии «Жизнь замечательных людей» и работал над биографией Мольера со всей основательностью.

Рукопись «Мольера» прочитал Горький и вынес вердикт: «Что и говорить, конечно, талантливо, но если мы будем печатать такие книги, нам попадет».

– Вот у вас рассказ о Мольере ведется от лица некоего рассказчика. Признаться, в его комментариях часто слышится голос самого товарища Булгакова, а мнение товарища Булгакова не всегда совпадает с тем, что хочет узнать о великом французском драматурге советский читатель, – сказали Булгакову в издательстве. – Вам нужно избавиться от этого приема, убрать рассказчика, приблизить повествование к подлинной истории, и тогда…

Михаил Афанасьевич лишь рассмеялся:

– Вы сами понимаете, что, написав свою книгу налицо, я уже никак не могу переписать ее наизнанку. Помилуйте!

Еще одна невостребованная рукопись. Эта великолепная книга вышла в серии ЖЗЛ лишь через 20 лет ценой невероятных усилий Елены Сергеевны.

4

После сеансов гипноза состояние нервов Булгакова настолько улучшилось, что он нашел в себе силы надеть парадный черный костюм и выбраться с женой на прием в Американское посольство.И как оказалось – не зря. Бал сатаны, на который попала Маргарита в романе «Мастер и Маргарита», многое почерпнул отсюда – от этого впечатляюще бредового роскошества.

Булгаков в черном костюме под руку с женой, чудесно выглядевшей в иссиня-черном платье с бледными розами, попал в изысканное общество.

У американцев собрался полный бомонд: самые именитые деятели культуры, видные политики – все при параде, с разряженными в пух и прах супругами.

В зале с колонами происходили танцы в сопровождении хора и оркестра, расположенного на балконе. Со всех сторон танцующих освещали мерцающие разноцветные прожектора. За едва заметной сеткой порхала масса экзотических птиц. Но Михаил не сводил глаз с дирижера.

– Леля, вот это класс!

– Маэстро выписан из Стокгольма. Виртуоз.

– Да ты смотри на его фрак: полы-то до самого полу и взлетают, как крылья ворона. Хочу такой фрак.

Столы для ужина были накрыты в специально пристроенной для этого бала зале. По углам в сетчатых загонах сидели козлята и медвежата. По стенам были развешаны клетки с петухами. И все мерцало свечами. Часа в три заиграли гармоники, запели петухи, и сверху на гостей посыпался дождь роз и тюльпанов, доставленных из Голландии. Елена Сергеевна вернулась домой с огромным букетом тюльпанов.

– Чертовский размах у этих американцев!

– Анафемский! – И Михаил Афанасьевич внес изменения в эпизод бала у сатаны.

Оперу Булгаков любил с детства, работа в Большом театредоставляла ему удовольствие. Да и зрителям доставила бы тоже, кабы не постоянная беда – самые интересные планы и задумки Булгакова остаются нереализованными после длительных хлопот и нервотрепки. Он зажигался идеями, увлекал лучших композиторов, он вдохновенно работал, но большей частью – впустую. Замыслы либретто, инсценировки, сценарии, восторги знаменитых людей растворялись как фантомы в туманном мерцании манежного иллюзиона, оставляя лишь очередную царапину на изболевшихся нервах.

Иногда, облачившись в черный костюм и прицепив бабочку, Булгаков ходил на самый старый, чуть ли не дореволюционный спектакль – «Аиду». Говорил, что находит своеобразную поэзию именно в этой обветшалости.

Но что бы ни делал Булгаков, его писательское воображение, его мысли были заняты самым главным делом – последним романом, который долго носил название «Консультант с копытом».

5

В халате и шлепанцах Булгаков расхаживает между столом и тахтой в своем синем кабинете. В его руках тяжелый альбом, лицо бедолаги, схватившегося за гадюку. И этот человек напевает на мотив из «Фауста»: «Он рецензент… убей его, убей!..»

– Миша, ты обещал сегодня после работы полежать. Тебе доктор велел.

– А развлечения? Я сам доктор и знаю, что лучшее лекарство – хороший смех! – Он нарочито клоунски расхохотался. – Столько лет я собирал, читал, вклеивал. А люди писали, печатали! И что мы видим? «Вылазка классового врага», «упадничество и порнография» – это о «Зойкиной квартире»! И еще 296 мерзких, глупых отзывов на мои работы, выдающие все грехи человеческие: трусость, зависть, карьеризм, жадность и прочее… И вот – обрати внимание – всего три положительных! Да воздастся этим храбрым, добрым людям на небесах. Защищая меня, они совершали подвиг.

– Мишенька, прекрати эту пытку.

– Я аккумулирую в себе ненависть и веру в возмездие.

Он встал в позу и поднял руку:

– Я – проклинаемый на всех соборах, верую, что по закону справедливости, равнозначному в своей объективности физическому закону сохранения энергии, все эти отзывы со временем обретут иной знак: плюс и минус поменяются местами, и энергия отрицания для современников обратится в энергию утверждения для людей будущего… О-о-о… – Закусив губу, он схватился за левый бок.

– Пожалуйста, завершим представление. Я потрясена, я полностью верю во все сказанное. – Елена Сергеевна уложила мужа на тахту и накрыла пледом. – Тебе бы вздремнуть, а?

– Мне бы поработать. Я не могу оставить все на суд каких-то там неведомых потомков. Я расправлюсь с ними сейчас. В моем Главном романе будет навек запечатлен собирательный образ критика Латунского, скрестившего в своем имени О. Литовского и А. Орлинского. И ты – ты, моя Маргарита, отомстишь за меня. Сегодня прочел своим мхатовцам окончательный вариант романа… Обмерли.

– Знаю, знаю… Ох, Миша…

Елена забрала злополучный альбом и прикрыла двери в кабинет.

Как нарочно – звонок. Ольга пришла – шляпа в дожде и лицо перевернутое.

– Привет! Все у вас тут в порядке? – Она поспешила снять ворсистый жакет и поставить в угол мокрый зонтик. С момента развала семьи Шиловских она жила отдельно. – Где Михаил?

– Тсс! Отдыхает. – Елена Сергеевна проводила сестру в спальню и присела на пуфик у зеркала. – Садись на кровать, лучше приляг. Вижу: устала.

– И устала и расстроена до чертиков. Из-за твоего гения. Ты же знаешь, как я люблю Мишу! Господи, когда он сделает что-то такое, что будет принято всеми! Да не ордена и Госпремии я для него хочу – покоя! Ведь сплошные нападки и издевательства.

– Ах, Оля, это не жизнь! Это мука! Что ни начнем – все не выходит, все навлекает новые неприятности. И это… – Елена Сергеевна бросила альбом на коврик. – Это обвинительные документы травившим его негодяям. Представь: около трехсот отзывов и рецензий, из них только три положительных. Только три! Какое сердце может это выдержать, какие нервы?

– А тут еще… Ой, я так перенервничала… Михаил читал, как всегда, впечатляюще. Были оба Файко, Марков, Виленкин. Последние главы слушали почему-то закоченев. Все их испугало. В коридоре меня уверяли, что ни в коем случае никому показывать роман нельзя. Могут быть ужасные последствия. Ужасные! – Ольга сделала страшные глаза, но Елену Сергеевну и без того лихорадило. Она зябко закуталась в шаль.

– Здесь у нас всегда сквозняки…Что… Что ты сказала… Никуда не подавать? Господи, он носится с этой книгой 10 лет, а может, всю жизнь. Это его Фауст, его завещание, его лебединая песня… И это – гениально!

– Лена, я понимаю – у вас любовь. Но надо же отдавать себе отчет в происходящем! Этот его роман не что иное, как бессильное злопыхательство больного человека. Я ж своими руками под его диктовку перепечатала весь текст. И представь: ни разу не улыбнулась. – Ольга нервно закурила.

– Не может быть. Ты просто сейчас сердишься.

– Леля, все значительно серьезней, чем мое настроение или мой личный вкус. Послушай доброго совета – уговори его не читать пока нигде. Пусть как бы дописывает. А там… Там будет видно.

– Ольга! – Елена Сергеевна запнулась от растерянности. – Ты…Ты просто ничего не поняла!

– Поняла. И учти, если заварится каша – я здесь ни при чем.

Эту книгу Булгаков читал уже много раз по главам, по мере написания. Родившийся текст словно требовал немедленного слушателя, автор нуждался в реакции близких по духу людей. Уж очень странно рос этот текст – прямо из тайников души и обрастал всем, что оказалось в прожитой жизни самым главным.

Он создал мир, без которого наш нынешний, реальный оказался бы другим – беднее, трусливее, безнадежней. Жизнь в немоте, в ожидании, в неверии, в возмездии – все вложил измученный писатель в своего мастера. А главное – свою жажду высшего заступничества. Явление Воланда в его судьбе и судьбах уничтоженной переворотом интеллигенции было желанным чудом.

Он натравил свою нечистую силу на ОГПУ, сделав Воланда как бы единомышленником Иешуа Га-Ноцри. И небо, и преисподняя сошлись в отмщении за поруганную интеллигенцию. Но все, что могли сделать Воланд и Иешуа, – это убить Мастера и Маргариту и дать им убежище в Вечном покое. На этом свете властвовал Черный властелин, и ни Воланд, ни Иешуа ничего сделать с ним не могли.

Первые главы романа, носившего тогда название «Великий канцлер», были прочитаны десять лет назад на квартире Поповав обстановке большой секретности. Немногочисленные слушатели – Попов с женою и Ермолинский – дали по просьбе автора торжественную клятву о неразглашении услышанного. Горели свечи, лицо читавшего было мучительно похоже на Того, распятого на кресте. Местами он переходил почти на шепот. Атмосфера причастности к великому таинству объединила притихших людей, запомнивших на всю жизнь слова, которыми начинался вставной роман: «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой…»

Новый Булгаков открылся перед ними.

Михаил возвращался вдвоем с Ермолинским по пустынным арбатским переулкам. Он искоса взглянул на спутника:

– Ну?

– Гениально! – выпалил Сергей со всей непосредственностью.

– Ну, брат, ты решительный критик! – захохотал Булгаков, и его лицо раскраснелось то ли от мороза, то ли от возбуждения. Низко и тускло желтели уличные фонари в морозной мороси, зеркальной чернотой мерцали темные окна, и над всем этим – над крышами, трубами, людскими судьбами – в серебристом сиянии ночи плыли кресты на синих в золотых звездах маковках церкви.

– Побожись! – серьезно потребовал Михаил.

– Клянусь – это совершенно невероятно!

И тут, схватив Сергея за руку, Михаил стал выплясывать нечто невообразимое.

На сверкающем тонким серебром булыжнике кривенького переулка две черные фигуры выламывали «Камаринского», бросая паучьи тени на стены спящих домов.

После, когда Булгаков назвал свой роман «Консультант с копытом», Сергей дал другу важный совет:

– Консультант со сдвоенным пальцем в виде копыта… это уж слишком. Все знают, что у вождя непорядок с пальцами ноги. Непременно найдутся любители отыскивать прототипы, тыкать пальцем. Боюсь, тебе будет трудно отвертеться… Если, допустим, зайдет беседа на Лубянке.

– Эх, Лубянка меня и так достанет. А копыто уберем. В самом деле – глупо даже как-то. Вроде намека.

В 1930 году, в момент душевного кризиса, Булгаков хотел уничтожить написанные главы и уже порвал листы. В 1931 году Булгаков вновь обратился к роману. Работа над второй редакцией проходила вплоть до 6 июля 1936 года, когда была завершена последняя, 37-я глава второй редакции. Булгаков еще не остановился на каком-то одном названии для своего произведения. В качестве вариантов он в процессе работы испробовал «Великий канцлер», «Сатана», «Вот и я», «Шляпа с пером», «Черный богослов», «Он появился», «Подкова иностранца», «Пришествие». Кроме того, писатель вписал подзаголовок: «Фантастический роман», пытаясь более точно указать жанр произведения.

Во второй редакции текст романа был уже довольно близок к опубликованному. Уже в наброске 1931 года в роман вошла Маргарита вместе со своим безымянным спутником, именуемым в дальнейшем Фаустом (это имя встречается лишь в набросках планов) и поэтом, а так же, как и в окончательном тексте, Мастером. Хотя Воланд здесь занимал доминирующее положение в действии и композиции романа, роль Маргариты и ее возлюбленного была значительной.

В октябре 1934 года вторая редакция вчерне была завершена. Мастер играл в романе все более заметную роль, в частности, он заменил Воланда в сцене у постели Ивана в психиатрической лечебнице. 6 июля 1936 года была записана последняя, заключительная глава второй редакции, 37-я по общему счету – «Последний полет».

Это уже был роман «Мастер и Маргарита» – рядом была Елена и лирическая линия, а также тема мести обрели реальное очертание. Но главы вставного романа отпечатались в памяти намертво и явились на страницы нового варианта почти в первозданном виде.

Булгаков писал веселый роман. Хотя веселье в нем смешивалось с грустью. И все же Булгаков, смеясь, расставался со своим прошлым.

И, может быть, с жизнью.

Как ни страшна эта аналогия, но роман Булгакова и смерть Булгакова стоят рядом. «Мастер и Маргарита» – фантастический роман, пронизанный юмором. Но это и роман о смерти. Страницы его дописывались слабеющей рукой. И заплачено за него было не часами вдохновения, а жизнью автора.

«Последний роман» стал евангелием советской интеллигенции. Сатира, трагедия, сага, фэнтези, эпос, сияние Небытия и последний приговор Бытию. Оправдание и искупление всех совершенных и не совершенных ошибок. Вдохновенная ненависть, разносящая эпоху и державу под гогот игривых чертяк и корчи общегосударственного идиотизма.

– Миша, ты продолжаешь дописывать и совершенствовать роман. Но, по существу, он завершен. – Елена Сергеевна медлила с самым больным вопросом. И, наконец, спросила: – Что будем делать дальше?

Михаил подержал на ладонях увесистый фолиант.

– Вот он – весь тут – 327 страниц машинописного текста!.. Ты спрашиваешь, что делать? Не знаю. Вероятно, ты уложишь роман в бюро или шкаф, где лежат убогие мои пьесы, и иногда будешь вспоминать о нем. Суд свой над этой вещью я уже совершил, и если мне удастся еще приподнять конец, я буду рад, что книга закончена и достойна того, чтобы быть уложенной во тьму. Меня интересует твой суд, а буду ли я знать суд читателей, – никому не известно. Впрочем, мы не знаем нашего будущего.

6

В советской литературе было много писателей, в судьбе которых Сталин сыграл ту или иную роль. Фадеев и Шолохов, Ахматова и Мандельштам, Платонов и Пастернак. Но случай с Булгаковым особый.

Появившись уже на первых спектаклях «Турбиных», его тень в ложах незримо сопровождала спектакль на всем пути. Посчитали, что Сталин смотрел «Турбиных» не менее 15 раз, 8 раз был на «Зойкиной квартире». Артисту Хмелеву, игравшему Алексея Турбина, говорил: «Хорошо играете Алексея. Мне даже снятся ваши усики, забыть не могу». И в другом разговоре делал сравнение с Эрдманом: «Вот Булгаков! Тог здорово берет! Против шерсти берет!»

Довольно резко расправляясь с литераторами, Сталин выступал как бы покровителем, тайным меценатом Булгакова. Забитому, полуголодному писателю звонок Сталина сохранил жизнь, об этом благодеянии заговорили.

Мучая писателя, он как бы ждал, что он сломается, сдастся, станет «своим».

Приручение шло трудно. И все же – это случилось: Булгаков решил написать пьесу о Сталине.

Вполне возможно, что мысль о пьесе могла появиться у Булгакова после оперы «Иван Сусанин», которая шла в Большом театре с новым патриотическим эпилогом.

Перед эпилогом правительство перешло из боковой ложи в центральную – бывшую царскую. Публика взорвалась аплодисментами, перешедшими к моменту появления Минина и Пожарского в овацию. Овации приняли громовой характер, причем правительство аплодировало сцене, сцена – в адрес правительства, а публика буйствовала в общем апофеозе. Многие вставали ногами на кресла, какая-то старушка, увидев Сталина, стала креститься и приговаривать: «Вот увидела все-таки!»

Прочитав об этом в газете, Булгаков усмехнулся:

– Нового Бога нашли! А ведь это истинное преклонение…

– Ты сам столько раз убеждал меня в том, что Сталина любит народ. Хотя он и тиран.