Текст книги "Неоконченный роман одной студентки (другой перевод)"

Автор книги: Любен Дилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Потом он, пятясь, отступил на несколько шагов и прищурил перепуганные и в то же время очарованные глаза.

– Сделай шаг вперед, богиня, так, спусти одну ногу с подиума, как ступаешь вниз с берега в море, понимаешь?

Циана пошатнулась.

– Но если ты думаешь, что я долго так выдержу…

– Я сейчас, минуточку!

Рука его задвигалась над плиткой. Время от времени он быстро окунал кисточку в густые красные чернила. По вискам его стекали струйки пота. С профессиональной жадностью глаза его поглощали дивные изгибы и округлости ее тела. Слегка отодвинув плитку от себя, он оглядел набросок, потом обернул плитку и тут же принялся за второй эскиз.

– Еще немного, совсем немного… Мне нужен будет и один набросок со спины.

Он взял вторую плитку и прошел за подиум. Улыбаясь, Циана слушала его пыхтенье у нее за спиной, а потом вдруг почувствовала на себе его взгляд. Она знала, что со стороны спины ей тоже нечего стыдиться, но все же ей стало неловко. Она крикнула ему через плечо:

– Эй, не думаешь ли ты делать Афродиту Калипигос!

– О, разве возможно такое богохульство! – воскликнул хрипловатым голосом ваятель, будто в настоящее время он не рисовал нечто подобное.

– Как, разве ты не знаешь эту скульптуру? Ведь она так и называется: Афродита с красивым задом! Две славные дамы из Сиракуз построили храм для Афродиты и заказали для него такую статую. Богиня стоит повернувшись спиной, откинув хитон так, чтобы видна была только ее попка. Обе они счастливо вышли замуж и жили в богатстве и неге благодаря тому, что Афродита наградила их красивыми задними частями тела. Так вот, в ее честь… Да, веселый вы народ, ничего не скажешь!

– Ну, там, в Сицилии… – промямлил скульптор. – А кто сделал эту статую?

– Сейчас не могу вспомнить. Это ваше вино… – вышла она из положения. Она не только не знала автора, но даже не помнила, к какому времени относится скульптура, но зато чуть не бухнула ему, в каком музее находится эта Афродита.

– Готово, богиня! Остальное я сделаю по образу, который всегда будет жить во мне…

Она сошла с подиума и подняла плитку с первыми двумя набросками. Пракситель застыл, зачарованный грациозностью ее движений.

– Но ведь это Афродита Книдская! – изумилась Циана, узнав и вазу, и плащ, и позу входящей в воду красавицы.

– Какая-какая?

Она снова проговорилась, но в ней все чаще говорило вино, а не она сама. Искусствоведам еще только предстояло дать знаменитой статуе это название.

– А другая подобная статуя у тебя есть?

– Неужто я посмел бы, о, дивная среди богинь! И теперь-то только с твоего позволения…

– Хватит тебе с этими эпитетами! Ты, кажется, кроме Гомера ничего не читал! Так ты и в самом деле не знаешь никакой Фрины?

Он по-прежнему недоуменно ответил на ее настойчивый вопрос, а если верить истории, так именно Фрина вдохновила его на создание Афродиты Книдской. Но разве мало небылиц в истории!

– Возможно, это будет самое великое из всех твоих произведений, Пракси, – сказала она пророческим тоном.

– О ты, из пены рожденная! Если позволишь оставить ее в таком виде… Потому что до сих пор мы не смели… богинь… – трепетным, умоляющим голосом сказал великий ваятель.

– Неужто у тебя хватило бы духу прикрыть такую красоту? – возмутилась Циана, подпоясывая хитон. – Что тебе стоит обмануть их, что Афродита лично явилась к тебе и пожелала, чтобы ты изобразил ее обнаженной? И перестань меня величать, сколько раз я тебе говорила, что я самая обыкновенная женщина! Протагор еще столько веков назад сказал вам, что человек есть мерило всех вещей! Давай теперь выпьем за твой будущий шедевр!

Пракситель прибрал плитки с эскизами в шкаф.

– Легко было Протагору! Теперь нас обязывают верить в богов.

Циана уже бежала к беседке – теперь она походила скорее на богиню охоты Артемиду, потому что никто никогда не видел бегущей Афродиту. Она бросилась на мраморную скамейку, откинулась, опершись спиной о колонну, и открыла рот:

– Кто мне даст напиться? Умираю от жажды!

Старый геометр и трагик стукнулись головами – каждому из них хотелось поднять мех, чтобы налить богине. А так как в те далекие времена писатели были более усердными в служении богам и владетелям, то победил трагик.

– Из меха! – крикнула Циана. – Я никогда не пила из меха!

Трагик поднял над ней козий мех, заставлявший людей распевать песни, и осторожно вынул пробку. С очаровательной плотоядностью Циана подставила открытый рот розовой струе. Неразбавленное вино было липким от сладости. Она поперхнулась, вино залило прелестную шейку, струйкой потекло ей за пазуху, и девушка счастливо взвизгнула.

Трое атеистов не знали, что и думать о ней. При всех безобразиях, какие творили, если верить легендам и сказкам, дочери Зевса и другие обитатели Олимпа, все же никто из них не позволял себе такой развязности в человеческом обществе. Однако неэллински красивое и, как менада, пьяное существо явно знало вещи, которые не то чтобы женщина, никто другой из смертных не знал. Философ-геометр решил испытать ее еще раз:

– Дочь Зевсова, ты недавно довольно пренебрежительно отозвалась о Платоне, а каково твое мнение об Аристотеле?

– А что особенного я сказала? – спохватилась Циана, не совершила ли она какой-нибудь исторической глупости, но и это не отрезвило ее. От порции неразбавленного вина у нее окончательно зашел ум за разум. – Платон славненький старикашка, без которого идеализм – ничто! Кроме того, де мортуис аут бене, аут нихил. Пардон, это на латыни! Как говорили римляне: о мертвых или хорошо, или ничего. Мне он не симпатичен главным образом из-за своего труда «Государство», потому что не представлял себе государства иным, кроме как рабовладельческим. А Аристотель, скотина, вторил ему. Может, для вас он и в самом деле самый великий и, вполне возможно, что парень действительно много знает, раз вобрал в себя самое разумное, что было у всех вас. И у Платона, и у Зенона, и даже у тебя, но… дорогой, не надо так…

Ее язычок, окрашенный от вина в ярко-розовый цвет, начал молоть глупости, размазывая древнегреческие слова:

– Нет, так нельзя! Если хочешь сидеть в тени, философствуя и потягивая виноградное винцо – сиди себе, пожалуйста, но не за счет других! Потому что рабы такие же люди, как и мы с вами! Пораскинешь своими гениальными мозгами, придумаешь разные машины, чтобы работали вместо тебя…

– О, неземная! – боязливо воскликнул хозяин. – Такие разговоры о рабах нам не дозволено даже слушать!

– Почему, Пракси? Ведь у вас демократия? Может, ты и гений, но если взять и нарезать тебя на кусочки, не найдется ничего такого, чего бы не было и у раба, ясно? А Аристотель… – она повернулась со свирепым видом к его пожилому коллеге. – Нет, вы полюбуйтесь только на его ум, взялся и против женщин писать! Мужчина-де – солнце, женщина – земля, он – энергия, она – материя, но даже по рождению она, видите ли, не ровня мужчине…

– А где он об этом писал? – поинтересовался старый философ, – я не знаю…

– Если еще не написал, то напишет, – грубо отрезала Циана и вдруг хихикнула, как заправская сплетница: – И позволяет своей гетере Филис кататься на нем! Как, разве вы не знаете эту историю? Значит, так: она раздевает его, накидывает уздечку, садится на него сверху и ударяет его плеткой. Понимаете, плеткой заставляет его бегать на четвереньках! Наверное, эта Филис очень красива, а?

Трое мужей были поражены ее рассказом. Философ, хоть и завидовавший своему коллеге, решил защитить его.

– Мы не знаем никакой Филис. Аристотель давно привязан к гетере Герпиле, очень достойной женщине, которая родила ему сына по имени Никомахос…

– Но я это видела своими глазами, то есть на картинах! Знаете, сколько создано произведений с таким сюжетом: красота ездит верхом на мудрости! Вот это тема для тебя, Пракси! Но нет, ты не сторонник реализма.

– Подобную историю я слыхал в Азии, но не об Аристотеле, – сказал философ.

– А мы ее знаем об Аристотеле! – запальчиво сказала специалистка по древней истории – И вообще я не люблю этого вашего философа. Человечество многим ему обязано – это верно, но и тысячи лет спустя люди верят во все его ошибки и не смеют в поисках истины обратиться к другим источникам, а ведь у каждого времени свои истины – это я тебе говорю, философ!

Старик кивал, потрясенный ее пророчеством.

– Я и ему самому скажу, – пригрозила она. – Он сейчас в городе? Пракси, а почему бы тебе не сходить и не позвать его? Скажи ему, пусть не боится, я его не съем! Я за равенство.

– Я пойду, – вскочил, все такой же усердный и предупредительный, автор трагедий. Опомнившись, она хотела было его остановить, но не успела – он уже ушел со двора.

– Эй, ребята, много глупостей наговорили мы тут за столом, – воскликнула она, употребив неэллинское выражение, забыв, что в беседке не было стола. – Давайте-ка лучше споем! Пракси, у тебя нет гитары? Нет-нет, принеси сам, хочу, чтобы мне прислуживали не рабы, а человек, которого я люблю, потому что я люблю тебя, Пракси.

Смущенный ее объяснением в любви, которое грозило материализоваться в объятия, ваятель бросился за гитарой, а когда вернулся, и вовсе растерялся, потому что никогда еще не приходилось ему слышать, как играют богини.

– Богиня, неужто…

– Да хватит тебе божиться на меня! Давай сюда, посмотришь, какая из меня гетера…

Ей хотелось продемонстрировать им все, чему ценой большого труда научилась, готовясь к пребыванию в их времени. Она ударила по струнам, проверяя настрой, и с воодушевлением начала первый эпиникий Пиндара, созданный на целых сто лет раньше. Где-то посередине она остановилась и, победоносно глянув на них, спросила:

– Узнаете?

Потом она сыграла один за другим два гимна и, не удержавшись, подсказала:

– Мезомед!

– Наверное, кто-то из молодых, – предположил старый философ.

Циана резко отложила гитару – Мезомед жил на два века позже, примерно во втором веке до новой эры!

– Эх, я вся исполнена божества! – поднялась она в блаженном раскаянии. – Энтеос! Так вы говорите, когда напьетесь? Вы хорошо устроились, у вас за все ответственность несет кто-то другой. Да здравствует Дионисий! Пракси, отведи меня куда-нибудь выспаться! Да, неплохо бы и душ принять…

Ваятель не знал, что такое душ, но повел ее в свой дом. Циана повисла у него на руке, продолжая извергать поток малопонятных, а потому и в самом деле звучавших для него как божественное откровение слов:

– Это твой дом? Да, заработки у вас неважные, но это и понятно, художник в классовом обществе… Ну да ладно, на хлеб и вино хватает, а остальное пусть тебя не волнует, мой дорогой! Ты гений, можешь в этом не сомневаться! Одна моя подруга, она другим музам поклоняется, я же посвятила себя Клио, музе Истории, ты ведь слыхал о ней, верно? Так вот, скажу я тебе, моя подруга изучает искусствоведение и страшно влюблена в тебя. Боже, говорит, Праксителю я готова руки целовать, если бы…

– Богиня, я… – ваятель замирал от страха, ведя ее в свою спальню, а она бесстыдно хохотнула ему в самое ухо:

– А чем тебе доказать, что я гетера?

– Это ты мне докажешь, мне! – гаркнул кто-то у них за спиной.

В солнечном мареве стоял посреди двора начальник городской стражи, на этот раз в сопровождении четверых воинов в тяжелых доспехах.

– A-а, монсиньор! – обрадовалась ему пьяная Циана, в сознании которой окончательно перемешались века и эпохи. – Ну как, позволила тебе твоя кирия… Пракси, так у вас называют своих жен?

– Ты арестована! – взревел, словно смертельно раненный, начальник.

– Костакис, ты не можешь арестовать богиню! – сказал Пракситель.

– А, так, значит, это ты тот самый Костакис, которого все боятся! – рассмеялась Циана, ткнув его пальчиком в толстое брюхо. – Костакис, я превращу тебя в свинью! Или во что-нибудь другое. Однако я великодушна и предоставляю тебе самому сделать выбор.

Бравый начальник стражи не должен бояться богов. А Костакис к тому же был тайным безбожником.

– Иди за мной!

– В чем же согрешила наша подруга? – вмешался с философским спокойствием старый геометр.

– Подстрекала против государственного строя, говорила, что рабы равны остальным гражданам и так далее. Кроме того, богохульствовала и… Вообще, я располагаю всеми сведениями, причем обо всем!

Ваятель и философ сокрушенно переглянулись: значит, их друг занимается не только писанием трагедий?!

Однако в интересах исторической правды надо сказать, что Костакис не раз использовал этот способ, чтобы запугать какую-нибудь неуступчивую гетеру и заставить ее работать на государство. А так как гетеры были обычно из освобожденных рабынь, то и обвинения в богохульстве, в подстрекательстве против сильных мира сего не были лишены основания. Еще сто лет назад великая Аспасия жестоко поплатилась за свободомыслие – ей были предъявлены обвинения в тех же грехах. Вот почему в данном случае нельзя было категорически утверждать, что именно писатель оклеветал их гостью. Но, к сожалению, подобная двусмысленность характерна для большинства исторических фактов.

Циана, естественно, не испугалась. Помимо приемов дзюдо, она располагала и другими средствами защиты: в одном из потайных карманчиков хитона у нее было спрятано сильнодействующее успокоительное средство в аэрозольном флаконе, которым запросто можно уложить наповал начальника со всей его стражей. Однако Циана решила: «Если история окрестила меня Фриной – ведь это я позировала для Афродиты Книдской! – пусть меня арестуют. Значит, мне суждено предстать перед судом ареопага. Пусть адвокат разденет меня донага перед всеми, чтобы доказать, что красота не может быть богохульственной и порочной, она создана богами, прекрасное – это добро, а добро – прекрасно. Старцы в ареопаге не смогут не согласиться с ним…»

– Радуйтесь! – весело воскликнула она. – Давай, Костакис, веди меня в ареопаг!

Это привело начальника стражи в бόльшее замешательство, нежели угроза превратить его в свинью. И он приказал страже:

– Уведите ее! – но сам не сдвинулся с места.

– Костакис, неужели обвинение столь тяжело? – спросил его философ, почувствовав, что начальник не случайно отстал от своего отряда, когда стража с обнаженными мечами увела необыкновенную гетеру.

– К тому же она налог не уплатила! – озабоченно вздохнул страж закона.

– Если все дело в налоге, я заплачу.

– Но ведь она богохульствовала! Раз я говорю, значит, у меня есть доказательства. А вы не исполнили свой гражданский долг… – осторожно опробовал Костакис тот метод, который обычно действовал безотказно.

– Архонту докладывал?

– Нет.

– Садись с нами, выпьем вина! – подтолкнул его к беседке философ. – Коринфское, холодное. Ваятель, пошли рабов за свежей водой, пока мы побеседуем тут с достойным слугой народа…

Циана продолжала веселиться, предвкушая историческое шоу в ареопаге, а измученные жарой воины в жестяных доспехах еще больше забавляли ее.

– А ну-ка уберите свои железки! – сказала она им, как только они вышли на улицу. – Разве вы не знаете, что сказал один ваш мудрец: поднявший меч, от меча погибнет!.. Черт бы побрал это вино! Да, этот мудрец был не ваш, но, как бы там ни было, уберите от греха подальше, а то еще кто-нибудь споткнется… Да не убегу я, не бойтесь! Я ведь сама хочу в ареопаг, чтобы оставить с носом вашего кривоногого начальника.

Воины с готовностью убрали в ножны мечи, потому что эта гетера – такой красивой они еще не водили к своему начальнику! – все равно не сможет убежать. А если она и в самом деле богиня и захочет превратить их в свиней, то и мечи ей не помешают. Неожиданно массивное ожерелье на шейке гетеры тихонько зажужжало, а потом она проговорила несколько слов на непонятном стражникам языке.

Циана подняла глаза к небу. Подняли головы и четверо воинов, и тут же застыли в своих раскаленных доспехах: прямо на них спускалась ослепительно сверкавшая в молочной синеве неба машина.

– Не бойтесь, мальчики! – сказала им Циана, потому что они готовы были разбежаться в стороны или пасть ниц.

Машина остановилась в воздухе – примерно в метре от растрескавшейся под палящим зноем земли Эллады. В центре машины открылось круглое окошко. Будто сам Адонис, весенний любовник Афродиты, выглянул из него – таким гладким, красивым и юным оказалось лицо мужчины, протянувшего руку:

– Поднимайся!

– Но почему же, я прошу тебя… – возразила арестованная.

– Приказ Института!

И Циана приняла протянутую ей руку, которая энергично втащила ее в машину. Окошко закрылось, и машина мгновенно унеслась в сторону Олимпа, слившись в небе с самим солнцем.

– Вы почему прекращаете командировку, когда я еще ничего не успела узнать? – возмущенно крикнула Циана, бухнувшись во второе пилотское кресло.

– Кажется, тебе еще многое прекратят, – сказал Александр, опускаясь рядом с нею. – Возможно, тебе вообще придется уйти с кафедры древней истории. Искусствоведы в тебе усомнились. Ты совершила грубое вмешательство в развитие Эллады. Эх, глупая девчонка, сколько же ты успела натворить за такое короткое время!

– Но я ничего не сделала!

– Ладно-ладно, не первый день знакомы!

– Но что такого я могла натворить в одиночку? История упряма, она лучше нас с тобой знает свое дело… – сказала с грустью в голосе Циана. – После меня появится гетера по имени Фрина… а если и не появится, история ее выдумает. Она вдохновит великого скульптора во-время праздника Посейдона… Ох, как мне хотелось его дождаться! Там Фрина разденется донага и будет купаться на глазах у всего города. Заметь: вероятно, это будет первый стриптиз в Европе! И Пракситель найдет в себе силы, чтобы изваять ее обнаженной. А потом прекрасную Фрину будут судить, но, слава Олимпу, красота всегда надевала узду на мудрость, и старцы в ареопаге ее оправдают… Ух, дорогой, я так устала, как-нибудь в другой раз я тебе все расскажу!

Посмотрев на нее, Александр представил ее себе без всех этих драпировок, ниспадающих складок вдвое перепоясанного хитона и подумал, что из нее, наверное, получилась бы неплохая модель для древней богини. Только тогда Александр окончательно осознал, что и он из тех, кому всегда будет трудно судить красоту. Но все же он осмелился спросить:

– А у тебя действительно ничего не было с этим… Праксителем?

– Конечно, ты же знаешь, что я люблю тебя!

– А! – ошеломленно воскликнул Александр. – Впервые слышу!

– Эти вещи не предназначены для восприятия на слух, милый, – она протянула ему руку и заплакала.

– Но почему ты плачешь? Не надо, прошу тебя, – смешался юноша. – Ты ведь сама мне говорила… ведь правда? Помнишь: один древний философ изрек, что расставаться с прошлым нужно смеясь…

Он процитировал неточно и не к месту, но ему это было простительно, потому что он не историк, а самый обыкновенный инженер, специалист по эксплуатации темпоральных машин. Кроме того, он был хорошим парнем, и Циана рассмеялась сквозь слезы. Глядя на то, с какой скоростью и с каким равнодушием дигитальный счетчик времени отсчитывал годы, сквозь которые они пролетали, она вздохнула, будто и в самом деле прощалась с ними:

– Ох, до чертиков надоела мне эта история, в которой нет ничего из того, что о ней говорится!..

* * *

Очнувшись от шока, воины Костакиса с трагическими воплями бросились во двор Праксителя. Предчувствуя недоброе, Костакис вышел из тенистой беседки. Он только что согласился, наконец, с эллинским философом и геометром, что не стоит беспокоить ареопаг из-за какой-то гетеры, когда все можно устроить с глазу на глаз, а теперь сделка была под угрозой.

– Бо-о-бог… из машины… – мямлили стражники.

– Пусть докладывает кто-нибудь один! – приказал Костакис.

Тот, на кого он указал, еще не успел успокоиться и, трясясь как в лихорадке, начал рассказывать, как бог спустился из машины и похитил арестованную.

– Ах, идиоты! Я покажу вам бога из машины! – взревел Костакис. – Сколько раз я вам говорил поменьше ошиваться в театре!

Пракситель и философ, по-видимому, не были такими убежденными атеистами, потому что боязливо подняли головы к небу и повернулись в сторону Олимпа. Однако там, как и прежде, не было ничего, кроме огненного лика Гелиоса, который, хоть и был чисто эллинским богом, с непонятным людям старанием плавил в своей печи красивое и безобразное, мудрое и злое, правду и небылицы…

Глава пятая
ГРЕХИ ВИНОГРАДНОЙ ЛОЗЫ

1

Столь грубо исторгнутая из эллинской эпохи Циана не радовалась своему спасению «богом из машины». Она все еще чувствовала себя той мифически свободной женщиной древности, какими были Аспасия и Филис, все гетеры Эллады. Она все еще была «исполнена божества», как хитроумно говаривали древние греки, хлебнув лишнего, имея в виду, разумеется, Дионисия. Коринфское вино с божественно-невинной греховностью еще играло в ней, исполняя танец менад и сатиров.

– И как тебе удалось меня найти? – сердито спросила Циана, избегая смотреть на экран, на котором с бешеной скоростью крутились цифры, обозначающие годы. – То проклятая машина дает сбой, то еще что-нибудь…

– Ты забыла, что у тебя в коренном зубе скрыт пеленгаторный передатчик? – рассердился в свою очередь инженер-ассистент по эксплуатации хронолетов. – Ориентируясь на его сигнал, машина не дает разбросов во времени.

– Ты хотя бы понимаешь, какую глупость совершили мои милые коллеги по Институту? Прервать командировку как раз в тот момент, когда я должна была явиться перед ареопагом! Теперь мы так и не узнаем, существовала ли на самом деле Фрина и кого изобразил Пракситель в виде Афродиты Книдской!

Инженер мало что смыслил в работе историков, но явно чувствовал себя виноватым, и она простила его, затаив обиду только на своих коллег:

– Я им покажу! Значит, ты меня любишь? Так что же теперь делать? Я тоже, кажется, тебя люблю.

– Почему «кажется», ведь ты только что сказала это совершенно определенно? – забеспокоился Александр. С этой девушкой никогда ни в чем не можешь быть уверенным.

– Мы же были в другом веке, – засмеялась Циана. – Тогда почему ты меня не поцелуешь, если любишь?

– Сейчас? Неудобно.

– Что тут неудобного? – вытянулась она в удобном пилотском кресле хронолета.

Молодой инженер покраснел.

– Ты забываешь, где мы находимся. А потом, равновесие полета…

– Вряд ли мы его нарушим! – усомнилась она, а ее губы вновь стали цвета коринфского вина, вероятно, от какой-то ассоциации с древностью. – А ты знаешь, что я без нижнего белья?

Она залилась смехом, так развеселило ее невежество инженера по части древней истории:

– Разве можно появиться в Элладе в белье? Ведь женские трусики были изобретены в Европе лишь в средние века. Представляешь, какая путаница наступила бы в истории, если бы кто-то полез ко мне под хитон или приподнял его!

– Но с какой это стати кто-то будет лазить тебе под хитон? – возмутился в Александре век двадцать четвертый.

– О, ты не знаешь мужчин прошлого! Их первым делом было полезть под юбку, – сообщила ему Циана, и в голосе ее не чувствовалось осуждения древних нравов.

Александр был потрясен.

– А с тобой такое случалось?

– Один попытался, но я отшвырнула его от себя метров на десять. Однако я раздевалась перед Праксителем, а он так до конца и думал, что я богиня! О боги, если бы на мне было белье… – и девушка расхохоталась так, что равновесие машины времени, вероятно, и в самом деле было под угрозой. Бедный Пракситель, наверняка, хлопнулся бы в обморок, еще бы: Афродита в трусах!

Молодой инженер забеспокоился еще больше.

– Циана, прошу тебя, откажись от этой профессии!

– Ну вот еще! А что прикажешь мне делать в нашем скучном времени?

– Может, со мной тебе не будет скучно. Давай поженимся, а?

Предложение как будто заинтриговало ее, и она сказала:

– Хочешь ко мне?

– В машине нельзя, неизвестно, что может случиться.

– Ну иди ко мне, это будет фантастично! Начинаешь в одном веке, а кончаешь в другом!

– Нет, это еще не исследовано! – воспротивился инженер по эксплуатации хронолетов.

– Так давай исследуем!

– Эксперимент не делается с бухты-барахты, чтобы его поставить как следует, нужна программа, подготовка.

– Дурень! А еще хочешь жениться на мне! А ведь это тоже не известно чем может кончиться!

– Но ведь я не ученый, а самый обыкновенный инженер, – еще глупее начал оправдываться Александр. – Циана, прошу тебя…

Однако увидев на лице ее мечтательное выражение – а это означало, что она снова умом и сердцем в своей древности, – он почувствовал новый прилив ревности и, позабыв все правила поведения в хронолете, выкатился из своего пилотского кресла, упав прямо на девушку. Но в этот момент Циана увидела через его плечо, что экран на пульте управления сменил цвет, а бешено крутящиеся цифры уже отсчитывали время в минутах.

– Приехали! – оттолкнула она от себя Александра, и он панически бросился на свое место.

Они и в самом деле прибыли.

И это, возможно, было первое в жизни молодого инженера трагическое прозрение: даже если в твоем распоряжении машина времени, времени на любовь всегда не хватает.

2

На лабораторно-белой стартовой площадке маячила одинокая фигура профессора с кафедры полетов во времени. Узкий, дважды перехваченный поясом хитон не позволял выпрыгнуть из высокого люка, поэтому, чтобы спуститься. Циане пришлось проделать сложное гимнастическое упражнение. Ее голые ноги обнажились до самых бедер, что, кажется, окончательно взбесило профессора. Вероятно, ему осточертело возиться с этой дипломницей. Он раскрыл было рот, чтобы по обыкновению встретить ее руганью, но Циана испуганно пискнула:

– Видно было, что я без штанов? – и кокетливо оправила на себе дорогой хитон.

Картина была впечатляющая: хорошенькая афинская гетера на фоне блестящей темпоральной машины. Может, поэтому профессор несколько раз ошарашенно мигнул, прежде чем открыть рот, но бывшая его студентка снова не дала ему сказать ни слова:

– А вы, наверное, тоже не знаете – почему? Ну да, ведь вы тоже не историк. – Она изящно семенила ему навстречу, возбужденная от переполнявших ее впечатлений, счастливая своим приключением. – Эта часть дамского туалета придумана христианскими мракобесами. Когда-то существовали публичные казни: пятьдесят палок, сто палок по голому телу. Так же наказывали и женщин, пока не вмешалась церковь. Было замечено, что публика, особенно попы, проявляет нездоровый интерес. И вот церковники приказали надевать на женщин штаны, прежде чем приводить наказание в исполнение. А женщины, тоже, вероятно, не случайно, обратили это в моду, потому что никогда не знали, бедняжки, когда и для чего им будут задирать юбку…

– Тебе и двести палок по голой заднице будет мало, – взревел, вконец потеряв терпение, профессор. – В дезинфектор, живо!

– Но я прошу вас, не будьте, как великий инквизитор! – очаровательно замигала гетера крашенными хной ресницами. – Хаире, Александр! – помахала она рукой молодому инженеру, стоявшему с сокрушенным видом возле машины. Это древнегреческое приветствие и спустя столько веков переводилось на болгарский приблизительно как «Радуйся!» или «Будь здоров и весел!», но Циана тут же как обычно перемешала языки и эпохи: – Хаире, Александр, моритури те салутант! – закончила она выражением, которым идущие на смерть гладиаторы приветствовали римского императора.

Инженер, не знавший древних языков, потом долго, мучительно страдал не только оттого, что больше не видел своей возлюбленной, но и потому, что не понял, что она сказала ему на прощанье.

Досадные процедуры в дезинфекционном отделении приходилось терпеть каждому возвратившемуся из полета хрононавту. С машиной было проще – ее загоняли в камеру и на несколько часов обволакивали облаком какого-то газа, в то время как для ее пассажиров это облако означало завершение процедуры. Сначала они глотали разные шланги, чтобы очистить внутренности от всего, что они ели во время пребывания в чужих эпохах. Затем их окунали во всякие вонючие растворы, и только потом они принимали обыкновенный ароматизированный душ и продолжительную воздушную ванну с аэрозольными препаратами, проникающими в самые глубинные альвеолы их легких, чтобы убить любой загнездившийся там вирус.

Зная взбалмошный характер бывшей студентки, профессор несколько раз заглядывал в дезинфектор, чтобы проверить, насколько добросовестно она выполняет предписанные процедуры, пока Циана, раздраженная процедурами, не крикнула:

– Вы как те сладострастные старцы, что подглядывали за купающейся Сусанной!

Профессор не знал, с какой Сусанной сравнила себя его дипломница, – он был специалистом по техническому обеспечению полетов, а не по историческим программам. Однако сравнение здорово задело его, и он почувствовал себя оскорбленным.

– Не задерживайся, комиссия давно ждет!

– Значит, ареопаг все еще заседает, а? Может, лучше завтра, а то сегодня я очень устала!

– Нельзя. Члены комиссии очень спешат. И обдумай хорошенько, что ты им скажешь, потому что они прямо из себя выходят! – крикнул ей профессор, дожидавшийся ее за тонкой стеной камеры.

– Но здесь нет моей одежды. Все в подготовительном отделении.

– Возьми один из халатов и давай побыстрее! – рявкнул от досады и обиды за сравнение со сладострастными старцами профессор.

Потом, когда подвижный тротуар переносил их по бесконечным институтским коридорам к одному из залов для семинаров, он почти с отцовским огорчением сказал ей:

– Циана, раньше я из педагогических соображений умалчивал, что ты не подходишь для таких полетов, и в своих отзывах был к тебе слишком снисходителен, но всему есть предел, так что больше не рассчитывай на мою поддержку.

– Извините за неприятности, которые я вам причинила, – сказала она, пав духом, потому что шланги уже выкачали из нее коринфское вино все до последней капельки.

Он поглядел на ее лицо, разрумянившееся от бани, и невольно, без всякого сладострастия, заглянул ей в вырез халата.

– Ох, и сам не знаю, отчего ты мне так симпатична, Хронос бы тебя проглотил! Потом загляни ко мне в кабинет, у меня к тебе есть одно предложение. Ну ладно, ни пуха тебе, как говорили в двадцатом веке. – И он подтолкнул ее к двери, за которой заседала комиссия.

Вздрогнув, словно от далекого воспоминания, Циана обернулась к нему:

– А вы там были?

Этот первый из запрещенных для посещения веков остался в ней как мечта, как далекое, смутно уловимое переживание.

– Я везде побывал! Ну ладно, жду тебя! – ответил профессор с ленты транспортера, быстро удаляясь.

Но ей было уже не до него. За дверью ее ждал во всей своей строгости двадцать четвертый век.

В зале семинаров заседали не достолепные мудрецы ареопага, оказаться перед которыми она мечтала. Классическим полукругом сидели сравнительно молодые мужчины и женщины, и Циана хорошо знала этих неумолимых правдолюбцев, знала, что рассчитывать на снисхождение не стόит.

– Коллега, – строго встретил ее на пороге профессор эллинской истории, которому она в свое время успешно сдала экзамен. Он руководил и ходом подготовки ее визита к Праксителю. – Вам не кажется, что у вас несколько неподходящий вид?