Текст книги "Пропащий. Последние приключения Юджи Кришнамурти"

Автор книги: Луис Броули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

ГЛАВА 32

«Структура, постоянно размышляющая обо всех возможных ситуациях, старающаяся всё предусмотреть, подготовиться к самого разного рода случаям, которые могут возникнуть в ходе твоей жизни, – штука бессмысленная, потому что каждая ситуация отличается от другой».

Лето заканчивалось. Дождь шёл, не переставая, и мы сидели в комнате, сходя с ума. У меня уже начиналась клаустрофобия. Состояние Юджи трудно было определить точно. Одним утром он упал (у меня есть пометка на календаре, когда именно), но ничего страшного не случилось. Он хотел уехать из Гштаада, и мы отправились в Бавено, куда приехали повидаться с ним его друзья из Милана. Затем мы поехали через Ванс ещё к одному его другу, живущему на Средиземном море. Все места были безумно красивыми – настолько же безумными были и наши бесконечные дороги к ним. Наше с ним постоянное дурачество стало для него удобным предлогом, чтобы опираться на мою руку, когда нужно было выйти из комнаты. Он мог часами прямо сидеть в своём кресле, но когда поднимался, ноги уже не держали его так хорошо, как раньше.

Я пытался определиться, что же мне делать: то ли улететь первого сентября, как и планировал, в Штаты, то ли послать все дела в Нью-Йорке к чёртовой бабушке. Сейчас даже трудно представить, каким сильным тогда было искушение всё бросить и разом избавиться от всей своей собственности. Долгое время это было просто моей навязчивой идеей. И всё-таки чувство самосохранения заставило меня вернуться назад. Я всё ещё мог продать какие-то картины. Да и кроме того, предоставить моим друзьям выкидывать вещи из моей квартиры на улицу тоже было как-то не очень. Я бы сам не хотел оказаться в подобном положении.

Тем не менее, когда мы ехали на юг, я прокручивал в голове идею о том, чтобы остаться. Юджи спросил меня о планах. Я позволил ему порвать мой обратный билет, но билет был электронный, поэтому ничего страшного не случилось. Я обсудил ситуацию с ребятами в Вансе, пока мы болтали, стоя на маленьком каменном плато, возвышающемся над живописной равниной, – то был один из редких моментов, когда можно было насладиться прекрасным видом после выматывающего дня почти полного ничегонеделанья. Мы с Калифорнийцем говорили о своём намерении, по возможности, быть с Юджи до самого конца. Похоже, он производил на нас обоих одинаковый эффект – нечего более ценного и стоящего для нас в мире не было. Я сомневался, ехать ли мне в Нью-Йорк, поскольку думал, что Юджи может нуждаться в моей поддержке: «Что будет, если я уеду, а он упадёт?» Спасибо Марио – он напомнил мне о том, что Юджи умер давным-давно и на самом деле никогда ни в чьей помощи не нуждался.

Я решил вернуться и уладить свои дела в Нью-Йорке.

После моих субарендаторов в комнате царила полная разруха. Я дал себе неделю на то, чтобы увезти свои картины и несколько самых необходимых вещей, а со всем остальным безжалостно расстался. Соседи, жившие через коридор от меня, были в шоке, когда увидели телевизор, кровать, стулья, уже и так поломанные, и прочую лабуду: «Что ты собираешься с этим делать?»

«Угощайтесь», – сказал я и радостно поставил на этом жирную точку. Теперь у меня практически ничего не было, и мне было интересно, какой станет моя жизнь без всего.

После этого я немедленно отправился во Франкфурт, доехал до Амстердама с Уешей, где мы присоединились к остальным. Мы провели в Амстердаме несколько дней, затем отвезли в Кёльн женщину, которой нужно было на работу, а потом снова отправились в Гштаад в новой «Вольво» Эрика. Эрик был за рулём, Юджи на переднем сиденье. Мы втроём – Калифорниец, Йогиня и я – были зажаты на тесном заднем сиденье автомобиля. Юджи хотел съездить в Лондон, навестить своих старых друзей.

К тому времени как мы остановились первый раз заправиться и пописать, Йогиня обнаружила, что растительное масло, предназначенное для готовки, разлилось по всей её новенькой дорогой сумке. Мой рюкзак, лежавший сверху, полностью промок. Я бросил его. Что до остальных трёх дней этого турне, я даже говорить о них не хочу. Я увидел Лондон. Я обливался потом в супержарком помещении, которое арендовал Юджи. Приехал Махеш. Была совершенно дискомфортная поездка по английским окрестностям, где жила «та жирная сука» королева, с заездом в Кембридж, затем в Оксфорд и назад. К концу поездки мы трое были просто всмятку на своём заднем сиденье. Я был готов взорваться. Посмотрев на Йогиню, Махеш сказал: «Моя дорогая, ты выглядишь так, словно ждёшь пулю в лоб!» Он постоянно отводил меня и советовал держаться подальше от Юджи. Мне, знавшему историю их взаимоотношений, это казалось странным. Но, очевидно, он считал, что нам надо прятаться, чтобы не быть «разрушенным» Юджи и не стать, как он выражался, полными изгоями в обществе. Я воспринимал это как одно из типичных драматичных представлений Махеша.

Не было человека счастливей меня, когда, вернувшись через три дня в Люксембург на «континент», я увидел, как подъехал Марио в минивэне с нормальными сиденьями. Я готов был его расцеловать.

Юджи потащил нас дальше в Италию, на побережье Амальфи, где, по его словам, он искал себе место «постоянной дислокации». Он продолжал говорить об уходе, приводя в пример слонов, самостоятельно выбирающих место своей смерти, однако создавалось впечатление, что ему просто нужен был предлог, чтобы не сидеть на месте. Многие годы он не уставал повторять, что для него остановка означает смерть. Кто-то из друзей рассказал о том, что к югу от Генуи есть замечательное местечко, и мы поехали посмотреть его. На одной из продуваемых ветром, идущих вдоль моря прибрежных дорог, во время остановки, я открыл дверь новёхонькой «Вольво» и случайно стукнул её о каменный парковочный столб так, что осталась вмятина. Водитель почти не отреагировал. В тот же день мы вернулись в Гштаад. Поскольку мы постоянно перемещались с места на место, Юджи предложил, чтобы мы, дешёвые американцы, взяли себе в аренду отдельную машину.

Европейцы возили нас на своих машинах большую часть времени, что, естественно, было достаточно затратно, даже если мы участвовали в оплате бензина. Юджи часто не разрешал «помогать» им, как он это называл, вынуждая водителя нести все издержки самому. Я всегда помнил о том, что я путешествую за чей-то счёт, – надо сказать, не очень приятное чувство.

Таким образом, наша троица американцев – мистер Калифорния, принцесса Йогиня и мистер Бешеный (то есть я) – взяли напрокат маленький красный «Фиат». Мы даже не успели выехать из гаража в Комо, как начали пререкаться с Йогиней по поводу моего умения водить машину. Мистер Калифорния беспокойно ёрзал на заднем сиденье. На тот момент он варился в мыслях о двусмысленности поведения Йогини и милом романтичном разговоре с девушкой из Германии, которая не слишком лестно отозвалась о её балетных навыках. Сестри-Леванте – это небольшой солнечный прибрежный городок, устроившийся в скалах вдоль Средиземного моря. Прибрежные дороги – это сплошные спуски и подъёмы с противными крутыми изгибами, бросающие вызов моему небольшому водительскому опыту езды на машине с ручным переключением скоростей. Но вид был таким красивым, что просто дух захватывало. Как только мы приехали и устроились в небольших апартаментах, где закатные лучи утопающего в море солнца нежили нас своим мягким светом, Юджи тут же захотелось поехать куда-нибудь дальше.

– Что мы делаем в этом месте! Давайте же! Я хочу куда-нибудь поехать!

В это время года в городе было малолюдно. Большинство из нас занимали апартаменты на четверых человек с видом на море с различной высоты. Мы с Калифорнийцем жили в одном номере, а Йогиня с Немкой в другом – по соседству. В такую идиотскую ситуацию мы попали потому, что не хотели делать наши отношения достоянием гласности и, соответственно, попасть под прицельный огонь Юджи. Минус этой стратегии был в том, что он всё равно всё знал, а мы только делали себя несчастными в попытках скрыть правду. Я был равно виновен в сложившейся безумной ситуации. Мои чувства были глубоко противоречивы: с одной стороны, у меня не было ни малейшей заинтересованности в том, чтобы довести отношения до логического завершения, а с другой стороны, физическое желание моего тела было таким сильным, что я просто разрывался на части. Знание того, что эти процессы никак мной не управляются, погружало меня в состояние полного отчаяния. Я знал, что в этом Юджи мне помочь не может. Я то хотел её, то не хотел, но в одном был уверен точно: я не хотел, чтобы кто-нибудь ещё хотел её. Ни одна из этих «хотелок» никогда не была удовлетворена. Неудивительно, что мне нравилась роль шута – этим методом при подобных обстоятельствах я пользовался с детства.

Пару слов о моих взаимоотношениях. С того самого момента, когда мне впервые захотелось секса с женщиной, для меня было очевидно, что желания жениться у меня нет. Я был как тот одержимый: влюблялся и зацикливался на женщине до тех пор, пока она не становилась моей, после этого разворачивался и шёл в другую сторону. Для меня всегда трава в чужом огороде была зеленее. Понимание того, что дела обстоят именно так и ничего здорового в этом нет, ситуацию не облегчало. Я влюблялся, но чувство любви никак не влияло на моё нежелание жениться. Я до сих пор не знаю, почему так. Я объяснял себе это тысячами разных способов, но до сути проблемы так и не смог докопаться – дурацкая ситуация.

Даже просветлённый человек, если такое бывает в принципе, не мог мне в этом помочь. Моё шутовское поведение в присутствии Юджи было криком отчаяния и способом скрыть свои мучения. Он помогал мне своими постоянными побоями. Разделения не было: я сам бил себя постоянно, а ему просто случалось быть поблизости.

При этом я понимал свою удачу быть рядом с таким человеком, как Юджи – огромной силой, явлением природы, чем-то таким, что никак нельзя профукать, особенно если обстоятельства дали тебе возможность не только найти его, но и проводить с ним время. Найдя его однажды, я ни за что не хотел его упустить, я хотел оставаться с ним рядом во что бы то ни стало. Через какие бы тернии я ни проходил, я точно знал, что у меня просто не было выбора, этот вопрос даже не обсуждался.

Более того, теперь, когда он становился заметно слабее, он явно пользовался мной для физической поддержки. Оглядываясь назад, я понимаю, что его внимание помогало мне несказанно: оно было тем, что отвлекало меня от моих собственных болезненных переживаний. Если он был прав, и эмоции были тем же, что и мысли, значит, я просто принимал лекарство в его лице.

Однажды, возвращаясь домой на машине из долгой поездки, мы ждали, пока поменяется свет на светофоре перед старым узким однополосным тоннелем. Я пинал куски земли и, дурачась, топал по выветренному утёсу над морским прибоем, чувствуя себя фурией после многочасового заточения в машине вместе с другими довольными туристами. Народ нервничал, кто-то говорил мне, чтобы я не подходил близко к краю. Вдруг неожиданно Юджи вылез из машины и появился передо мной: лицо его озаряла широкая улыбка, а в серых глазах отражалось знакомое «ликование безумства». В небе висели оставшиеся после шторма рваные клочья облаков. Дующий с моря ветер развевал седые волосы Юджи, заставляя их трепетать вокруг головы, словно языки пламени, открывающие его огромные слоновьи уши. Он озорно засмеялся, словно подстрекая меня продолжать. Из всех стоящих вокруг его лицо было единственным, на котором не было ни малейшего признака страха. Он «толкнул» меня через деревянный заборчик. Вечером он провозгласил, что «сбросил меня в море».

Йогиня обнаружила проход к крохотному пляжу внизу у подножия крутых холмов – через лабиринт задних дворов, тропинок, виноградников и парковочных мест. Вечером, после целого дня, проведённого в машине, она спустилась вниз, чтобы быстро искупаться перед ужином. Я побежал за ней, и когда она уже выходила, нырнул в море. Заметив, что волны стремительно увлекают меня за собой в открытое море, я запаниковал. Мне потребовалось хороших десять минут, чтобы выбраться на берег. Неплохое местечко я выбрал, чтобы утонуть. Море напоминало таинственный морской пейзаж Альберта Пинкхэма Райдера. С берега за мной наблюдала мать с ребёнком, думая, наверное, о том, что только сумасшедший может полезть в такое море. Йогиня уже ушла наверх – даром что я разделся догола для купанья – и теперь я старался как-то незаметно для женщины с ребёнком выйти на скользкий берег.

В тот вечер Юджи объявил о том, что с избиениями меня покончено. Мне было интересно почему. «Сбрасывание в море» послужило тому причиной? Или предстоящий визит в Индию имел отношение к его решению? Возможно, он просто не хотел шокировать индийцев.

Когда мы спускались в долину на ужин, Юджи позвонил друг. Дорога была довольно крутой, и я поспешил к нему на помощь, но он прекрасно шёл без меня. Небо по-прежнему было покрыто грозовыми тучами, но солнце то там, то здесь разрывало их своими лучами. С этим телефоном Марио он был похож на существо с другой планеты. Опять в нём появилась сила бушующего моря. Казалось, вся разрушительная игривость природы собралась вместе в одном теле старика. Оказалось, его друг унаследовал от дальнего родственника огромную кучу денег. Юджи был в экстазе.

– Сколько я получу? – проказливо спросил он.

– О боже мой! Ну как ребёнок!

ГЛАВА 33

«Одна форма жизни живёт на другой форме жизни. Поэтому жизнь вечна».

Индия 2004–2005

Ноябрь, декабрь, январь

Наш самолёт направлялся в Бангалор, и впервые мы с Йогиней летели одним рейсом с Юджи. Едва выйдя из самолёта, я почувствовал знакомый обволакивающий запах ночной Индии – возникло ощущение дежавю. В ночной темноте мы отправились по пустым дорогам с нависающими над ними, как фантомы, огромными деревьями к дому Чандрасекара. Бывший «Город садов» тяжело дышал под луной в пелене хаотичного городского строительства. Тысячи лет духовных стремлений, ещё не до конца похороненных, просачивались сквозь гниющую почву в стране, где абсолютно всё посвящено Богу, и пронизывали небо, словно палочка космических благовоний, горящая огнём человеческих устремлений.

Мы с Йогиней заняли разные комнаты в гостевом доме на Ринг-роуд. Место кишело слугами, входившими в комнаты с кофе и тостами прежде, чем мы успевали встать с постели. Комнаты соединялись с большим помещением с мебелью в пятнах и заляпанной жиром кухней, еда из которой отправлялась на стоявшие снаружи столы. Выспавшись, мы стали утром спорить по поводу завтрака. Я был ещё не в себе после перелёта, и мне хотелось знать наши планы на день. У неё было примерно такое же настроение, и она от греха подальше спряталась в свою раковину. Разговаривать с ней в таком состоянии было всё равно что говорить с воздухом: разглядеть что-либо за пустым взглядом карих глаз и насмешливым выражением пухлых губ было невозможно. Она была воздухом. Я землёй. Как бриз, она продувала меня насквозь, но настоящего взаимодействия никогда не случалось.

Мы переехали в большой дом на холме через кольцевую дорогу, арендованный для иностранцев. С крыши открывался вид на город в любом направлении. Огромные дома возвышались повсюду, занимая каждый квадратный дюйм города, превращавшегося непонятно во что из некогда буйно цветущего сада. Здания всевозможных причудливых форм сидели друг на друге, образовывая диких цветов конструкции с квадратами, треугольниками и невероятными изгибами. Эти «долларовые колонии» наносили вред окружающей обстановке, но они вырастали настолько быстро, что никому и в голову не приходило остановиться и осознать это. Из примерно двадцати пяти природных озёр в городе осталось только три: остальные были заполнены мусором или обросли плотными рядами домов. Юджи всегда ругал индийцев за то, что те «стояли одной ногой в Америке, а другой – в Индии». Я не вполне понимал его претензии к индийцам, пользовавшимся преимуществами западной экономики после того, как Запад эксплуатировал их на протяжении многих столетий. Он изводил трёхлетнего внука Чандрасекара своим «Возвращайся назад в свою Америку!» каждый раз, когда ребёнок шлёпал по комнате в поисках деда. Поскольку тот родился в Штатах, он мог претендовать на американское гражданство, и казалось, по какой-то причине Юджи считал, что будущее принадлежит «земле свободных и дому бравых» – как он саркастично называл Америку.

В белой одежде, похожей на тренировочный костюм для пробежек, Юджи пришёл к нам в дом посмотреть, как мы устроились. После обследования всех комнат с нижнего этажа до верхнего он сказал:

– Хороший дом. Вам нравится?

Его внимание к нашему жилищу было проявлением заботы любящего родителя или хозяина, пришедшего убедиться, что у всех всё нормально и оплата производится вовремя. Мы с Йогиней занимали верхний этаж с балконом, откуда был виден второй этаж. Наши комнаты разделяла ванная. Обратив внимание на то, в каком месте я выбрал поселиться, он мне сказал: «Тебе придётся научиться уживаться с другими». Я ничего не ответил. Я знал его привычку запоминать ответные реплики и затем воспроизводить их где-нибудь при большом количестве народа. Первый этаж занимала постоянно меняющаяся группа гостей. Юджи остановился в доме у Сугуны и Чандрасекара, и дом сразу превратился в большой вокзал. Помимо приходящих местных друзей, целая толпа народа с Запада собралась в том году в Индии. Казалось, Запад собственной персоной явился к Юджи, чтобы поучаствовать в руководимом им неистовом безумном представлении, полностью опровергавшем его мнение о нём. В ту поездку он заслужил репутацию живого воплощения разрушителя Шивы.

С момента возникновения его болезни мы постоянно были начеку, чтобы не пропустить знаки начинающегося «пошатывания», подобного тому, что случилось с ним в Шварцвальде. Многие из индийцев знали мало или вовсе не знали о том, что с ним произошло, поскольку в то время ему не хотелось об этом распространяться: «Не хочу всех этих взволнованных телефонных звонков». Людям, которые знали его многие годы, было больно узнать, что он был болен, а им никто об этом не сказал.

Это, однако, не мешало ему играть на обычных человеческих страхах и фобиях, касающихся болезни и смерти, стоило только кому-нибудь сказать слово на эту тему.

Многие из его европейских друзей, знавших о состоянии его здоровья и уверенных в том, что он не будет беречь себя в Индии, советовали ему отказаться от поездки. Но когда он оказался в Индии, его энергия начала фонтанировать сильнее, чем когда бы то ни было. Позже я смотрел видео его предыдущих визитов: с возрастом он стал более яростным и резким по отношению к аудитории – или мне так показалось. Странно, он постарел, стал более хрупким, но при этом в нём словно постоянно горело пламя: он говорил, кричал, ругал всё на свете с ещё большим жаром и смаком, чем раньше. Почему теперь? Почему эта его ярость стала изливаться с такой силой именно в старости? Я понятия не имел. Сидя рядом с ним, я мог только наблюдать за её проявлениями. В его присутствии осмыслить что-либо было невозможно. И если какой-то смысл во всём этом был, то именно в этом.

– Нет такой вещи, как тишина! Тихий ум? Ха! Какая-то идея, пустые слова, пустые фразы.

Если смотреть на водопад, откуда там тишина? А ураган? А землетрясение?

Именно так я на него смотрел позже – как на естественно случившийся природный феномен – откуда было взяться идеям о тишине и блаженстве рядом с ним? И тем не менее…

Видя, как он неистовствует, я мог с уверенностью сказать, что это был его последний визит в Индию. Он был похож на сосуд, опустошающий себя, чтобы затем быть выброшенным. Было очевидно, что он располагал огромным количеством энергии – энергии, которую обретаешь в отсутствие идеи о том, чтобы сохранить какое-то её количество на чёрный день. У меня возникало ощущение, что его худое маленькое тело – всего лишь кукла, за которой стоит что-то много большее.

Сразу после «катастрофы», случившейся много лет назад, он говорил о смерти. Принимая во внимание последствия «катастрофы», многие врачи подозревали у него рак. Позже он любил напомнить, что многие из докторов, которых ему довелось встретить в своей жизни, давно уже сами оставили этот мир. Ещё он любил поговорить о том, что такие выдающиеся духовные фигуры, как Рамакришна, Анандамайи Ма, Рамана Махарши, Нисаргадатта, умерли от рака. В какой-то момент он даже заставил доктора заранее выписать ему свидетельство о смерти и указать причину смерти – рак, просто чтобы быть членом этого клуба. Конечно, его желание стать частью общества, которое он якобы презирал, было всего лишь частью его великой шутки. Он не забывал упомянуть, что вскоре после того, как свидетельство было выписано, врач сам отправился в мир иной. Когда Сугуна увидела, каким он стал тощим, вопрос питания тут же стал её главной заботой. Его желудок в результате кардиоспазма выбрасывал столько еды, что было вообще непонятно, на чём он живёт. Она кормила его более тридцати лет, ухаживая за ним как мать или дочь, а теперь вдруг все подряд начали давать ей советы по поводу его питания. Внешность кинозвезды, стройность и осанка, отличавшие его ещё пять лет назад, исчезли безвозвратно. Он был стариком, а без зубных протезов казался ещё более дряхлым.

Он сразу же создал определённую напряжённость, потребовав, чтобы мы принимали пищу в доме вместе с ним. Особенно по этому поводу огорчилась Йогиня, поскольку в предыдущей поездке она пыталась организовать еду в другом доме, но её идея была безоговорочно отвергнута, а потом её ещё и обвинили в отсутствии настойчивости. Несмотря на свою сверхпривлекательную внешность, она была такой тихой, что никто её не слушал. Как обычно, она тут же закрылась в своей раковине. Молодая дама из Венгрии, познакомившаяся с Юджи годом раньше, приехала снова и поселилась в нашем доме. Она была более агрессивной и взяла на себя роль организатора и хозяйки на кухне. Эти двое были несовместимы, как вода и масло. Йогиня была тихой, выдержанной, воспитанной барышней, а Венгерка – дочкой коммуниста, ведущей цыганский образ жизни с манерами, от которых хотелось лезть на стену. В конце концов каким-то образом мы пришли к соглашению относительно приготовления еды в доме. Несмотря на приглашение Юджи, единственным удобным вариантом было потихоньку уйти и поесть у себя.

Юджи снова попросил меня сесть рядом с ним на диване.

– Эй, придурок! Насколько хорошее сегодня утро?

– Прекрасное, Юджи, прекрасное…

– Подходи, подходи, ты должен составить мне компанию. – Хитро улыбаясь, Юджи похлопал рукой по подушке, как обычно делают индийцы, когда хотят подозвать тебя к себе.

Поскольку в Италии было официально объявлено о том, что битьё прекращено, я подумал, что во время утреннего кофе мы с ним поболтаем о том о, сём, поиграем словами, посплетничаем и поподкалываем друг друга. Как только мне передали первую чашку кофе, он нанёс мне быстрый удар по голове. Это было настолько неожиданно, что я потерял дар речи. Я вспыхнул, но промолчал и притворился, что ничего особенного не произошло. Он же сам объявил перемирие! Тогда что такое это было? Моё лицо стало красным. Следующее, что я почувствовал, это щипок в бедро, который дал мне понять, что всё могло опять измениться. Я опять его проигнорировал. Тогда он ещё раз ущипнул меня и быстро ударил.

Люди в комнате были удивлены, послышался смех. Сугуна была в шоке. Лицо её выражало озабоченность и дискомфорт. Затем последовало обычное расследование Мохана – большого круглого человека, позитивного и брызжущего энергией, который отказывался работать, когда в город приезжал Юджи. Он имел привычку часами тараторить вопросы.

– Ох-хо, Юджи! Что это?

Взволнованная Сагуна спросила более конкретно:

– Юджи! Что ты делаешь?

Отвесив мне ещё пару затрещин, он обыденным голосом ответил, разъясняя:

– Он это заслужил!

Ещё один удар по голове.

– О боже! – прогромыхал Мохан из другого конца комнаты. Затем с выпученными глазами проорал одну из своих любимых реплик: «Прямая передача энергии!», и его большой живот затрясся от смеха. Только в Индии подобные вещи могут приписать чему-то духовному. Теперь уже я был готов стукнуть его, поскольку Юджи мог легко использовать его слова в своё оправдание. В любом случае шлюз был открыт: пока я прикрывал голову от удара, он сильно щипал меня за внутреннюю поверхность бедра, где было реально больно, затем его пальцы находили мягкое место у меня на руке, и вскоре я уже постоянно пригибался и ставил блоки, пока он продолжал свою утреннюю проповедь, разговаривая и поколачивая меня, – всё, как обычно. Я потерял интерес к кофе и под воздействием кофеина начал потеть. Словно услышав, как я потею, он попросил Сугуну принести мне ещё чашку кофе, когда я ещё ту не допил.

– Эй! Мне не нужна вторая чашка!

– Думаешь, у тебя есть выбор?

– Ну перестань!

– Ты думаешь, я нежный сладкий Иисус?

Бац!

– Я не святой!

Щипок! Щипок!

– Я не милый парень!

– Хорошо! Хорошо! Я понял!

– Не думаю, что ты понял! В конце концов, ты просто болван и ублюдок!.. Кто из них?

– Тебе решать! – Я перестал сопротивляться и на время согласился с ним. Мне снова предстояло смириться с происходящим или уйти, а я ведь ещё даже десяти минут не пробыл в комнате.

Вскоре мы вернулись к горячей воде, поливаемой мне на руку или голову, закускам, которые мне приходилось доедать после него. Если я отказывался от его еды или кофе – ещё чашечки и ещё одной, то горячий кофе тут же зависал над моей головой в состоянии полной боевой готовности. Я знал, что он не волновался о том, прольёт ли кофе на диван: хозяева всё равно винили бы в этом не его, а меня. Как оно началось, так и пошло дальше: редко случалось, чтобы я был в комнате и он не подозвал меня к себе и не начал бить.

– Эй! Где этот ублюдок?

– Он здесь, Юджи! – подсказывал ему кто-нибудь добрый, когда я направлялся к входной двери.

– Если мне придётся идти за тобой, сам знаешь, какие будут последствия!

Если я не шёл к нему по собственной воле, он грозился притащить меня силой. Я не хотел подвергать его риску падения или просто усугублять ситуацию. Каждый раз, с новой силой нанося удары по мне, он мстительно приговаривал:

– Думаешь, я слабак?

Бац!

Снова и снова, глядя на меня, он говорил: «Когда я смотрю на тебя, единственная мысль, которая приходит ко мне в голову, – ударить тебя!» Это было ещё одно объяснение из всего лишь двух возможных. Первое: «Ты это заслужил!»

В подавляющем большинстве случаев всё проходило довольно весело, но болезненно, и я иной раз доходил до отчаяния, стараясь шутками сбалансировать ситуацию и не сделать её ещё хуже.

Когда приехал Преподобный, я оказался зажатым на диване между ними: с одной стороны Юджи, с другой – пребывающий в состоянии «духовной комы» развалившийся Рэй, упиравшийся крест-накрест лежащей ногой мне в колено. Я сидел, сжавшись до максимума, получая тумаки от Юджи слева, впившуюся в колено ногу Преподобного справа, и почти физически чувствовал, как близко мои ноги находятся к лицам сидящих на полу людей. Естественно, они все стремились сесть к нему как можно ближе.

Если на мне были очки, возникал шанс их раздавить. Если я пытался блокировать его нападение, он садился мне на руку. Если я сопротивлялся, возникал риск нанести ему вред. Если война начинала затихать, он командовал:

– Расскажи им что-нибудь смешное!

Если я тут же что-нибудь быстро не придумывал, щипки, шлепки и удары становились нестерпимыми.

– Понял? Ты думаешь, что я «святой ублюдок», как милый сладенький Иисус. Не дождётесь!

Каждый раз, когда я думал, что испытываю максимальный дискомфорт, он ещё больше усиливал его.

Ко всему прочему, от него шло такое количество энергии, что я постоянно чувствовал себя под кайфом. Временами мне стоило больших усилий держать глаза открытыми, поскольку возникало ощущение парения в каком-то бесконечном пространстве – словно сидишь в ночном небе безо всякой опоры, пока кто-то не ущипнёт тебя, напоминая, что, мол, парень, у тебя тут есть ещё и тело! В то время как он сидел на моей руке, в нём не возникало ни малейшего напряжения, не говоря уж о движении. Он был полностью расслаблен – до момента, когда я пытался освободить руку. Тогда он хватал её с быстротой молнии, щипал меня, скручивая кожу на руке, и предупреждал: «Не пытайся быть умным! Побью!»

Стараясь держать глаза открытыми, я сдавался своей судьбе и сидел в водопаде энергии, разбрызгиваемой во все стороны, пока он меня бил.

– Эй, болван, или ублюдок! Что с тобой такое?

– Ничего! Абсолютно ничего!

Его выражение «визуальный контроль» как нельзя более точно описывало происходящее в комнате, заполненной уставившимися на него людьми. Это был глубокий колодец жизни, в оцепенении созерцающий сам себя, мигающий в одном ритме, подобно квакающим в озере лягушкам. Кто-то приходил к нему ради развлечения, но большинству хотелось погреться в его лучах, они вручали ему себя в надежде «получить это». Они впитывали в себя присутствие, которое могло бы помочь их кризису жизни дойти до кульминационной точки. Таких людей он сокрушал, срывая с них всё неважное, несущественное, а то, что оставалось, изменялось под его тонким влиянием. Однажды кто-то использовал выражение «сгорание кармы» для определения его воздействия на людей. Обычно люди получали то, за чем они приходили, несмотря на их отрицания, – многие осознавали этот факт гораздо позже. Постоянно ходили разговоры о страданиях, имевших место рядом с ним, за которыми в жизни следовали огромные перемены. Как-то он сказал мне: «Сначала ты должен помучить себя, а затем…» Не было необходимости продолжать предложение – взмах руки был более чем красноречивым.

В тот раз народу с Запада приехало очень много. Преподобному было позволено взять с собой свою молчаливую спутницу, которая приехала в Индию впервые. Дэн и Мэгги жили в домике для гостей на кольцевой дороге, раджнишевские друзья из Кёльна расселились по разным отелям.

Словно громогласный инспектор манежа цирка с тремя аренами, по комнате пронёсся Махеш. Он был переполнен любовью к Юджи – его создателю и его же разрушителю. Махеш как-то потихоньку спросил нас: «Когда вы собираетесь свалить от него? Он же вас убивает! Как вы можете это выносить?» Похоже, он думал, что мы постоянно крутимся вокруг Юджи внутри этого «мыльного пузыря» и избегаем выходить во внешний мир. Многие люди, с которыми я разговаривал, были такого же мнения, но я-то знал, зачем я там оставался. Когда мы были в сентябре в Лондоне, Махеш бросил на Йогиню встревоженный взгляд:

– Моя дорогая, ты выглядишь так, словно ждёшь контрольного выстрела!