Текст книги "Демонический экран"

Автор книги: Лотте Айснер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Annotation

Знаменитая работа, принадлежащая перу самого влиятельного немецкого кинокритика, рассказывает о творческих поисках в немецком кино 20-х годов. Анализируя самый бурный период немецкого киноискусства, автор сочетает глубокое знание материала с философским взглядом на кино как зеркало духовной жизни общества. Исследование Айснер по праву называют «одной из очень немногих классических книг о кино и, быть может, лучшей из тех, что уже написаны».

Предисловие к изданию 1975-го года

Предисловие

I. Предрасположенность к экспрессионизму

II. Рождение киноэкспрессионизма

III. Магия света и тени

IV. Любим и костюмные фильмы

V. Стилизация фантастического

VI. Симфонии ужаса

VII. Декоративный экспрессионизм

VIII. Мир зеркал и теней

IX. Студийные ландшафты и декорации

X. Экспрессионистский дебют "режиссера-реалиста"

XI. Каммершпиль и настроение

XII. Мурнау и каммершпиль

XIII. Геометрия масс

XIV. Приключенческие фильмы Ланга

XV. Уличные трагедии

XVI. Развитие костюмного кино

XVII. Камера-глаз Э.А. Дюпона

XVIII. Апофеоз светотени

XIX. Пабст и чудо Луизы Брукс

XX. Упадок немецкого кинематографа

Вечная Германия Лотте Айснер

Примечания

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Lotte H. Eisner

DÄMONISCHE LEINWRND

УДК 791.43.01(430)" 1920"

ББК 85.373(4Гем)

А 36

Художественное оформление Елены Плескевич

Научные консультанты Н.И. Клейман и М.С. Трофименков

Перевод данной работы был осуществлен благодаря поддержке Гёте-Института, основанного Министерством иностранных дел ФРГ

Айснер, Л. Демонический экран / Лотте Айснер; [пер. с нем. К. Тимофеевой]. – М.: Rosebud Publishing; Пост Модерн Текнолоджи, 2010. – 240 с. – ил.

© 2008 belleville Verlag Michael Farin, Munchen

© Ксения Тимофеева, перевод на русский язык, 2010

© Михаил Трофименков, комментарии, 2010

© Ксения Косенкова, послесловие, 2010

© Издание на русском языке, оформление.

ООО "Пост Модерн Текнолоджи", 2010

Предисловие к изданию 1975-го года

Когда двадцать лет назад вышло первое издание этой книги, в Германии – в отличие, скажем, от Франции, Англии или Америки – еще не пробудился интерес к былым достижениям национального киноискусства. Публика предпочитала киноанекдоты, пустые, чисто развлекательные фильмы. Казалось, произошел окончательный разрыв с прошлым. Мрачные годы немецкой истории не оставили и следа от прежней культуры.

Сегодня ситуация изменилась. Новое поколение породило новых талантливых режиссеров, а молодежь стала более сознательной в своих кинопредпочтениях. Во многих немецких городах открываются авангардные кинотеатры; кинотеатры для широкого зрителя тоже ищут качественные фильмы. Фонд им. Мурнау в Висбадене пытается спасти старые классические киноленты. Институт киноведения в Висбадене, Музей фотографии и кино в Мюнхене и Фонд немецкой кинематеки в Берлине также прилагают для этого все усилия.

Кинопрокатчики заинтересованы в коммерческом использовании классических немых фильмов. Так, например, в Париже состоялся показ озвученной немецкой копии "Фауста" Мурнау, который имел успех у публики. И хотя я против перехода на 24 кадра в секунду, так как озвученная версия разрушает ритм немого кино, все же это свидетельствует о желании сделать старое киноискусство доступным для более широкой публики.

Поэтому можно сказать, что второе издание книги, первый тираж которой уже давно разошелся, выходит как раз вовремя. Эту книгу я писала в эмиграции не без ностальгии по 1920-м годам в Германии. Сегодня пришла пора предпринять еще одну попытку: я надеюсь, что на этот раз моя книга найдет своего читателя, интересующегося художественным наследием великой культуры, и привлечет внимание не только the happy few.

Париж, май 1975

Лотте X. Айснер

Немец – это воплощенная демоничность. Его странное отношение к уже сложившейся реальности, к сжавшейся до земного шара Вселенной может быть названо только демоничным. Демонично бездна, которая никогда не будет заполнено, демонична нестихаемая тоска, демонична неутолимая жажда.

Окруженный, окутанный этой демоничностью становящегося, но так никогда и не ставшего, немец предстает перед другими народами.

Леопольд Циглер

Священная империя германцев

Дармштадт, 1925

Предисловие

Ни в коем случае не следует ждать от этой книги полного и подробного изложения истории немецкого кино. Я всегда с некоторым недоверием отношусь к подобным историям, так как сухим перечислением бесчисленных названий они только запутывают читателя, ищущего в книгах не просто общих указаний, а чего-то большего. Он не узнает ничего существенного, если информация об одном фильме сводится к краткому пересказу сюжета, а несколькими строками ниже, в статье, посвященной уже другому фильму, автор без каких-либо уточнений хвалит отдельные «интересные ракурсы». Такой подход ни в коей мере не выявляет сути и значения фильма, а данный на его основе анализ всегда верен лишь отчасти.

Мне думается, что для того, чтобы в общих чертах обрисовать историю национального кинематографа, следует применять методы стилистики и истории развития стиля, разработанные историками искусства. Нужно исследовать стиль каждой значимой для истории кино киноленты, которая оставила свой отпечаток или еще жива в памяти, или же привлекла к себе внимание после ретроспективного показа.

Таким образом, достаточно усовершенствовать искусствоведческий подход проинтерпретировать стиль, технику, творческий путь каждого значительного кинорежиссера и в результате выявить стилистические тенденции отдельных периодов развития кино настолько полно, насколько позволяет большая временная дистанция, отделяющая нас от фильмов предыдущих эпох.

Очевидно, что при таком подходе сам фильм не может рассматриваться как вырванное из контекста отдельное произведение искусства. Его необходимо соотнести с эпохой и менталитетом породившей его нации и объяснить, исходя из этих данностей. Для анализа следует также привлечь художественные и литературные свидетельства эпохи и даже, проблемы отдельных духовных течений, зародившихся в прошлые периоды, но сохранивших актуальность до сих пор.

Данное исследование представляет собой лишь первую попытку проследить определенные духовные, художественные и технологические тенденции, которым был подвержен немецкий кинематограф на разных этапах своего развития. При этом особое внимание уделяется так называемому золотому веку немецкого кино. Речь здесь идет об уже ставшем "классическим" периоде немого кино, который начался сразу после Первой мировой войны и закончился еще до наступления эры звукового кино, т. е. по сути до 1925/26 года. История пионеров киноискусства, а также кино довоенных лет и Первой мировой войны, пережитой автором данной книги еще не совсем в сознательном возрасте, пусть будет написана более сведущим в этой области человеком.

В этом году мы отмечаем шестидесятилетие со дня изобретения кино. Нет смысла спорить о том, какому человеку или какой стране принадлежит честь этого изобретения. Эдисон, братья Люмьер, Фризе-Грин¹ и Месстер² – все они внесли свой вклад. Сегодня для нас важно попытаться реконструировать прошедшие и забытые периоды эпохи немого кино.

У историков искусства в распоряжении бесчисленное множество картин, скульптур и памятников архитектуры. Кино – преходящий материал. И поэтому сегодня историю первобытного человека мы знаем даже лучше, чем историю первых 20–30 лет существования кинематографа. Задача каждого историка кино – изучить фильмы прошлых лет, уяснить для себя их значение и объяснить его своим читателям.

"Демонический экран" – так должен был называться немецкий перевод книги "L'Ecran Démoniaque", написанной на французском языке с целью дать представление об общих тенденциях классического немецкого кино французскому читателю, интересующемуся киноискусством. Однако в окончательной версии текста на немецком языке не все осталось в неизменном виде: то, что немецкому читателю должно было показаться само собой разумеющимся, было убрано, кое-что, наоборот, было добавлено для воссоздания целостной картины. Таким образом, речь здесь идет не столько о переводе, сколько о расширенном и переработанном издании.

Немецкоязычному читателю вряд ли нужно объяснять, что выражение "демонический", как понятно уже из цитаты Циглера, следует интерпретировать в том смысле, как оно использовалось в античности и у Гёте, и ни в коем случае не в значении "дьявольский". Импрессионистские тенденции, характерные для режиссуры Макса Рейнгардта, и решительный прорыв экспрессионизма в кино еще до начала Первой мировой войны – вот два главных фактора, которые, на мой взгляд, привели немецкий кинематограф к вершинам, оставшимся с тех пор непревзойденными.

Париж, осень 1955

Лотте X. Айснер

I. Предрасположенность к экспрессионизму

Немцы – чудной народ! Они сверх меры отягощают себе жизнь глубокомыслием и идеями, которые повсюду ищут и повсюду суют. А надо бы, набравшись храбрости, больше полагаться на впечатления… только не думайте, что суета сует есть все, в чем не заложена абстрактная мысль или идея!.. Вообще не в моих привычках стремиться к воплощению в поэзии абстрактного понятия. Я всегда воспринимаю чувственные, сладостные, пестрые, многоразличные впечатления жизни…^[1]

Гёте, 1 827

Непростое время, наступившее после Первой мировой войны, знаменовало собой начало крайне странной эпохи в Германии. Многие немцы с большим трудом отходили от шока, связанного с крушением империалистических надежд. Наиболее радикально настроенные германцы возлагали надежды на революцию, однако революционное движение было подавлено в зародыше. Всплеск лихорадочной жажды деятельности и изменений произошел после того, как существующую систему ценностей поколебала инфляция: изначально присущая немецкому менталитету раздвоенность достигла своего предела.

Мистицизм и магия оказались теми темными, неясными силами, которым предалась германская душа. Извечная склонность немцев к мечтаниям и раздумьям привела к апокалиптической доктрине экспрессионизма. Нужда, постоянные заботы о завтрашнем дне способствовали тому, что деятели искусства в Германии с головой погрузились в этот новый стиль. Начиная примерно с 1910 года экспрессионизм утвердился как течение, стремившееся к свержению принципов, господствовавших в искусстве того времени, и благодаря неистовой решительности своих требований открывал перед людьми возможность, по крайней мере, интеллектуального бунта.

Чтобы понять экспрессионизм как культурное явление, во всей его сложности и неоднозначности, мы должны, как бы парадоксально это ни звучало, обратиться к рассмотрению не столько пластических или графических выразительных форм, сколько литературных манифестов той эпохи. Ведь для народа поэтов и мыслителей всякое провозглашение новой художественной программы тут же превращается в четко очерченную догму; систематизированное мировоззрение здесь всегда строится в первую очередь на диалектической интерпретации художественных форм.

На первый взгляд кажется, что экспрессионизм с его телеграфным стилем, декламациями, напоминающими призывы эпохи "бури и натиска"^[2], с его взрывными короткими предложениями, заново перепахавшими старое священное поле синтаксиса, уничтожил непролазную чащу придаточных предложений и упростил характерную для немцев чрезвычайно сложную манеру выражения. Однако эта ясность оказалась обманчивой и полной скрытых ловушек. Метафизическое значение слов в экспрессионизме преувеличено; произвольно соединенные друг с другом смелые неологизмы и лишенные всякой логики мистические аллегории сбивают с толку. Перегруженный символами и метафорами язык намеренно затемняется – для того, чтобы лишь посвященные могли узреть его глубинный смысл.

Экспрессионизм, как пишет Казимир Эдшмид, выступает против "расщепленности, атомарности импрессионизма", который стремится отразить все переливающиеся оттенки природы^[3]; он также нападает и на переводные картинки мелкобуржуазного натурализма с характерным для него маниакальным стремлением самым тщательным, фотографическим образом зафиксировать природу и повседневную жизнь. Абсурдно отображать мир, как он есть, в его «ложной реальности». Художник-экспрессионист не смотрит, он созерцает. «Отныне не будет вереницы фактов, фабрик, домов, болезней, шлюх, крика, голода. Теперь есть лишь видимость всего этого! Факты имеют значение лишь постольку, поскольку сквозь них протягивается рука художника и берет то, что скрывается за ними». Художник-экспрессионист, который действительно творит, а не воспроизводит реальность, перестраивает картину мира по своему усмотрению. Мы сами создаем действительность. Искусство должно интересоваться не сиюминутным воздействием, а вечным значением фактов и вещей.

Экспрессионисты призывали освободиться от заданных природой форм и выявить "наиболее экспрессивную экспрессию" объекта. Бела Балаж³ в своей книге «Видимый человек» так интерпретирует эти довольно расплывчатые требования: можно стилизовать объект путем выявления и подчеркивания его «скрытой физиономии». С помощью этого приема можно проникнуть внутрь его видимой оболочки.

Человек, по утверждению Эдшмида, отдается творчеству целиком, а не какой-либо частью: само творчество вибрирует в нем, а он его отражает. Его бытие, его переживания причастны великому бытию неба и земли; его сердце, сочувствующее всему происходящему на земле, бьется в том же ритме, что и весь мир. Его жизнь строится без вмешательства какой-либо логики, без какой-либо причинности, не принимая во внимание призывы и укоры расхожей морали; она подчиняется исключительно диктату чувств; человек вовлечен в устройство Вселенной; он не думает о себе, он себя переживает.

В этом великом хаосе психология – прислужница натурализма – категорически отвергается именно как "ложная реальность" природы. Все воззрения и законы конформистского общественного устройства предаются анафеме, а вместе с ними – и все его трагедии, основанные на "смехотворном социальном тщеславии".

Если вглядеться в экспрессионизм более внимательно, то можно разглядеть несоответствия и внутреннюю противоречивость: с одной стороны, мы имеем дело с доведенным до крайности субъективизмом, а с другой стороны, как провозглашает Эдшмид, человек уже не является "индивидом, обремененным нравственностью, семьей, социальным классом". Таким образом, принятие тоталитарного и абсолютного Я, формирующего свой собственный мир, соседствует с категорическим неприятием и отрицанием индивидуума.

И если психологию экспрессионизм отвергает, то разум, напротив, занимает в нем господствующее положение. Эдшмид провозглашает "диктатуру духа", который должен придать материи форму. Экспрессионисты отстаивают "позицию конструктивной воли" и призывают пересмотреть основы человеческого поведения в целом. Перелистывая страницы экспрессионистской программной литературы, мы не раз натолкнемся на одни и те же шаблонные выражения, такие как "внутреннее напряжение", "сила расширения", "огромное накопление творческой концентрации" или "метафизическая игра интенсивностей и энергий". Наиболее часто можно встретить определение "динамичный" и практически непереводимое и непонятное для других народов слово "Ballung" (сосредоточение, уплотнение) и производное от него причастие "geballt".

Следует еще несколько слов сказать о таком часто используемом догматиками экспрессионизма понятии, как "абстракция". Вильгельм Воррингер – искусствовед, чьи произведения отличаются почти такой же мистической неясностью, как и работы Освальда Шпенглера – в своей диссертации "Абстракция и эмпатия" (1908) предвосхищает многие экспрессионистские формулировки. Это еще раз доказывает, насколько близки все эти эстетические аксиомы немецкому менталитету.

Абстракция, как объясняет Воррингер⁴, возникает из сильного беспокойства и мук, которые человек испытывает от соприкосновения с предметами внешнего мира, изо всех сил пытаясь разобраться в их взаимоотношениях и необъяснимо сложном взаимодействии. Страх первобытного человека перед лицом безграничного пространства вызывает в нем стремление «высвободить отдельный объект внешнего мира из его взаимосвязи и взаимообусловленности с другими вещами, вырвать его из потока событий, сделать его абсолютным».

Человек нордического типа, продолжает свое объяснение Воррингер, "ощущает некую завесу между собой и природой"; поэтому он стремится к абстрактному искусству. Стремясь к самовыражению, дисгармоничные народы вынуждены прибегать к тому невероятному пафосу, который проявляется, в частности, в одушевлении неорганической природы. Человек средиземноморского типа в своей совершенной гармонии никогда не сможет понять "экстаз экспрессивной абстракции".

Как мы видим, с помощью такого парадоксального, алогического рассуждения Воррингер пытается объединить абстракцию и интенсивную экспрессию. Это дает нам ключ к пониманию экспрессионистского мировоззрения и его хаотичного мистицизма.

Для экспрессионистов все должно оставаться на стадии наброска, должно быть наполнено вибрирующим напряжением. Предметы и люди должны пребывать в состоянии постоянного брожения. Немец всегда отдает предпочтение вечно надвигающемуся "становлению" перед статичным гармоничным "бытием".

Этот пароксизм, воспринимаемый экспрессионистами как динамичность, шлифуется и доводится до совершенства во всех драмах эпохи, которая впоследствии получит название "О-Mensch-Periode". Слова, написанные одним из тогдашних критиков по поводу драмы Райнхарда Зорге⁵ «Нищий», можно отнести ко всем произведениям экспрессионистов: «…мир стал настолько проницаемым, что каждую минуту из него выпархивают видения и фантомы; внешние факты беспрерывно превращаются во внутренние переживания, а душевные процессы беспрерывно воплощаются во внешнем мире».

В немецких классических фильмах мы порой тоже встречаем эту атмосферу и нередко видим визуализацию тех фантастических форм, которые стремительно проносятся перед глазами испуганных героев, исчезая вдали; на смену им появляются новые образы, чтобы в свою очередь тут же превратиться в тени.

II. Рождение киноэкспрессионизма

«Кабинет доктора Калигари» («Das Kabinett des Dr. Caligari», 1919). – «Генуине» («Genuine», 1920)

Именно ритм делает «Калигари» таким убедительным. Сначала этот ритм до предела замедлен; действие разворачивается с почти нарочитой обстоятельностью. Налицо стремление сделать напряжение невыносимым. Затем, когда ярмарка постепенно приходит в движение, темп ускоряется, действие концентрируется, набирает обороты, захватывает, и слово «конец» звучит неожиданно, как пощечина.

Луи Деллюк в "Cinema", Париж 1922 год

Склонность к ярчайшим контрастам, которая проявилась в отрывистых фразах и произвольных грамматических перестановках экспрессионистской литературы, а также присущая немцам любовь к полумраку и таинственным, призрачным образам должны были найти выражение в новом искусстве кино. Эту наполовину вымышленную, наполовину осязаемую «истинную» реальность населяют тревожные и жуткие видения. Под знаком наступившей эпохи полного хаоса две крайности – маниакальное стремление психоанализа разложить переживания человека на отдельные составляющие и экзальтированное, отвергающее любую психологию мировоззрение экспрессионизма – встретились с так до конца и не изжитым мистицизмом духовного мира романтиков. Этим объясняется тот факт, что режиссеры, которые впоследствии, когда экспрессионизм отошел в прошлое, оказались абсолютно посредственными художниками, в свое время создали сильные, очень своеобразные картины (как это было, например, с Робертом Вине⁶).

Участвовавшие в съемках "Калигари" кинематографисты по-разному интерпретировали события, сопровождавшие историю его создания. Как пишет Кракауэр⁷ в своей книге «От Калигари до Гитлера», сценаристы – Карл Майер⁸ и Ганс Яновиц⁹ – в двойственной фигуре доктора Калигари, объединившей в себе роли ярмарочного зазывалы и директора психиатрической больницы, хотели заклеймить абсурдность антиобщественной власти. Против их воли изначальный сюжет был замкнут в рамочную конструкцию, в результате чего все действие превратилось в галлюцинации душевнобольного.

Эрих Поммер¹⁰, опытный и успешный продюсер картины, рассказывал^[4], что сценаристы хотели привлечь к созданию декораций Альфреда Кубина¹¹. Кубин, вероятнее всего, создал бы декорации в стиле Гойи, и киноэкспрессионизм в Германии лишился бы тревожной глубины своего абстрактного оформления и другим путем шел бы к той галлюцинирующей убедительности и проникновенности, которая присуща ему сегодня. Кубин, как и Яновиц, вырос в Праге¹² – в этом таинственном городе Голема, где по узким переулкам гетто все еще бродил дух Средневековья. И так же как Яновицу, ему были знакомы страхи угрюмого существования между мирами. В автобиографическом эссе, опубликованном в 1921 г. в «Арарате»¹³, Кубин пишет о том, как он бесцельно бродил по темным улицам, измученный какой-то непонятной, бездушной силой, вызывавшей в его воображении странных животных, дома, ландшафты, гротескные и ужасающие сцены. Как когда-то до него романтики, так и он теперь испытывает в этом заколдованном мире приятные и возвышенные чувства. Он заходит в небольшую чайную, и ему кажется, что официантки – не живые люди, а восковые куклы, приводимые в движение при помощи загадочного механизма. У него такое чувство, как будто он застал немногочисленных посетителей кафе, которые кажутся ему нереальными, призрачными существами, за темными, сатанинскими делами. Особое подозрение у него вызывает темное закулисье чайной с его механическим органом и мещанским буфетом. Во всем этом ему видится бутафория, созданная для того, чтобы скрыть какую-то тайну – вероятнее всего, вход в тускло освещенную пещеру с окровавленными стенами. Все эти картины постоянно меняются, подобно переходящим друг в друга видениям у Новалиса¹⁴, Шлегеля¹⁵ или Жан Поля¹⁶. Кубин пытается зарисовать увиденное.

Читая эти строки, невольно сожалеешь о том, что Кубину – этому демоническому творцу ночных кошмаров, вторгающихся в обыденную жизнь – не довелось работать над декорациями для "Калигари". Поражающие воображение экспрессионистские декорации, безусловно, внесли решающий вклад в создание необыкновенной стилистики этой картины, на которую уже искусство Карла Майера наложило отпечаток исключительности. В совокупности это имело даже большее значение, чем режиссура Роберта Вине.

Практик и реалист, Поммер вспоминает, что когда Майер и Яновиц говорили ему об искусстве, он смотрел на сценарий совсем с другой точки зрения. "Эти двое", – пишет он, – "хотели экспериментов, я же видел, что есть возможность снять сравнительно дешевый фильм".

Исполнение декораций на холсте вместо сооружения их из строительных материалов означало существенное снижение расходов и упрощало процесс съемок фильма в тогдашних условиях нехватки финансовых средств и дефицита материалов. С другой стороны, в Германии того времени, когда еще слышны были отголоски задушенной в зачатке революции, а экономическое положение было так же нестабильно, как и душевное состояние большинства людей, общая атмосфера благоприятствовала смелым новациям и экспериментам со стилем. Впоследствии в Лондоне режиссер "Калигари" Р. Вине присвоил себе заслугу оформления фильма в экспрессионистском стиле. Однако Герман Варм¹⁷ и Вальтер Рёриг¹⁸, приглашенные Поммером в качестве художников-постановщиков вместо Альфреда Кубина, неоднократно говорили о том, что именно они, заручившись согласием Вальтера Реймана¹⁹ (художника по костюмам и создателя некоторых эскизов для декораций к «Калигари»), убедили сомневающегося Вине принять их прогрессивные стилистические идеи.

Сегодня Варм вспоминает, как он "уже при чтении необычного сценария, поражающего вычурностью стиля и своеобразной формой, понял, что декоративное решение должно быть нацелено на фантастическое, чисто художественное воздействие, полностью оторванное от реальности". "До поздней ночи мы, трое художников, обсуждали сценарий. Рейман, чьи картины в тот период несли на себе отпечаток влияния экспрессионизма, настоял на том, что этот материал по своей форме должен быть экспрессионистским. В ту же ночь мы сделали несколько набросков".

Эти обстоятельства приводятся здесь не просто как забавный случай; они наглядно показывают основополагающий принцип немецкого кинопроизводства того времени и, в частности, ту огромную роль, которую играли в процессе создания киноленты авторы сценария и технические работники. Это также свидетельствует о том, что в Германии, в отличие, скажем, от Франции, не было – за исключением "абсолютного кино"^[5] – «авангарда» как такового. В Германии киноиндустрия за короткое время освоила все художественные составляющие кинопроизводства, так как благодаря успеху «Калигари» за рубежом стало ясно, что кино в конечном счете может приносить прибыль. Впрочем, мы должны понимать, что такой крупный концерн, каким позднее стала УФА, никогда не осмелился бы на эксперимент, подобный тому, каким была картина «Кабинет доктора Калигари». «Декле» же, которая представляла собой небольшую, скромную, независимую студию, было нечего терять, и в то же время она могла выиграть в глазах тех интеллектуалов, которые еще в 1913 году требовали «авторского», т. е. обладающего литературной ценностью кино^[6].

* * *

Здесь необходимо еще раз указать на выдающуюся роль немецких кинохудожников. Еще до "Калигари" художники-постановщики в немецком кинематографе создавали такие декорации, которые своей атмосферой предопределяли постановку кадра. В качестве примера можно назвать рабочий кабинет в "Пражском студенте" (1913), погруженный художником-постановщиком Клаусом Рихтером²⁰ в романтический полумрак.

Именно после "Кабинета доктора Калигари" художники-постановщики в Германии стали вписывать персонажей фильмов в общую картину своих декораций. Каждый эскиз уже соответствовал определенной точке съемки. Таким образом, даже не слишком выдающийся режиссер, каковым был, например, Роберт Вине, мог опереться на эскизы художников-постановщиков.

Иначе обстояли дела с таким своенравным и значительным режиссером, как Фриц Ланг. По эскизам Отто Хунте²¹ и Эриха Кеттельхута²² для «Нибелунгов» («Die Niebelungen») видно, что и здесь каждый актер изначально вписан в композицию сцены. Однако сам Ланг на протяжении более трех недель до начала съемок на рабочих встречах со съемочной группой, продолжавшихся с утра до поздней ночи, обговаривал все вплоть до мельчайших подробностей с техническим персоналом (начиная с главного оператора и художника-постановщика и заканчивая последним осветителем). Мурнау, в свою очередь, настаивал на том, чтобы работавший с ним талантливый кинохудожник Роберт Герльт²³ отталкивался от персонажей картины, т. е. рисовал процесс развития той или иной сцены, создавая для нее соответствующее пространство.

Во всех сценариях того времени были четко указаны все световые эффекты. Оператор с самого начала знал, каких указаний ему следует придерживаться. Показательно, что английский художник-постановщик Эдвард Кэррик в своей работе о кинодекорациях с удивлением вспоминает, как оператор Гюнтер Крампф²⁴ – немец по происхождению, работавший в английской киностудии – «до начала съемок попросил эскизы, которые он хотел заранее изучить, что для здешних мест было совершенно необычной практикой».

Впрочем, это нисколько не умаляет значения великих немецких операторов – Карла Фройнда²⁵, Карла Хоффманна²⁶, Фрица Арно Вагнера²⁷, Крампфа, Гвидо Зебера²⁸, впоследствии Шюффтана²⁹ и многих других. Плодотворное сотрудничество талантливых режиссеров, великих кинохудожников, операторов и блестящих сценаристов привело к появлению выдающихся произведений немецкого киноискусства. На рабочих заседаниях съемочной группы каждый мог взять слово и внести свое предложение. Бесчисленное множество раз пробовались, отклонялись или принимались самые разные варианты. Была возможность на время отложить съемки в установленных декорациях, сменить точку съемки, сделать пробные кадры и даже перестроить декорации.

В этом полном жизни единстве и заключался секрет классического немецкого кино.

* * *

Декорации к "Калигари" часто навлекали на себя со стороны кинокритиков упреки в том, что они слишком плоские; тем не менее, им присуща определенная глубина, которая создается за счет прорезывающих пространство, обрывающихся резкими углами переулков. Перспектива декораций сознательно искажена. Порой это ощущение глубины усиливается благодаря закрепленной наискосок задней кулисе, изгибы которой представляют собой продолжение переулков. Эту почти случайную пластику подчеркивают наклонившиеся вперед, готовые рухнуть дома кубической формы.

"Задний план в "Калигари" как будто выходит на передний", – так, прибегнув к игре слов, описал декорации "Калигари" один англоязычный критик. В нарочито нечетко очерченном пространстве к задней кулисе с разных сторон наискосок ведут дороги, извивающиеся или, наоборот, резко сворачивающие под прямым углом. Это путь сомнамбулы Чезаре, крадущегося вдоль стены. Узкая полоска крыши, на которую он утаскивает свою добычу, разрезает пространство по диагонали, подобно лезвию ножа. Косыми линиями уходят вверх горные дорожки, по которым он убегает от преследователей.

Однако у всех этих изломов и косых линий есть более глубокий смысл: эмоциональное проникновение в формы, как объясняет Рудольф Курц в своей книге 1926-го года "Экспрессионизм и кино", порождает в душе соответствующие устремления. Прямая линия иначе направляет наше чувство, чем наклонная линия; неожиданные изломы, стремительные, отрывистые формы, резкие спуски и подъемы вызывают в душе совершенно иной отклик, нежели декорации с многочисленными плавными переходами.

Курц уловил самую суть: диагональные линии и острые углы в данном случае должны были нагнетать то чувство беспокойства и ужаса, которое передается зрителю. Смена ракурсов здесь имеет второстепенное значение. В "Калигари" очень удачно отображена "скрытая физиономия" маленького старого городка с его петляющими темными переулками, куда наклонившиеся, изъеденные временем дома не пускают дневной свет. Кажется, что темные клиновидные проемы дверей и кривые окна с разбухшими рамами разъедают стены домов. Подобно каббалистическим знакам, по земле тянутся зигзагообразные линии, треугольники и черные круги, задавая смутные контуры мостовой; темные ромбы на стенах домов на самом деле являются нарисованными тенями; белые звезды и цветочные орнаменты – это тоже всего лишь нарисованные отсветы скрытых от зрителя уличных фонарей. Подобно ночному кошмару, со всех сторон наступает чувство ужаса и страха перед грядущими событиями.