Измена. Лишняя жена дракона (СИ)

Текст добавлен: 31 июля 2026, 17:30

Текст книги "Измена. Лишняя жена дракона (СИ)"

Автор книги: Лиссбет Котцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 17 Я не просила тебя умирать

– Нана…

Имя сорвалось с губ Тариэла тихо.

Почти нежно.

И от этого стало больнее, чем если бы он закричал.

Я сидела на каменном полу нижнего зала, вся в копоти, с обожжёнными пальцами и чужой кровью на руках. Синий огонь Темура уже почти погас, оставив на стенах чёрные пятна, похожие на следы огромных ладоней. Мариам прижимала к себе Луку у дальней стены, Темур стоял перед ними, белый от ужаса, с дрожащими руками.

А Тариэл лежал у меня на коленях.

Слишком тяжёлый.

Слишком тихий.

Слишком живой, чтобы я могла позволить ему умереть.

– Не смей, – прошептала я, прижимая ладони к ране. – Слышишь? Не смей делать это сейчас.

Он не ответил.

Тёмные линии яда расползались под его кожей, поднимались от раны к груди, к шее. Клинок уже вытащили – Леван сделал это резко и точно, пока Марта зажимала рану пропитанной травами тканью. Но яд вошёл глубже металла. Он жил в крови, шевелился, как чёрный дым под кожей.

– Марта, – сказала я. – Что делать?

Старуха молчала.

И это было страшнее любого ответа.

– Марта!

Она подняла на меня глаза. В них не было паники. Только старая, выученная беспомощность человека, который уже однажды видел, как умирают те, кого нельзя спасти.

– Это яд мёртвого корня, девочка.

– И?

– Его делают не для боли. Для остановки драконьего сердца.

Леван резко выругался.

– У Мтиулури есть такие клинки?

– У Совета есть всё, что они запрещают другим, – глухо ответил Тариэл.

Я вздрогнула.

Он открыл глаза.

Мутные. Янтарь потемнел почти до чёрного. Но он всё ещё пытался усмехнуться, идиот невозможный.

– Не хороните… при мне.

– Тогда перестань вести себя как умирающий герой.

– Я… не герой.

– Вот именно. Герои умирают красиво, а ты мне нужен злой, язвительный и живой.

Его губы дрогнули.

Потом лицо исказилось болью.

Я почувствовала, как он сжал мою руку. Сильно. До хруста. И даже обрадовалась этой боли – значит, он ещё здесь.

Марта развязала мешочек у пояса. Достала сухие травы, чёрную соль, тонкую серебряную иглу.

– Нужен источник.

– Бери, – сказала я сразу.

Она посмотрела на меня.

– Не воду. Тебя.

Леван поднял голову.

– Нет.

Я даже не повернулась к нему.

– Вас кто-то спрашивал?

– Ты только что прошла испытание. Ты едва стоишь.

– Тогда хорошо, что для этого надо сидеть.

– Тамара.

Я наконец посмотрела на него.

– Он закрыл меня собой. Клинок предназначался мне.

Леван сжал челюсть.

В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Ревность? Вина? Понимание, пришедшее слишком поздно? Сейчас мне было всё равно.

– Если отдашь слишком много силы, – сказала Марта тихо, – источник снова потянет из тебя память. Боль. Может взять то, что ты сама ещё не удержала.

– Как всегда прекрасно объясняешь риски.

– Девочка.

– Делай.

Темур вдруг шагнул вперёд.

– Возьми мой огонь.

Марта резко обернулась.

– Нет.

– Я могу!

– Твой огонь сейчас рваный. Он убьёт его быстрее.

Мальчик побледнел так, будто его снова назвали дефектным.

Я протянула к нему свободную руку.

– Темур. Посмотри на меня.

Он не хотел.

Но посмотрел.

– Ты уже помог. Ты защитил Мариам и Луку. Сейчас твоя задача – быть рядом с ними.

– Я всё испортил.

– Нет. Люди, которые пришли убить ребёнка, всё испортили. Ты пытался остановить их тем, что у тебя есть.

Он сглотнул.

– Я поджёг дом.

И тут Шавцихе тихо, глухо заворчала в стенах.

Я услышала смысл.

Усталый. Сердитый. Почти материнский.

– Дом говорит, что переживёт, – сказала я. – Но в следующий раз просит не целиться в несущие балки.

Темур моргнул.

Мариам вдруг тихо рассмеялась.

Один короткий звук – и зал, где пахло кровью и дымом, на мгновение перестал быть могилой.

Тариэл снова застонал.

Марта не стала ждать.

Она полоснула серебряной иглой по моей ладони.

Кровь выступила сразу – тёмная, слишком горячая. Марта смешала её с чёрной солью и водой из фляги, где, как я поняла, была вода источника Шавцихе. Потом прижала смесь к ране Тариэла.

Он выгнулся.

Рёв вырвался у него из груди не человеческий – драконий, низкий, страшный. Леван удержал его за плечи. Я – за руку.

– Держи его! – крикнула Марта.

– Держу!

Метка Матери гнезда вспыхнула.

И яд увидел меня.

Не глазами – жадностью.

Он потянулся к моей силе, как тьма тянется к свету, чтобы задушить его. Я почувствовала холод в собственной груди. Сначала под рёбрами, потом выше, к горлу. Перед глазами поплыли серые пятна.

Тариэл снова прошептал:

– Нана…

Я застыла.

Глупо.

Смертельно глупо.

Сидеть над умирающим мужчиной и чувствовать, как в сердце впивается ревность к мёртвой женщине, чьего имени я даже не знала.

Но ревность пришла.

Горячая. Стыдная. Живая.

Я ненавидела себя за неё.

Он умирал. А я думала: кого ты зовёшь, когда тебе страшно?

Не меня.

Конечно, не меня.

Я появилась в его жизни несколько дней назад. Чужая душа в чужом теле, женщина с брачной меткой другого мужчины, княгиня, которой он не доверял. А Нана… Нана была кем-то из прошлого. Кем-то настоящим.

– Не уходи к ней, – выдохнула я.

Сама не поняла, сказала ли вслух.

Марта услышала.

Её лицо дрогнуло.

– Он не к ней уходит, девочка. Он из-за неё всё ещё не умеет жить.

Я подняла глаза.

– Кто она?

Марта долго молчала.

Тариэл бился в руках Левана, яд расползался, Шавцихе гудела, дети плакали беззвучно у стены – а старуха всё равно молчала, будто каждое слово было ножом, который придётся вытащить из старой раны.

– Его невеста, – сказала она наконец.

Я закрыла глаза.

Конечно.

– Совет признал её опасной, – продолжила Марта. – Девочка видела трещины источников. Слышала, где у родов гнилая кровь. Её дар мог раскрыть то, что прятали князья. Сначала её называли благословением. Потом – угрозой.

Леван поднял голову.

– Нана Гвелеси?

Марта кивнула.

На лице Левана появилось узнавание. И стыд.

– Я слышал, её казнили за нападение на магов Совета.

– Её казнили за то, что она отказалась молчать, – сказала Марта. – Тариэл пытался добраться до неё. Ему передали ложный приказ. Увели от столицы. Когда он вернулся, площадь уже вымыли.

Тишина стала ледяной.

Даже яд будто замер в крови Тариэла.

– После этого он сжёг архив Совета, – сказала Марта. – И половину тех, кто подписывал приговор. С тех пор его называют проклятым.

Я посмотрела на лицо Тариэла.

На шрам на скуле.

На сжатые ресницы.

На мужчину, который хамил, язвил, не верил княгиням, ненавидел родовые законы и каждый раз вставал между детьми и смертью.

Теперь я понимала почему.

Он опоздал однажды.

И с тех пор пытался не опаздывать снова.

– Я не Нана, – прошептала я.

Марта осторожно накрыла мою руку своей.

– Он знает.

– Тогда почему зовёт её?

– Потому что умирающие зовут не тех, кого любят сейчас. Они зовут тех, кому не успели сказать «прости».

Я опустила голову.

И снова отдала силу.

На этот раз без стыда.

Без ревности.

Просто – отдала.

Метка раскрылась болью. Шавцихе подхватила меня, вода источника загудела под полом. Я вошла в яд, как входила в огонь к детям. Он был холодным, липким, полным чужого приказа: остановить сердце, закрыть крылья, погасить пламя.

– Нет, – сказала я.

Я уже говорила это Темуру.

Луке.

Совету.

Себе.

Теперь сказала яду.

– Он не ваш.

Тариэл резко вдохнул.

Тёмные линии под его кожей дрогнули. Отступили на палец. На два.

Марта всыпала травы в рану.

Леван удерживал плечи Тариэла, и на его лице была странная, жёсткая сосредоточенность. Никакой ревности. Никакой гордости. Только мужчина, который спасает того, кого мог бы ненавидеть.

И это тоже было частью его позднего изменения.

Когда яд наконец отступил от сердца, я почти упала.

Леван успел подхватить меня за плечо.

– Осторожно.

Я отстранилась не сразу – просто не хватило сил.

Тариэл дышал.

Хрипло. Тяжело. Но дышал.

Марта вытерла лоб рукавом.

– Жить будет. Если не решит доказать, что сильнее смерти, раньше чем встанет.

– Это на него похоже, – пробормотала я.

Голос дрожал.

Мариам подошла и положила куклу рядом с Тариэлом.

– Она не боится темноты, – сказала девочка. – Пусть пока будет с ним.

Темур отвернулся, но я видела, как он вытер лицо грязным рукавом.

Лука, шатаясь, подошёл ко мне и обнял за шею тонкими ручками.

Я прижала его к себе.

И впервые за ночь позволила себе закрыть глаза.

До рассвета мы перенесли Тариэла в комнату рядом с залом источника.

Марта сказала, что так яд не вернётся к сердцу. Шавцихе подтвердила – тихим тёплым гулом в полу. Дом был измучен пожаром и битвой, но держался. Как и все мы.

Тариэл метался в бреду.

Иногда звал Нану.

Иногда ругался с невидимым Советом.

Один раз схватил меня за запястье и хрипло сказал:

– Не веди её на площадь.

Я долго сидела рядом и не могла отнять руку.

– Не поведу, – отвечала я, хотя он не слышал. – Никого не поведу.

На рассвете пришёл Леван.

Тихо постучал, хотя раньше, наверное, просто вошёл бы.

Я сидела у постели Тариэла, спина ныла, голова гудела, платье было испорчено окончательно. Лука спал в кресле, свернувшись под пледом. Мариам и Темур уснули у стены, прижавшись плечами. Марта ушла за новой порцией трав.

– Можно? – спросил Леван.

Я кивнула.

Он вошёл и остановился у окна. Свет делал его лицо старше. Не возрастом – пониманием.

– Мои люди нашли ещё троих нападавших в виноградниках. Двое мертвы. Один говорил.

– Кто послал?

– Печать Мтиулури.

Я не удивилась.

Удивление закончилось где-то между золотыми глазами Кетеван и клинком в боку Тариэла.

– Значит, она знает о Луке.

– Да.

Леван посмотрел на спящего мальчика.

– И пока он здесь, она не остановится.

Я медленно подняла голову.

– Пока он жив, вы хотели сказать?

Леван закрыл глаза.

– Да.

Тишина легла между нами.

В ней слышалось дыхание Тариэла.

Хриплое, но живое.

– Я могу забрать вас в столицу, – сказал Леван.

Я усмехнулась.

– Нас?

– Тебя. Детей. Марту. Даже Месхи, если он согласится не убивать моих стражников по дороге.

– Щедро.

– Там крепче стены. Больше людей. Лекари. Архивы. Я смогу защитить Луку официально как ребёнка рода Арагвели.

– А меня?

Он посмотрел на меня.

– Тебя тоже.

Вот оно.

Старое слово в новой одежде.

Защита.

Когда-то я бы ухватилась. После нападения, пожара, крови, яда – разве не разумно? Уехать туда, где стены крепче. Где Леван, наконец прозревший, готов поставить свой род между нами и Кетеван.

Но я уже знала цену стенам, построенным чужой властью.

– Нет.

Леван будто ожидал, но всё равно вздрогнул.

– Тамара…

– Шавцихе признала меня. Дети начали верить дому. Лука только получил тело. Темур только начал не ненавидеть себя. Мариам впервые спит без страха, что за ней придут из стены. И вы предлагаете мне забрать их во дворец, где каждый коридор будет напоминать: мы зависим от милости Арагвели?

– Это не милость.

– А что?

Он не ответил сразу.

Я посмотрела прямо на него.

– Вы хотите исправить прошлое. Понимаю. Но нельзя исправить то, что вы не защитили Тамару, заперев меня под своей защитой сейчас.

– Я не собираюсь тебя запирать.

– А если я откажусь от ваших решений в столице? Если Совет потребует Луку? Если Кетеван заплачет при всех, положив руку на живот? Вы снова будете выбирать между мной и родом.

Леван побледнел.

– На этот раз я выберу правильно.

– На этот раз я не хочу стоять и ждать, выберет ли меня мужчина правильно.

Он отступил на полшага.

Слова попали.

Не как удар – как приговор.

Я устало провела ладонью по лицу.

– Шавцихе – не безопасна. Я знаю. Но это наш дом. Здесь я хозяйка не потому, что бывший муж разрешил. Здесь дети не гости вашего рода. Здесь даже Тариэл…

Я замолчала.

Слишком поздно.

Леван посмотрел на меня внимательнее.

– Даже Тариэл?

Я резко подняла глаза.

– Он ранен. Не вплетайте его в разговор.

– Я и не вплетаю.

Но в его голосе не было злобы.

Только боль. Поздняя, взрослая, почти тихая.

– Ты смотришь на него иначе, – сказал Леван.

Я сжала пальцы.

– Вы потеряли право говорить о том, как я на кого смотрю.

– Знаю.

Он сказал это без защиты.

И почему-то от этого стало труднее злиться.

– Я не прошу тебя вернуться ко мне, – произнёс он. – Не сейчас. Может быть, уже никогда. Я прошу позволить мне защитить вас, пока я ещё могу быть полезен.

Я долго молчала.

Потом сказала:

– Будьте полезны здесь.

Он поднял глаза.

– Что?

– Хотите защитить Луку? Укрепите Шавцихе. Хотите исправить хоть что-то? Найдите, кто поставил печать на клинок. Кто забрал Нино. Кто помог Кетеван войти в дом той ночью. Но не просите меня вернуться в клетку только потому, что вы теперь называете её убежищем.

Леван медленно кивнул.

– Хорошо.

Я не ожидала.

– Хорошо?

– Я останусь снаружи крепости со своими людьми. Не войду без твоего разрешения. Не буду отдавать приказов в твоём доме. Но если придут снова…

– Тогда будем драться.

– Да.

За моей спиной раздался хриплый голос:

– Трогательно.

Я обернулась.

Тариэл лежал с открытыми глазами.

Бледный до серости, с тёмными кругами под глазами, но живой. И смотрел на нас так холодно, что у меня внутри всё оборвалось.

Он явно слышал не весь разговор.

Только конец.

Леван у окна.

Я рядом.

Слова «вернуться», «защитить», «хорошо».

Тариэл медленно попытался приподняться, поморщился от боли, но всё равно усмехнулся.

Не своей обычной усмешкой.

Злой.

Раненой.

– Так ты всё-таки возвращаешься к нему, княгиня?

Глава 18 Не путай защиту с клеткой

– Так ты всё-таки возвращаешься к нему, княгиня?

Тариэл сказал это хрипло, с трудом, но каждое слово попало точно.

В комнате пахло травами, кровью и горьким дымом яда. За окном занимался рассвет, серый и холодный. Лука спал в кресле, свернувшись под пледом, Мариам и Темур – у стены, уставшие после ночи огня. На подоконнике стояла чашка с остывшим отваром. Шавцихе тихо гудела под полом, словно дом тоже не знал, как пережить ещё один день.

Леван стоял у окна.

Я – возле постели Тариэла.

И, наверное, со стороны всё выглядело именно так, как он услышал: бывший муж предлагает защиту, бывшая жена не прогоняет его, рядом дети, раненый изгой просыпается не вовремя и видит то, во что ему легче всего поверить.

В предательство.

Я слишком устала, чтобы сразу ответить мягко.

– Ты бредишь.

Тариэл усмехнулся.

Бледный, с тёмными тенями под глазами, с повязкой на боку, он всё равно умудрялся выглядеть так, будто готов встать и начать войну только из упрямства.

– Удобное объяснение.

Леван повернулся к нему.

– Месхи, ты ранен. Лежи.

– Не командуй мной, Арагвели. Я и здоровым тебя плохо переносил.

– Ты потерял много крови.

– А ты – жену. Но почему-то тоже продолжаешь раздавать советы.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как Лука всхлипнул во сне.

Леван побледнел.

Не от оскорбления.

От правды.

– Довольно, – сказала я.

Тариэл перевёл взгляд на меня.

– А что? Нельзя? Теперь его нужно беречь? Он ведь наконец решил быть полезным.

– Ты не имеешь права…

– Я? – он резко попытался приподняться, тут же поморщился, но всё равно продолжил: – Это я не имею права? Ты стояла здесь с ним и обсуждала, как он будет защищать тебя. Его стены. Его люди. Его род. Его решения.

– Ты услышал конец разговора.

– Мне хватило.

– Конечно, хватило. Тебе всегда хватает половины правды, если она подтверждает худшее.

Леван сделал шаг.

– Я выйду.

– Останься, – сказала я резко.

Он замер.

Тариэл тихо рассмеялся.

– Вот как.

Я повернулась к нему.

– Я сказала ему остаться не потому, что выбираю его. А потому что устала от мужчин, которые выясняют между собой, кому можно стоять рядом со мной, будто я снова предмет в брачном договоре.

Леван опустил глаза.

Тариэл же смотрел прямо. Зло. Больно. Так, будто каждое моё слово только глубже вгоняло нож, который он сам себе держал у рёбер.

– Я не вещь Левана, – сказала я. – И не твоя причина снова ненавидеть весь мир.

Его лицо стало неподвижным.

– Не говори о том, чего не понимаешь.

– Тогда объясни.

– Не обязан.

– А я обязана оправдываться перед тобой за то, что не умерла рядом с твоей постелью? За то, что говорила с Леваном? За то, что не выгнала единственного человека, чьи люди сейчас держат внешние ворота, потому что тебе больно видеть его рядом?

– Мне не больно.

– Врёшь.

Тариэл дёрнулся так, будто я ударила его по ране.

Я знала, что поступаю жестоко.

И всё равно не остановилась.

Потому что он бил туда же. В мою усталость. В мой старый страх снова оказаться женщиной, которую судят по мужчине рядом. В мою злость на Левана, на Тариэла, на себя, на весь этот мир, где даже спасение превращалось в право собственности.

– Ты думаешь, я возвращаюсь к нему? – спросила я тише. – Правда?

Он молчал.

– Скажи.

– Я думаю, – произнёс он медленно, – что князья всегда получают обратно то, что считают своим. Рано или поздно. Красиво. Через покаяние, защиту, долг, детей, род. Ты можешь сколько угодно говорить, что не вернёшься, но он уже нашёл дверь. Лука. Шавцихе. Вина. Ты позволишь ему остаться, потом позволишь защищать, потом…

– Потом что?

Тариэл отвернулся.

– Потом поймёшь, что изгой рядом с твоим домом – это слишком неудобно.

Леван тихо сказал:

– Я не стану…

– Молчи, – бросил Тариэл. – Я не с тобой говорю.

– А со мной? – я шагнула ближе к постели. – Нет, Тариэл. Ты говоришь не со мной. Ты говоришь с площадью, на которой казнили Нану. С Советом. С мёртвой невестой. С собой, который опоздал. Я тут просто удобная женщина, на которую можно переложить старый страх.

В его глазах вспыхнул огонь.

– Не произноси её имя.

– Почему? Потому что мёртвых легче любить? Они не спорят. Не выбирают. Не злятся. Не требуют поверить им сейчас, когда это страшно.

Он побледнел сильнее, чем от яда.

Леван резко посмотрел на меня, но я уже не могла остановиться.

– Ты обвиняешь меня в том, что я могу вернуться к человеку, который однажды не услышал Тамару. А сам? Ты сам где живёшь, Месхи? Здесь? В Шавцихе? С детьми? Или всё ещё там, где не успел спасти женщину и теперь спасение всех остальных называешь ненавистью к Совету?

Тариэл поднялся.

Слишком резко.

Повязка на боку сразу пропиталась кровью.

– Ляг! – крикнула я.

Он покачнулся, но удержался, вцепившись рукой в спинку кровати.

– Не смей делать вид, что видишь меня насквозь.

– А ты не смей делать вид, что тебе всё равно.

Мы стояли друг напротив друга.

Он – полумёртвый от яда, злой, гордый, упрямый до безумия.

Я – едва живая после источника, с обожжёнными руками, с домом в крови, с детьми за спиной и сердцем, которое почему-то болело именно там, куда он смотрел.

– Мне не всё равно, – сказал он наконец.

Тихо.

И эти четыре слова оказались опаснее любой ссоры.

Леван медленно опустил взгляд.

Я забыла вдохнуть.

Тариэл сам, кажется, понял, что сказал. Его лицо закрылось мгновенно, как дверь перед пожаром.

– Именно поэтому я не позволю тебе снова стать частью его клетки.

– Не путай защиту с клеткой, – сказала я.

– Я-то как раз умею отличать.

– Нет. Ты видишь клетку везде, где можешь потерять.

Он замолчал.

Я подошла ближе. Совсем близко. Так близко, что увидела капли пота у него на виске и тёмную боль в зрачках.

– Леван предлагал мне вернуться в столицу. Я отказалась.

В его лице что-то дрогнуло.

– Что?

– Я сказала, что Шавцихе – наш дом. Что дети не будут жить под милостью Арагвели. Что если он хочет быть полезным – пусть будет полезным здесь. Снаружи. Без приказов в моём доме.

Тариэл смотрел на меня так, будто не сразу понимал слова.

Потом перевёл взгляд на Левана.

Тот кивнул.

– Она отказалась.

Тишина стала другой.

Не легче.

Честнее.

Я ждала, что Тариэл скажет «прости». Не потому что он должен был. А потому что какая-то глупая часть меня хотела услышать это от него. Хотела, чтобы мужчина, который только что ранил меня недоверием, признал: да, я был неправ.

Но он не сказал.

Он только сел обратно на край кровати, белый как пепел, и тихо произнёс:

– Значит, ты просто решила держать двух драконов у своих ворот.

Вот и всё.

Маленькая надежда внутри меня глухо упала.

– Да, – сказала я. – Видимо, у меня слабость к неудобным решениям.

Я повернулась к двери.

– Тамара, – позвал Тариэл.

Не насмешливо.

Не зло.

Почти испуганно.

Я остановилась, но не обернулась.

– Что?

Пауза.

Слишком длинная.

Слишком полная того, что он не умел говорить.

– Тебе нужно отдохнуть.

Я закрыла глаза.

Как же больно иногда звучит забота, если человек не умеет назвать её своим именем.

– Тебе тоже.

И вышла.

Леван догнал меня в коридоре.

– Тамара.

– Если вы сейчас скажете, что он ревнует, я ударю вас чем-нибудь тяжёлым.

Он остановился.

– Я хотел сказать, что уеду.

Я повернулась.

За узким окном светлело. На стенах ещё виднелась копоть после ночного пожара. Шавцихе тихо тянула к нам слух, любопытная старая крепость, не умеющая не вмешиваться.

– Куда?

– К лекарю, который составлял заключения о твоём состоянии до развода.

Моё сердце пропустило удар.

– Вы знаете, где он?

– Теперь да. Его звали Иосеб Мгеладзе. После развода он исчез из столицы. Мои люди нашли следы в монастырской слободе у южной дороги.

– Почему вы не искали его раньше?

Я сама пожалела, как только спросила.

Но Леван не стал защищаться.

– Потому что раньше мне было удобно верить заключениям.

Честный ответ.

Поздний.

Тяжёлый.

– Поезжайте, – сказала я. – Но если это ловушка…

– Я возьму отряд.

– Не большой. Кетеван узнает.

– Уже знает слишком многое.

Он хотел добавить что-то ещё, но не стал.

И за это я была ему благодарна.

Перед уходом он посмотрел на дверь комнаты, где лежал Тариэл.

– Он прав в одном.

Я устало усмехнулась.

– Неожиданное начало.

– Я не должен решать, где тебе безопасно. Но если Кетеван действительно охотится за Лукой и знает о твоём даре, Шавцихе станет центром войны.

– Она уже стала.

– Тогда я найду, кто начал её раньше нас.

Он ушёл через западный выход, не заходя к детям.

Не потому что не хотел.

Потому что впервые понял: желание подойти не даёт права подходить.

Я смотрела ему вслед и думала о прежней Тамаре.

О том, сколько боли можно было избежать, если бы он научился этому раньше.

Иосеба Мгеладзе нашли к вечеру.

Не в монастыре.

В старой лечебнице при слободе, где пахло плесенью, полынью и дешёвым вином. Он жил в комнате под крышей, лечил крестьян от лихорадки, заговаривал вывихи, принимал роды и каждый раз вздрагивал, когда за окном слышал копыта.

Леван вошёл без плаща.

Не князем на приёме.

Драконом, который слишком долго не знал, где искать правду.

Лекарь поднял глаза от стола – и уронил чашку.

Она разбилась о пол.

– Милорд…

Леван посмотрел на него.

Старик выглядел хуже своих лет. Худой, с жёлтой кожей, седыми волосами и руками, которые дрожали не от возраста – от памяти.

– Иосеб Мгеладзе?

– Я больше не служу Совету.

– Я не Совет.

Лекарь горько улыбнулся.

– Все князья так говорят, когда приходят ночью.

Леван сделал шаг.

– Вы лечили мою жену.

Иосеб закрыл глаза.

– Нет.

– Ложь.

– Я не лечил. Я подписывал бумаги.

Тишина.

За дверью ждали двое людей Левана. Внизу мычала корова, кто-то ругался у колодца, обычная жизнь шла рядом с правдой так спокойно, будто не знала, что сейчас чей-то мир расколется.

– Какие бумаги? – спросил Леван.

Лекарь сел. Или просто рухнул на стул.

– О слабости источника. О повреждённом ядре. О невозможности выносить наследника. О нестабильности психики после магических срывов.

Леван медленно сжал кулак.

– Это было ложью?

Иосеб не сразу ответил.

Потом прошептал:

– Не всё.

– Объясните.

– Княгиня Тамара действительно слабела. Но не от бесплодия. Не от пустой крови. Её магию вытягивали. Медленно. Дозами. Так, чтобы выглядело естественным угасанием.

Леван перестал дышать.

– Кто?

– Я не знаю.

– Не лгите мне.

Лекарь резко поднял глаза.

– Я не знаю лица. Знаю печати. Совет. Мтиулури. И ещё одна – чёрная, без герба. Я никогда такой не видел. Мне приносили образцы крови, велели сверять и молчать.

Леван шагнул ближе.

– Крови кого?

Иосеб побледнел.

– Вашей. Княгини. Леди Кетеван. Детей.

– Каких детей?

– Тех, кого потом не стало.

В комнате стало холодно.

– Что значит – не стало?

Лекарь сжал дрожащие руки.

– Милорд, я подписал много мерзости. Но я не убивал детей. Клянусь.

Леван наклонился к нему.

– Мне не нужны ваши клятвы. Мне нужна правда.