Измена. Лишняя жена дракона (СИ)

Текст добавлен: 31 июля 2026, 17:30

Текст книги "Измена. Лишняя жена дракона (СИ)"

Автор книги: Лиссбет Котцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 21 Украденная кровь

– Наконец-то, – сказал кто-то из темноты. – Мать украденного наследника пришла.

Голос был не старческий и не молодой.

Он шёл отовсюду сразу: из стен, из воды за камнем, из маленькой колыбели, где лежало одеяло с вышитым именем Луки. В нём было столько сырости, тишины и ожидания, что мне показалось – говорит сам утонувший монастырь.

Я прижала одеяло к груди.

Лука Орбелиани-Арагвели.

Два имени.

Два рода.

Две крови, которые кто-то соединил, разорвал и спрятал под водой, будто ребёнок был не живым существом, а уликой.

Леван стоял рядом и смотрел на вышивку так, будто эти синие нити обвились вокруг его горла.

– Это невозможно, – сказал он.

Слова прозвучали глухо.

Не как отрицание.

Как мольба.

Тариэл медленно повернулся к тёмному углу комнаты, откуда тянуло холодом.

– Покажись.

– Всё ещё приказываешь мёртвым, Месхи? – ответил голос.

Тариэл вздрогнул.

Я увидела это.

Короткое, почти незаметное движение. Но для него – слишком явное.

– Ты знаешь его? – спросила я.

Он не ответил.

Из угла выступил свет.

Сначала тонкий, как лунная полоска на воде. Потом шире. Он собрался в человеческую фигуру – прозрачную, смазанную, словно её лепили из отражения. Женщина в монашеском одеянии. Лицо не старое, но уставшее так, как устают не годы, а чужие тайны. На груди – знак ладони и крыла, почти такой же, как моя метка, только выцветший.

– Хранительница? – прошептал Леван.

– Последняя, – ответила женщина. – И первая могила этого дома.

Монастырь вздохнул вокруг нас.

За стенами тихо колыхнулась вода.

Я заставила себя поднять подбородок.

– Кто вы?

– Меня звали Саломе. Когда-то я принимала здесь детей, которых роды не хотели признавать, а Совет – показывать миру. Смешанная кровь. Незаконные ветви. Слабые источники. Слишком сильные источники. Те, кто не вписывался в чистые родословные драконов.

Она посмотрела на одеяло.

– А потом дети стали не теми, кого прятали. Они стали теми, из кого делали ключи.

Леван резко вдохнул.

– Что значит «ключи»?

Саломе повернула к нему лицо.

– Ты действительно не знаешь, князь Арагвели? Или всё ещё надеешься, что незнание снимет с тебя кровь?

Он побледнел.

Я хотела сказать, что сейчас не время. Но не сказала.

Потому что иногда правда должна звучать жестоко. Иначе люди вроде Левана снова назовут её недоразумением.

– Я не знал о ребёнке, – сказал он.

– Не знать удобно тем, за кого знают другие.

Тариэл тихо произнёс:

– Хватит.

Саломе посмотрела на него.

– Ты стал старше, мальчик с огнём в руках.

У Тариэла напряглась челюсть.

– Нана была здесь?

Моё сердце дрогнуло.

Имя снова вошло в комнату – но теперь не как призрак между мной и ним, а как ключ к чужой правде.

Саломе закрыла глаза.

– Была.

Тариэл сделал шаг.

И поморщился от раны, но не остановился.

– Когда?

– Незадолго до смерти.

Он застыл.

Вода за стенами стала шуметь громче, будто монастырь тоже помнил этот день.

– Она нашла список, – сказала Саломе. – Двадцать три имени детей-сосудов. Думала, что это всё. Не знала, что список был только верхним слоем.

– Что она искала? – спросил Тариэл.

Голос его был хриплым.

– Правду о трещинах источников. Она слышала, что родовая магия не исчезает сама. Её вытягивали. Переливали. Сшивали с кровью детей, у которых ещё не было собственной защиты.

Я сжала одеяло сильнее.

– С Лукой сделали то же самое?

Саломе долго смотрела на меня.

– С Лукой сделали больше.

Леван шагнул вперёд.

– Говори.

Впервые я не услышала в его голосе приказа.

Только страх.

Саломе подняла руку, и стена у колыбели дрогнула. Камень стал прозрачным, как мутное стекло. За ним показалась другая комната.

Не детская.

Лаборатория.

У меня похолодели пальцы.

Там стояли столы из белого камня, чаши с высохшей кровью, цепочки с детскими браслетами, стеклянные сосуды, внутри которых ещё мерцали тусклые искры магии. На стенах висели карты родов: Орбелиани, Арагвели, Мтиулури, Месхи, Гвелеси и десятки других. Линии между именами были проведены красным, синим и чёрным.

Не родословные.

Схемы.

Как будто кто-то раскладывал живых людей на удобные части.

– Нет, – прошептал Леван.

Саломе не пожалела его.

– Кровь Тамары Орбелиани была нужна, потому что её род слышал дома и источники. Кровь Левана Арагвели – потому что его род мог удерживать огонь древней земли. Их ребёнок должен был стать мостом.

Я не могла дышать.

– Но Тамара была беременна. Ребёнка забрали. Это Лука?

Саломе посмотрела на одеяло.

– И да. И нет.

От этих слов стало страшнее.

Тариэл тихо выругался.

– Разделение души.

Саломе кивнула.

Леван повернулся к нему.

– Что это?

Тариэл не сразу ответил. Он смотрел на стеклянные сосуды за прозрачной стеной так, будто снова видел площадь, Нану, приговор, всё то, из чего выросла его ненависть.

– Запрещённая техника, – сказал он наконец. – Душу ребёнка повреждают до того, как она успела закрепиться в теле. Часть оставляют в живом сосуде. Часть используют как якорь для источника или другого тела. Так можно сделать ребёнка послушным каналу силы. Он будет жить, но не целиком.

Леван отступил на шаг.

– Нет.

– Да, – сказал Тариэл жёстко. – Именно это твой Совет называл стабилизацией крови.

Леван посмотрел на меня.

Не на Тариэла.

На меня.

Будто я могла сказать другое. Смягчить. Оправдать. Найти в этом хоть какой-то человеческий смысл.

Но я сама стояла с детским одеялом в руках и чувствовала, как внутри поднимается такая ненависть, что даже вода за стенами будто стала теплее.

– Лука не мог обращаться в человека, – сказала я. – Потому что его душа была повреждена?

– Потому что его человеческую часть держали под печатью, – ответила Саломе. – А драконью заставили выживать отдельно. Он стал удобным: живой, но не способный рассказать. Сильный, но сломанный. Наследник, которого можно объявить дефектным и спрятать до нужного часа.

Я вспомнила маленького тёмного драконёнка под столом в Шавцихе.

Дрожащие крылышки.

Коготки на моей юбке.

Первое слово: Леван.

Потом: вода.

Не детский каприз. Не страх.

Память разорванной души.

Леван подошёл к прозрачной стене и приложил к ней ладонь.

За стеклом вспыхнули символы.

Арагвели.

Орбелиани.

И ниже – имя.

Лука.

Не просто вышивка.

Запись.

Леван прочитал молча, но я видела, как каждое слово ломает его.

'Материал крови: Тамара Орбелиани. Леван Арагвели.

Стабилизация: неполная.

Драконья форма закреплена.

Человеческая форма подавлена.

Душевный фрагмент разделён.

Назначение: сосуд первичного источника'.

– Материал, – прошептала я.

Голос сорвался.

– Они называли ребёнка материалом.

Саломе закрыла глаза.

– Так легче резать.

Тариэл подошёл к одному из столов в лаборатории. Стена пропустила его, как вода пропускает камень, и мы оказались внутри.

Воздух там был сухой.

Мёртвый.

На столе лежали свитки, покрытые плесенью по краям. Тариэл взял один, развернул. Потом второй. Третий.

– Здесь подписи, – сказал он.

Леван резко поднял голову.

– Чьи?

Тариэл посмотрел на свиток.

– Сурен.

Я сжала зубы.

Архимаг.

Конечно.

– Мтиулури, – продолжил Тариэл.

Леван закрыл глаза.

Кетеван.

Или её род.

– И ещё одна печать, – сказал Тариэл.

Он показал свиток.

Чёрный знак без герба. В центре – камень, похожий на глаз с красной искрой.

Я узнала его по рассказам.

Мужчина в тени.

– Кто это? – спросила я.

Леван смотрел на печать.

Слишком долго.

– Я не знаю.

Тариэл усмехнулся.

– Ты часто не знаешь важного, князь.

Леван резко повернулся к нему.

– Думаешь, мне сейчас нужна твоя ненависть?

– А мне когда-то нужна была твоя система, которая казнила Нану?

– Я не казнил её!

– Нет. Ты просто жил в мире, где таких женщин казнят, а потом удивлялся, почему он рушится.

– Хватит! – сказала я.

Оба замолчали.

Я стояла между ними с одеялом в руках и чувствовала, как снова повторяется одно и то же: мужская вина, мужская ярость, мужское прошлое. А в центре – ребёнок, которого называли материалом.

– Мы не здесь для того, чтобы решить, кто из вас больше виноват перед мёртвыми, – сказала я. – Мы здесь из-за Луки. Живого. Испуганного. Разделённого. И если вы двое собираетесь рычать, делайте это потом, когда я не держу в руках доказательство того, что его пытали младенцем.

Тариэл отвёл взгляд первым.

Леван – вторым.

Хорошо.

Саломе подошла к дальней стене. Там был шкаф, покрытый чёрной плесенью. Он открылся без прикосновения. Внутри лежали тонкие металлические пластины, исписанные мелкими знаками.

– Нана Гвелеси забрала часть списков, – сказала она. – Остальное я спрятала. Не могла вынести. Не могла утопить. Слишком много имён ждало того, кто назовёт их детьми.

Тариэл медленно взял одну пластину.

Его пальцы дрожали.

– Здесь её почерк.

Слова прозвучали почти беззвучно.

Я подошла ближе.

На краю пластины действительно были приписки другим почерком – более живым, быстрым, решительным.

'Не все умерли. Часть переведена в столицу.

Ищите сосуды при родах высоких домов.

Беременность Мтиулури – не наследник. Повторение ритуала'.

Я подняла глаза.

– Кетеван.

Леван побелел.

– Её ребёнок…

– Должен стать следующим сосудом, – сказал Тариэл.

– Или уже стал, – тихо добавила Саломе.

Вода за стенами ударила сильнее.

Монастырь содрогнулся.

С потолка посыпалась пыль.

– Нам нужно забрать документы, – сказал Леван.

– Не все можно вынести, – ответила Саломе. – Часть связана с домом.

– Тогда копии.

Тариэл уже собирал пластины, свитки, записи. Бледный, раненый, упрямый. На его лице было столько боли, что мне хотелось сказать что-то о Нане, но я не нашла слов.

Он сам произнёс:

– Она умерла за это.

Саломе кивнула.

– Она умерла, потому что почти дошла до главного.

– До чего?

Саломе посмотрела на Левана.

– До того, что заговор родился не в Совете. Совет только дал ему печати.

Леван замер.

– Где?

Дух молчал.

– Где? – повторил он жёстче.

– В крови тех, кто больше всего боялся потерять власть.

Тариэл посмотрел на него.

– В старшей ветви Арагвели?

Леван ничего не сказал.

Но его лицо ответило раньше слов.

Дядя.

Человек в тени.

Советник, у которого он много лет учился не слышать Тамару.

Мужчина с перстнем?

Я вспомнила воспоминание: Леван за столом, Тамара просит поговорить, рядом советник в тени. Потом Кетеван. Потом «завтра».

– Нам нужно уходить, – сказала я.

Саломе вдруг подняла голову.

– Поздно.

Вода за стенами пошла волнами.

Не тихими.

Сильными.

Словно озеро решило наконец вспомнить, что монастырь принадлежит ему.

– Что происходит? – спросил Леван.

– Дом проснулся полностью, – ответила Саломе. – Он чувствует кровь матери.

Я не поняла сразу.

Потом пол под ногами дрогнул.

Из центра лаборатории поднялся круглый камень, покрытый теми же знаками, что и моя метка. Ладонь. Крыло. Вода. Звезда.

Камень раскололся.

Изнутри поднялась фигура.

Не человек.

Не дух.

Огромное существо из чёрного камня, воды и детских браслетов, вплавленных в грудь. У него не было лица, только гладкая поверхность, в которой отражались наши испуганные глаза. На плечах – следы крыльев, но крылья были сломаны. В руках – длинные каменные пальцы, слишком похожие на корни Шавцихе.

Тариэл мгновенно встал передо мной.

Леван – с другой стороны.

Я устала от этого жеста, но сейчас не спорила.

Существо шагнуло к нам.

Монастырь задрожал.

Саломе опустилась на колени.

– Защитник детей, – прошептала она.

Леван поднял меч.

– Он нападёт?

– Он проверит, – сказала Саломе. – Дом под водой не отдаёт украденное тем, кто пришёл красть снова.

Каменный защитник повернул голову к Левану.

Вода вспыхнула вокруг его ног.

Леван побледнел, но не отступил.

– Я пришёл за правдой.

Существо молчало.

Потом повернулось к Тариэлу.

Тот сжал кулаки.

– Я пришёл за тем, что не успела Нана.

Существо снова молчало.

И наконец повернулось ко мне.

Я стояла с одеялом Луки в руках.

С меткой Матери гнезда на запястье.

С чужим телом, чужой болью, собственной правдой и страхом, который уже давно стал частью меня, но больше не управлял мной полностью.

– Я пришла за ребёнком, – сказала я.

Голос дрогнул.

Я не стала прятать.

– Не за наследником. Не за сосудом. Не за доказательством против Совета. За ребёнком. За Лукой.

Каменный защитник наклонился.

Так низко, что я увидела своё отражение в его гладком лице.

Не Арину.

Не Тамару.

Обеих сразу.

Одеяло в моих руках вспыхнуло серебряным светом.

Метка на запястье раскрылась болью – и рядом с ней появилась новая линия. Тонкая, ещё не оформленная, но живая.

Защитник медленно опустился на одно колено.

Тариэл резко вдохнул.

Леван прошептал что-то неразборчивое.

А существо из камня и воды произнесло голосами всех детей, чьи имена были выцарапаны в монастыре:

– Признана.

Я не могла пошевелиться.

– Кто? – спросила я.

Защитник поднял каменную руку и коснулся края одеяла.

– Мать украденного наследника.

Вода ударила в стены.

Монастырь застонал.

И где-то далеко, в Шавцихе, как мне показалось, Лука закричал.

Глава 22 Мать гнезда

Лука закричал далеко.

В Шавцихе.

Под землёй, под водой, под толщей Чёрного озера я всё равно услышала его так ясно, будто мальчик стоял рядом и тянул ко мне маленькие руки.

Крик был не просто болью.

Зовом.

Метка на моём запястье вспыхнула так резко, что я вскрикнула и едва не выпустила одеяло. Ткань с вышитым именем Луки загорелась серебром, вода за стенами монастыря ударила в камень, а защитник детей – огромное существо из чёрного камня, воды и вплавленных детских браслетов – всё ещё стоял передо мной на одном колене.

– Признана, – повторил он голосами сотен детей. – Мать украденного наследника.

– Нет, – выдохнул Леван.

Это слово вырвалось у него не как спор.

Как боль.

Он смотрел на меня, на одеяло, на новую тонкую линию, проступающую рядом с меткой Матери гнезда, и в его глазах было то, чего я ещё никогда не видела у князя Арагвели.

Беспомощность.

Не властную ярость. Не позднее раскаяние. Не попытку приказать миру стать прежним.

А ужас мужчины, который понял: его ребёнок зовёт другую женщину матерью не потому, что она украла это право, а потому, что он сам однажды не пришёл.

Я хотела пожалеть его.

И не смогла.

Слишком много было между этим криком Луки и его «завтра».

Тариэл стоял ближе ко мне, чем позволяла простая осторожность. Раненый бок явно снова кровил, но он даже не смотрел вниз. Его глаза были прикованы к защитнику.

– Что значит «Мать украденного наследника»? – спросил он.

Защитник медленно поднялся.

Когда он двигался, по стенам проходил гул, будто весь монастырь ворочался во сне. Браслеты в его груди звенели – тонко, детскими голосами.

– Кровь родила. Боль признала. Дом сохранил. Мать гнезда нашла.

– Загадками потом, – сказал Тариэл. – Мальчик кричит сейчас.

Саломе, дух-хранительница, стояла у стены лаборатории, прозрачная и печальная. Она посмотрела на меня.

– Лука почувствовал признание.

– Ему больно?

– Ему страшно. Разделённая душа всегда боится соединения. Даже если тянется к нему.

Я прижала одеяло к груди.

Где-то внутри меня появилась новая нить.

Не такая, как связь с Шавцихе. Не стена, не источник, не дом.

Тонкая.

Тёплая.

Детская.

Она тянулась сквозь воду, горы и дождь – к мальчику, который сейчас, наверное, лежал на руках у Марты, плакал и не понимал, почему его сердце вдруг услышало подземный монастырь.

Я закрыла глаза.

– Лука.

Имя ушло по нити.

Я почувствовала его ответ – не словом. Маленьким толчком страха.

«Здесь».

Я едва не упала.

Тариэл подхватил меня под локоть.

– Тамара.

– Я слышу его.

Леван резко шагнул ближе.

– Что с ним?

Я открыла глаза.

– Он жив. Напуган. Но жив.

Леван выдохнул так, будто до этого держал в груди весь воздух мира.

И это снова было больно.

Потому что он правда боялся за Луку.

Но страх, пришедший после истины, не отменял тех лет, когда мальчик плакал без имени.

– Мы должны вернуться, – сказал Леван. – Немедленно.

– Да, – ответила я.

Тариэл резко повернул голову.

– Сначала документы.

– Лука кричит.

– И если мы уйдём без доказательств, он будет кричать снова. Только уже в руках Совета.

Я замерла.

Он был прав.

Ненавистно, жестоко, но прав.

Тариэл увидел моё лицо и смягчил голос. Совсем немного. Почти незаметно.

– Я знаю, что ты хочешь броситься к нему. Я тоже хочу вывести тебя отсюда. Но эта лаборатория – первая могила, которая заговорила. Нельзя оставить её пустой.

Леван сжал кулаки.

– Я сам предъявлю это Совету.

Тариэл рассмеялся.

Коротко. Зло.

– Ты всё ещё думаешь, что Совет – судья?

– У нас есть печати, списки, подписи Сурена, связь Мтиулури…

– У тебя есть доказательства против преступников, часть которых сидит в зале Совета и сама решает, что считать доказательством.

Леван резко повернулся к нему.

– И что ты предлагаешь? Прятаться?

– Нет. Готовиться.

– Пока Кетеван родит сосуд?

Вода за стенами ударила сильнее.

Саломе подняла голову.

– Она уже близко.

Мы все замолчали.

– Что? – спросила я.

Дух-хранительница смотрела куда-то сквозь нас. Её лицо стало ещё прозрачнее, будто силы монастыря уходили вместе с пробуждением защитника.

– Беременность Мтиулури не должна была идти естественно. Её ребёнок – не ребёнок в обычном смысле. Это оболочка, выращенная вокруг украденной силы. Когда метка Матери гнезда пробудилась, все сосуды почувствовали зов.

– Все? – тихо спросил Леван.

Саломе повернулась к нему.

– Те, кто жив. Те, кто наполовину жив. И те, кого готовят к рождению.

Мне стало холодно.

– Значит, Кетеван тоже почувствует?

– Не только почувствует. Её тело начнёт отдавать то, что держало.

Тариэл выругался.

– Преждевременные роды.

Леван побледнел.

Я посмотрела на него.

Вот она, новая жестокость.

Кетеван была врагом. Она пришла к Тамаре ночью. Участвовала в ритуале. Приказала убить Луку. Украла чужую жизнь, чужого мужа, чужой дом.

Но сейчас где-то в столице в её теле шевелилось нечто, что, возможно, тоже было сделано из украденной крови.

И я не знала, где заканчивается вина женщины и начинается клетка, в которой её вырастили.

Это бесило.

Хотелось простого мира: злодейка – значит, пусть горит. Но простые миры существуют только в сказках, которые рассказывают детям, чтобы они не спрашивали, почему взрослые так часто становятся чудовищами из страха.

– Нам нужны все списки, – сказала я.

Тариэл кивнул.

– Заберём пластины и свитки. Саломе, что можно вынести?

Дух подняла руку.

Шкафы вдоль стены раскрылись один за другим. Металлические пластины выдвигались, складывались в аккуратные стопки. Документы, свитки, детские браслеты с выгравированными именами, печати, маленькие деревянные таблички.

Слишком много.

Слишком много детей.

Метка на моей руке болела от каждого имени.

Я подошла к одной полке.

На ней лежали браслеты.

Крошечные.

Для младенцев.

Я взяла один.

«Саломе. Две недели. Род неизвестен».

Другой.

«Мате. Смешанная кровь. Не закреплён».

Третий.

«Нана. Видящая трещины».

Я застыла.

Тариэл резко обернулся, будто почувствовал.

– Что?

Я протянула ему браслет.

Он взял его медленно.

Очень медленно.

Лицо его не изменилось сразу. Только пальцы побелели.

– Это не она, – сказал он.

Саломе тихо произнесла:

– Она.

– Нет.

В голосе Тариэла впервые не было силы.

Только отрицание.

– Она не была здесь ребёнком. Она бы сказала.

– Ей стёрли раннюю память, – ответила Саломе. – Как многим. Нана Гвелеси была одним из первых успешных детей, чья душа не сломалась после вмешательства.

Тариэл смотрел на браслет.

На имя.

На возраст.

На слово «видящая».

Я видела, как новая правда ломает уже старую рану. Он всю жизнь думал, что потерял любимую из-за её дара. А теперь выяснялось: её дар был не случайностью. Её с самого начала сделали частью этой системы.

– Она расследовала собственное происхождение, – прошептал он.

Саломе кивнула.

– И почти узнала.

Тариэл закрыл глаза.

Я подошла ближе.

Не коснулась.

После нашей ссоры, после его ревности, после Наны между нами всё ещё было хрупко. Но сейчас я поняла: иногда не нужно спрашивать разрешения на сочувствие. Нужно просто стоять рядом и не отводить взгляд.

– Тариэл…

– Не надо.

Но голос не был злым.

Он прижал браслет к ладони так, будто тот мог исчезнуть.

– Я думал, не успел её спасти в конце. А я не знал, что она нуждалась в спасении с самого начала.

Эти слова были такими тихими, что, возможно, услышала только я.

И вода.

– Ты не мог знать.

Он открыл глаза.

– Это не утешает.

– Знаю.

На этот раз он посмотрел на меня иначе.

Не как на княгиню. Не как на чужую душу в чужом теле. Не как на женщину, которая может вернуться к бывшему.

Как на человека, который тоже знает, что утешения иногда ничего не исправляют.

Леван стоял у стола с печатями. Он держал один свиток и смотрел на подпись.

– Это мой дядя.

Тариэл медленно повернулся.

– Чёрная печать?

– Да.

Леван показал нам нижнюю часть документа.

Чёрный знак с красной искрой.

Рядом – сухая, аккуратная подпись.

«Гиорги Арагвели».

Леван произнёс имя так, будто оно было костью, застрявшей в горле.

– Он воспитывал меня после смерти родителей.

– Учил тебя долгу? – спросил Тариэл.

Леван не ответил.

Но лицо его стало каменным.

– Учил меня, что род выше личной боли.

Я горько усмехнулась.

– Удобная фраза для тех, кто собирается причинять личную боль другим.

Леван посмотрел на меня.

– Да.

Одно слово.

Без защиты.

Без спора.

И от этого стало ясно: он уже не тот мужчина, который стоял в зале Совета рядом с беременной Кетеван.

Но и прежняя Тамара не вернётся, чтобы увидеть это.

Цена позднего прозрения всегда страшнее, чем кажется.

Саломе подошла ко мне.

– Мать гнезда.

Я вздрогнула от этого обращения.

– Не называйте меня так.

– Привыкай, – тихо сказал Тариэл.

Я бросила на него взгляд.

Он почти улыбнулся.

Почти.

И в этом почти было больше тепла, чем в красивых обещаниях.

Саломе продолжила:

– Статус Матери гнезда старше Совета. Старше княжеских браков. Старше законов о чистоте крови. Такая женщина может объединять детей разных родов, возвращать им силу, которую у них забрали, и свидетельствовать перед источниками.

– Перед источниками? – переспросила я.

– Не перед Советом. Перед землёй. Перед домами. Перед родовой памятью. Если ты предъявишь правду только людям, они будут спорить. Если предъявишь её источникам, роды почувствуют ложь в собственной крови.

Леван резко поднял голову.

– Это может разрушить Совет.

– Да, – сказала Саломе.

Тариэл посмотрел на меня.

– Теперь понимаешь, почему они будут убивать тебя не за документы?

Я коснулась новой метки.

Она уже оформилась: рядом с крылом появилась тонкая детская ладонь, но теперь вокруг неё было не одно кольцо, а несколько – как гнездо из линий. Каждая линия отзывалась новым именем.

Темур.

Мариам.

Лука.

И десятки других.

Те, кто были живы.

Те, кто умерли.

Те, кого ещё можно было найти.

Я вдруг поняла страшное: если я соглашусь быть Матерью гнезда, моя жизнь больше никогда не будет моей одной.

В прошлой жизни я боялась, что меня никто не выберет.

Теперь меня выбирали мёртвые дети.

Живые дети.

Дома.

Источники.

И это было не счастье.

Это была ответственность, от которой хотелось упасть на колени и сказать: найдите кого-то сильнее.

Но сильнее рядом не было.

Только я.

Тамара.

Арина.

Обе.

– Я не понесу это Совету как просьбу, – сказала я.

Голос сначала дрогнул, но потом окреп.

Леван посмотрел на меня.

– Что ты хочешь сделать?

– Вернуться в столицу.

– Это я и предлагал.

– Нет, Леван. Вы хотели предъявить доказательства, чтобы Совет решил, что с ними делать. Я еду не просить справедливости.

Тариэл чуть склонил голову.

– А что?

Я посмотрела на документы, на браслеты, на одеяло Луки.

– Предъявить правду так, чтобы они не смогли закрыть глаза.

Леван медленно произнёс:

– Для этого нужно попасть в зал признания наследника.

– Кетеван родит там?

– Если роды начались, её приведут туда. Совет заставит меня признать ребёнка немедленно.

– Тогда мы войдём до признания.

Тариэл усмехнулся.

– С детьми? Духами? Документами? Очень тихий визит.

– Я не собираюсь быть тихой.

Он посмотрел на меня – и в его глазах впервые за долгое время не было страха за меня, замаскированного злостью.

Там было что-то опаснее.

Вера.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда я буду рядом, когда ты решишь сделать глупость исторического масштаба.

Леван поднял взгляд.

– И я.

Тариэл резко посмотрел на него.

– Ты будешь перед ней, если Совет ударит.

Леван ответил спокойно:

– Буду.

– Не ради искупления.

– Ради правды.

Тариэл хотел сказать что-то язвительное, но промолчал.

Я смотрела на них обоих и вдруг поняла: впервые они не спорили о том, кто имеет право на меня.

Они говорили о том, кто примет удар.

Это было уже не победой.

Но началом.

Саломе подняла руки.

Вся лаборатория вспыхнула водяным светом. Документы сложились в водонепроницаемый кожаный тубус, пластины – в чёрный футляр, браслеты – в маленький ларец с символом ладони.

– Заберите имена, – сказала она.

– А вы? – спросила я.

Она улыбнулась.

– Я давно жду, когда смогу остаться мёртвой.

У меня сжалось горло.

– Спасибо.

– Не мне. Тем, кто не перестал звать.

Вода начала подниматься.

Сначала по полу. Потом выше.

Монастырь отпускал нас.

Или выталкивал.

Мы пошли назад быстро. Леван нёс документы. Тариэл – ларец с браслетами Наны и других детей. Я – одеяло Луки и новую метку, которая горела всё сильнее.

На выходе из башни озеро взревело.

Вода поднялась стеной, но не обрушилась. Она расступалась перед нами, открывая подводный мост. С обеих сторон в глубине мелькали тени – маленькие, большие, с крыльями и без. Я не знала, были ли это души детей или память воды.

Они смотрели.

Ждали.

Когда мы вышли на берег, небо над Чёрным озером вдруг раскололось серебряной линией.

Далеко.

Со стороны столицы.

Леван побледнел.

– Источник Арагвели.

– Что это значит? – спросила я.

Он посмотрел на горизонт.

В этот момент к нам из леса вылетел всадник. Лошадь была в пене, сам он едва держался в седле. На плаще – герб Арагвели.

– Князь! – крикнул он, спрыгивая на землю.

Леван шагнул к нему.