Текст книги "Измена. Лишняя жена дракона (СИ)"
Автор книги: Лиссбет Котцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Глава 13 Память Тамары
Глава 13 Память Тамары
«Сможешь ли ты вынести мою боль?»
Голос прежней Тамары прозвучал внутри меня так тихо, что я сперва решила: это мысль. Моя собственная. Родившаяся от страха, тьмы и отражения женщины, чьё лицо теперь было моим.
Но вода в источнике дрогнула.
И отражение подняло глаза.
Не мои.
Её.
Более мягкие. Более усталые. С той глубокой, выученной покорностью, которая появляется не сразу. Её растят годами: замечаниями, молчанием, холодной постелью, закрытыми дверями, чужими взглядами за ужином. Сначала женщина спорит. Потом объясняет. Потом просит. Потом учится улыбаться, когда внутри уже нечем дышать.
– Я не знаю, – прошептала я.
Зал источника ответил эхом.
Не знаю.
Не знаю.
Не знаю.
Отражение Тамары коснулось водной глади изнутри. Круги разошлись по чаше, и каменные стены пещеры вдруг стали прозрачными. Или это я перестала видеть камень.
– Тамара?..
«Не отворачивайся».
Вода поднялась.
Не волной – памятью.
Она хлынула мне в лицо без холода и без влаги, но я захлебнулась. Мир исчез. Подземный зал, кукла Мариам в моих пальцах, белая лента на запястье, Тариэл наверху, Леван у расколотого фонтана – всё сорвалось, как ткань с раны.
И я оказалась в чужом прошлом.
Тамара Орбелиани впервые увидела Левана Арагвели в день помолвки.
Ей было девятнадцать.
Она стояла у окна в белом платье, которое казалось слишком тяжёлым для её тонких плеч. За окном цветущие сады дворца Арагвели сияли под солнцем, и весь мир пах виноградной лозой, мёдом и горячим камнем. Тамара сжимала пальцами край занавески и пыталась дышать ровно.
– Не сутулься, – сказала женщина за её спиной.
Мать Левана. Княгиня Нино Арагвели.
Высокая, сухая, с серебряными нитями в чёрных волосах и взглядом, от которого даже слуги двигались тише.
– Мужчины драконьих родов не любят женщин, похожих на просьбу.
Тамара выпрямилась.
Слишком быстро.
Княгиня Нино заметила и слегка поморщилась.
– И не так отчаянно. Ты теперь не сирота у старых стен Шавцихе. Ты будущая жена наследника Арагвели.
Сирота.
Слово вошло под кожу аккуратно, почти привычно.
Тамара не ответила.
Она уже знала: в этом доме лучше молчать. Её учили этому с первого дня. Благодарить, но не слишком часто. Улыбаться, но не широко. Смотреть на Левана с уважением, но не с просьбой. Не напоминать о том, что источник Орбелиани высох. Не говорить о матери. Не спрашивать, почему брак решили без неё.
Когда Леван вошёл, комната стала тише.
Он был молод. Моложе, чем я знала его сейчас. Красивый до боли. Не такой ледяной ещё, но уже отстранённый, уже привыкший держать между собой и миром невидимую стену. На нём был тёмный кафтан с серебряной вышивкой, волосы убраны назад, взгляд спокойный.
Тамара посмотрела на него – и сердце её совершило ту глупую, ужасную ошибку, которую сердца часто совершают раньше разума.
Она подумала: может быть, он будет добр.
Леван подошёл, поклонился.
– Княжна Орбелиани.
– Князь Арагвели.
Её голос дрогнул.
Его – нет.
Он взял её руку. Не сжал. Не задержал. Просто коснулся пальцами так, как касаются печати на договоре.
Но Тамара запомнила это прикосновение на годы.
Как начало.
Как обещание, которого на самом деле никто не давал.
Память сменилась.
Я видела их свадьбу.
Огромный зал Совета. Огонь в чашах. Белые ленты. Леван и Тамара стоят рядом, а старейшина говорит о соединении крови, источников и родов. Все смотрят на Левана – наследника, дракона, будущую силу южных земель.
На Тамару смотрят иначе.
Как на сосуд для будущего наследника.
Как на слабое звено, которое должно оправдать своё существование.
Леван надевает ей брачный браслет. Чёрное пламя обвивает её запястье. Тамара вздрагивает от боли, но не вскрикивает.
Княгиня Нино удовлетворённо кивает.
– Хорошо. Хоть выдержка есть.
В ту ночь Тамара сидит на краю огромной кровати в покоях Арагвели и ждёт мужа.
Он приходит поздно.
Пахнет дымом, дождём и вином.
Она встаёт.
– Леван…
Он устал. Это видно сразу. Слишком много церемоний, клятв, взглядов, чужих ожиданий. Тамара это понимает и, как все женщины, привыкшие оправдывать чужой холод, тут же делает его усталость важнее своей тревоги.
– Я могу попросить принести ужин, если вы не ели.
Он смотрит на неё почти удивлённо.
– Не нужно.
Пауза.
Огромная. Неловкая. Брачная.
– Ты можешь спать, – говорит он. – Я буду в соседней комнате. Сегодня много дел.
И уходит.
Тамара стоит посреди спальни в свадебном платье, которое уже кажется ей не красивым, а смешным. Белым доказательством того, что она ждала не того.
Она не плачет.
Только медленно снимает украшения и складывает их на стол.
Одно за другим.
Как маленькие надежды.
Следующее воспоминание ударило сильнее.
Обеденный зал.
Длинный стол.
Леван у дальнего конца, рядом советники. Тамара сидит справа от него. Между ними – три пустых стула и целая жизнь.
– Уже год, – говорит одна из тёток Арагвели, не понижая голоса. – А наследника нет.
Тамара смотрит в тарелку.
Леван молчит.
– Может, источник Орбелиани высох не случайно, – добавляет другая женщина. – Бывают ветви, которые природа сама обрывает.
Тамара ждёт.
Не защиты даже.
Одного слова.
Леван поднимает бокал.
– Достаточно.
Всего одно слово.
Не «не смейте говорить так о моей жене». Не «Тамара не виновата». Просто достаточно, потому что разговор стал неприличным.
И она благодарна.
Боже, как страшно – быть благодарной за крошку там, где тебе должны были дать хлеб.
Позже она идёт за ним по коридору.
– Леван, можно поговорить?
Он не останавливается.
– Завтра.
– Ты всегда говоришь завтра.
Он всё-таки поворачивается.
Взгляд у него не злой. Усталый. Это хуже.
– Что ты хочешь услышать, Тамара?
Она сжимает пальцы.
– Что ты мне веришь.
– В чём?
Она теряется.
Потому что как объяснить человеку, что просишь не о конкретной защите, а о самом простом: будь на моей стороне, когда меня режут словами?
– Я стараюсь, – говорит она.
Леван закрывает глаза на мгновение.
– Я знаю.
– Но этого мало?
Он молчит.
И этим отвечает.
Память снова сменилась.
Кетеван Мтиулури появилась не сразу как враг.
Сначала – как гостья.
Золотые глаза. Красивые руки. Смех, который заставлял мужчин поворачиваться. Голос, мягкий, как шёлк, если не знать, что под шёлком бывает лезвие.
– Княгиня Тамара, – говорит она на приёме, кланяясь чуть ниже положенного. – Я столько слышала о вашей выдержке.
О вашей выдержке.
Не красоте. Не уме. Не доброте.
О способности молчать, пока больно.
Тамара улыбается.
– Надеюсь, только хорошее.
Кетеван наклоняется ближе.
– О, конечно. В вашем положении многие женщины давно бы сломались.
Сказано тихо. Почти с сочувствием.
Тамара впервые чувствует: перед ней не просто соперница. Хуже. Женщина, которая знает, куда нажать.
Леван в тот вечер танцует с Кетеван.
Это ничего не значит.
Все танцуют на приёмах.
Тамара повторяет это себе, стоя у колонны.
Это ничего не значит.
Пока не видит, как Леван смеётся.
Не вежливо. Не устало.
Настояще.
Так он никогда не смеялся с ней.
В этот момент что-то маленькое внутри Тамары падает и разбивается без звука.
Потом были врачи.
Проверки.
Серебряные иглы. Чаши с водой. Камни, которые не загорались в её ладонях.
– Магическое ядро слабое, – говорит лекарь Совета.
– Но оно есть? – спрашивает Тамара.
Лекарь не смотрит в глаза.
– Повреждённое.
– Это можно исправить?
Пауза.
– Иногда природа милосердна, княгиня. Она сама не даёт слабой крови продолжиться.
Леван стоит у окна.
Молчит.
Тамара смотрит на его спину и впервые ненавидит не Кетеван, не Совет, не лекаря.
Его молчание.
– Леван, – говорит она после ухода лекарей. – Я не пустая.
Он поворачивается.
– Я не говорил этого.
– Но не сказал и обратного.
Он устал. Снова устал. Всегда устал именно тогда, когда ей больно.
– Тамара, мне нужно думать о роде.
– А я не род?
Он долго смотрит на неё.
– Ты моя жена.
Странно, но это не ответ.
Это должность.
Следующее воспоминание было ярче.
Ночь.
Дождь.
Шавцихе.
Тамара, в простом плаще, сама открывает потайные ворота. Марта держит фонарь, ругается шёпотом.
– Княгиня, вы сошли с ума. Если Совет узнает…
– Тем лучше, что не узнает.
В телеге под мокрой тканью лежит мальчик.
Темур.
Маленький, худой, весь в синяках, с руками, перевязанными грязными тряпками. Он приходит в себя и сразу пытается укусить Тамару за запястье.
Марта охает.
А Тамара смеётся.
Тихо. Впервые за долгое время.
– Живой, значит.
– Ненавижу вас, – шипит мальчик.
– Это можно. Только сначала поешь.
Он не верит ей.
Но ест.
Жадно, давясь, пряча хлеб за пазуху.
Позже Тамара сидит рядом, пока он спит, и смотрит на его обожжённые пальцы.
– Они называли его дефектным, – говорит Марта.
Тамара отвечает:
– Значит, теперь он наш.
– Княгиня…
– Не спорь. В этом доме слишком долго никто не был нашим.
Мариам появилась весной.
Дом, где умерли взрослые. Девочка сидит на полу среди теней и разговаривает с матерью, которой уже нет. Маги Совета говорят: «Опасный медиум. Нестабильная. Изолировать».
Тамара забирает её ночью.
Мариам идёт молча.
Только у ворот Шавцихе спрашивает:
– Здесь мёртвые добрые?
Тамара не знает, что ответить.
Марта говорит:
– Здесь мёртвые усталые, девочка. Это почти то же самое.
Мариам впервые улыбается.
Лука пришёл последним.
И память стала красной.
Плащ Тамары. Кровь на подоле. Маленькое тёмное тело, почти без дыхания. Крылышки сломаны. Чешуя содрана на боку. Он даже не плачет – только открывает рот, как рыба, выброшенная на берег.
– Где ты его взяла? – шепчет Марта.
– У них.
– У кого?
Тамара прижимает драконёнка к груди.
– У Совета.
Марта бледнеет.
– За тобой придут.
– Тогда успеем спрятать.
– Тамара, это не просто ребёнок.
– Я знаю.
– В нём кровь…
– Я знаю!
Она кричит впервые.
И Шавцихе отвечает ей гулом в стенах.
Лука открывает глаза.
Серебристо-серые.
На миг в них отражается герб Арагвели.
Я вздрогнула внутри памяти.
Что?
Но воспоминание уже несло дальше.
Тамара стоит у высохшего фонтана и шепчет дому:
– Помоги мне. Если во мне осталось хоть что-то от Орбелиани, помоги.
В фонтане падает одна капля.
Первая.
Тогда ещё никто её не слышит, кроме дома.
Потом – Леван.
Она всё-таки пытается.
Приходит к нему ночью, в дорожном плаще, с грязью на подоле после возвращения из Шавцихе.
– Мне нужно поговорить.
Он сидит за столом, перед ним карты, письма, печати. Рядом – советник. Мужчина в тени, лица не видно. Только рука с крупным перстнем.
– Завтра, – говорит Леван.
– Нет. Сейчас.
Он поднимает глаза. Удивлён.
Она никогда раньше не говорила так.
– Это важно, – продолжает Тамара. – В Шавцихе дети. Совет…
Советник в тени едва заметно поворачивает голову.
Леван резко встаёт.
– Какие дети?
Она делает шаг к нему.
И в этот момент входит слуга.
– Князь, леди Кетеван прибыла. Говорит, дело срочное.
Леван закрывает глаза.
Только на миг.
Тамара видит этот миг. Видит выбор до того, как он произнесён.
– Леван, прошу.
Он смотрит на неё.
– Подожди в своих покоях.
– Нет.
– Тамара.
Снова тон приказа.
Она замолкает.
Не потому что согласна.
Потому что внутри что-то слишком старое сжимает ей горло.
Кетеван проходит мимо, пахнет гранатом и дымом. Останавливается рядом с Тамарой.
– Вы так бледны, княгиня. Берегите себя.
Леван уходит с ней.
Советник в тени остаётся на секунду. Тамара чувствует его взгляд.
И впервые понимает: она сказала слишком много.
Последнее воспоминание пришло медленно.
Так, как приходит смерть, когда хочет, чтобы её запомнили.
Шавцихе.
Ночь.
Марта больна. Дети за защитным кругом. Темур не спит. Мариам видит тени. Лука плачет.
Тамара стоит у фонтана в одной белой рубашке. В руках у неё лист с синей печатью.
Отчёт лекаря.
«Кровь плода не совпадает с кровью Левана Арагвели».
Её трясёт.
Не от страха уже.
От ясности.
Она наконец знает.
Кетеван приходит без стука.
Золотое платье светится в темноте, будто соткано из чужого солнца.
– Ты далеко зашла, Тамара.
– Недостаточно далеко, если ты здесь.
Кетеван улыбается.
– Леван всё равно не поверит тебе.
– Тогда поверит отчёту.
– Отчёты горят.
– А дети?
Улыбка Кетеван исчезает.
Вот теперь Тамара попала.
– Дети не имеют к тебе отношения.
– Лука имеет отношение к Арагвели.
Тишина.
Кетеван смотрит на неё долго.
– Ты не должна была узнать.
– Чего именно? Что твой ребёнок не от Левана? Или что вы делаете сосуды из украденной крови?
Из тени выходит мужчина.
Капюшон скрывает лицо. Но на руке блестит перстень.
Тот самый.
Я пытаюсь разглядеть знак, но память будто смазана. Лев? Дракон? Ветка? Чёрный камень?
Мужчина говорит:
– Она уже открылась дому. Дальше ждать нельзя.
Голос низкий.
Знакомый?
Тамара отступает.
– Кто вы?
Он не отвечает.
Кетеван подходит ближе.
– Мне почти жаль тебя, – говорит она. – Правда. Ты могла бы жить тихо. Плакать по углам. Стареть в пустых покоях. Но ты решила стать нужной.
– А ты решила стать матерью чужому проклятию.
Кетеван бьёт её.
Не сильно.
Но унизительно.
Потом касается пальцами лица Тамары.
Золотой свет входит ей в глаза.
Боль.
Такая, что я кричу вместе с ней.
Не горлом. Душой.
Меня тянут из тела. Разматывают, как нить. Забирают память, имя, голос. Тамара держится за Шавцихе, за детей, за Мартины руки, за всё, что ещё делает её живой.
Она пытается бросить отчёт в фонтан.
Успевает.
Синяя печать тонет на дне сухой чаши, будто камень сам раздвинулся, чтобы спрятать её.
Кетеван шипит:
– Дура!
Мужчина хватает Тамару за плечи.
– Быстрее. Пока душа ещё держится.
Тамара падает.
Но перед тем как темнота закрывает её, она смотрит в сторону лестницы.
Там, наверху, за балясинами, прячется Темур.
Маленький. Испуганный.
Она видит его.
И улыбается.
Едва-едва.
«Молчи», – говорит она одними губами.
Не потому что не верит ему.
Потому что спасает.
Последнее, что чувствует Тамара Орбелиани, – не боль.
А страх, что дети останутся одни.
Я упала на колени у источника.
И кричала.
Не знаю, сколько.
Может, мгновение. Может, целую жизнь.
Подземный зал вернулся ко мне рывком: чёрный камень, серебряные прожилки, чаша с водой, кукла Мариам, зажатая в руках. Воздуха не хватало. В груди что-то рвалось – не физически, глубже.
Тамара стояла передо мной.
Уже не только отражением.
Полупрозрачная, бледная, в той самой белой рубашке из последней ночи. На её лице не было обвинения.
И от этого было хуже.
– Прости, – выдохнула я. – Прости меня. Я не знала. Я не знала, как больно.
«Теперь знаешь».
– Они убили тебя.
«Не до конца».
– Что это значит?
Она посмотрела на источник.
«Я держалась за дом. За детей. За то, что не успела сказать. Поэтому ты услышала письмо. Поэтому Шавцихе впустила тебя».
– Почему я?
Тамара впервые улыбнулась.
Устало.
Печально.
«Потому что ты тоже была выброшена. Дом любит выброшенных. Они лучше других знают цену двери».
Слёзы текли по моему лицу.
– Я не справлюсь.
«Справишься плохо. Но живые редко справляются красиво».
Я почти рассмеялась сквозь слёзы.
– Ты злишься, что я в твоём теле?
Тамара долго молчала.
Потом подошла ближе.
«Я злюсь, что моё тело научилось говорить только после моей смерти».
Эти слова ударили так сильно, что я опустила голову.
– Я могу вернуть его тебе?
Тишина.
Капля упала в источник.
«Нет».
Одно слово.
Спокойное.
Окончательное.
– Тогда что мне делать?
Тамара подняла руку и коснулась моей метки. Я почувствовала не пальцы – холод воды и жар огня.
«Жить. Но не так, как я. Не проси разрешения быть нужной».
Метка вспыхнула.
Боль прошла по руке, по груди, по горлу. Я задохнулась, но не отступила. Вода в источнике поднялась выше, закружилась вокруг меня, не касаясь кожи.
Голоса зазвучали со всех сторон.
Женские.
Детские.
Старые.
Голоса Шавцихе.
«Назови, кого защищаешь».
Я подняла голову.
– Темура.
Вода вспыхнула синим.
– Мариам.
В глубине источника мелькнули серые глаза.
– Луку.
Тёмная чешуя, серебристый отблеск.
– Марту.
Шёпот трав.
Я замолчала.
Голос источника стал громче:
«Назови себя».
Я открыла рот.
И не смогла.
Арина?
Тамара?
Чужая душа?
Лишняя жена?
Женщина, которая умерла в дождь?
Женщина, которая живёт в чужом теле?
Источник гудел всё сильнее. Вода поднималась. Воздух сдавил лёгкие.
Тамара смотрела на меня.
Не помогала.
Не подсказывала.
Потому что это была моя часть испытания.
– Я… – прошептала я.
Слова застряли.
Перед глазами вдруг вспыхнула не память Тамары.
Моя.
Квартира. Чемодан. Бывший муж у двери. Его голос: «Ты же понимаешь, я не могу оставить ей ничего. Она беременна». Я молчу. Киваю. Подписываю бумаги. Отдаю ключи. Ухожу с двумя сумками.
Не борюсь.
Не потому что согласна.
Потому что страшно остаться совсем одной.
Источник понял.
И отозвался.
«Цена не уплачена».
Я вздрогнула.
– Что?
Тамара побледнела ещё сильнее.
«Ты вынесла мою боль, чужая душа. Но дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».
Вода коснулась моих колен.
Ледяная.
Живая.
«Признай свою».
– Какую?
Но я уже знала.
Конечно, знала.
Самое страшное всегда знаешь заранее.
Источник Шавцихе признал меня.
Но не полностью.
Он требовал цену.
Не кровь. Не смерть. Не красивую жертву.
Правду о себе.
Ту, от которой я бежала даже после смерти.
Глава 14 Цена дара
Глава 14 Цена дара
«Признай свою».
Голос источника не был громким.
Но от него дрогнули стены подземного зала.
Вода уже поднялась до моих колен. Ледяная, тяжёлая, чёрная, будто не вода вовсе, а память всех женщин Орбелиани, которые когда-то стояли здесь до меня и платили за право быть услышанными. Серебряные прожилки в камне вспыхивали одна за другой, как вены под кожей огромного зверя.
Я стояла в центре чаши источника, прижимая к груди тряпичную куклу Мариам, и не могла вдохнуть.
Тамара стояла напротив.
Не живая. Не мёртвая. Тонкая, прозрачная, в белой рубашке из последней ночи, с лицом, в котором больше не было прежней покорности. Только усталость. И ожидание.
«Дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».
– Я не прячусь, – прошептала я.
Вода поднялась выше.
До бёдер.
Лёд впился в тело.
«Лжёшь».
Одно слово.
Без злости.
Без осуждения.
Именно поэтому оно ударило страшнее.
Я хотела возразить. Хотела сказать, что я уже вынесла её боль. Видела Левана, который молчал. Кетеван, которая улыбалась, вытягивая душу из тела. Совет, который называл детей дефектными. Я пережила чужую свадьбу, чужой холодный брак, чужое унижение, чужую последнюю ночь.
Разве этого мало?
Вода ответила, не дожидаясь моих слов.
Передо мной вспыхнуло зеркало.
Не водное. Живое.
И в нём появилась я.
Настоящая.
Не Тамара Орбелиани с тёмными волосами, бледным лицом и меткой на запястье.
Арина.
В старой куртке. С мокрыми волосами. С двумя сумками у ног.
Подъезд.
Тот самый.
Серый вечер, грязный снег у бордюра, облупленная дверь, запах сырости и чужих сигарет. Я стою на ступеньках и держу ключи от квартиры, которые уже не имеют смысла. За дверью, наверху, мой муж – бывший, хотя слово ещё не успело стать привычным – говорит по телефону с ней.
Мягко.
Так мягко, как со мной не говорил уже давно.
«Да, любимая. Всё нормально. Она ушла».
Она ушла.
Не «Арина».
Не «моя жена».
Даже не «бывшая».
Просто она.
Женщина, которую можно вынести из жизни, как мусорный пакет, а потом сказать: всё нормально.
Я в воспоминании стою неподвижно.
Не кричу.
Не возвращаюсь.
Не поднимаюсь обратно, чтобы сказать всё, что должна была сказать.
Я просто спускаюсь по ступенькам.
Одна сумка тяжелее другой. В ней документы, пара свитеров, кружка с трещиной и фотоальбом, который я почему-то забрала, хотя позже так и не смогла открыть.
На улице идёт мокрый снег.
Телефон вибрирует.
Сообщение от него:
«Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».
В подземном зале я зажала рот ладонью.
– Хватит.
Источник не остановился.
Картинка сменилась.
Кухня моей подруги. Я сижу за столом, передо мной чай, к которому я не притрагиваюсь. Подруга говорит: «Надо подать на раздел имущества. Он не имеет права забрать всё». Я киваю.
Потом прихожу к юристу.
Слушаю.
Собираю бумаги.
А вечером он звонит.
Голос усталый. Тёплый. Почти прежний.
«Арин, зачем нам это? Мы же не чужие. Я помогу тебе первое время. Просто не устраивай войну. Она беременна, ей нельзя нервничать».
Она беременна.
Ей нельзя нервничать.
А мне, значит, можно было умирать тихо.
Воспоминание показывает, как я молчу в трубку.
Как сжимаю пальцы до боли.
Как потом говорю:
– Хорошо. Не буду.
Тамара смотрела на меня из-за водного зеркала.
Не с упрёком.
С больным пониманием.
– Я просто устала, – прошептала я. – Я не могла больше. Я хотела, чтобы всё закончилось.
Вода поднялась до талии.
«Нет».
Я закрыла глаза.
Но источник говорил не ушами.
«Ты хотела, чтобы тебя не бросили окончательно».
И вот это было правдой.
Такой уродливой, такой стыдной, такой маленькой, что я годами прятала её даже от себя.
Я не боролась не потому, что была благородной.
Не потому, что не хотела скандалов.
Не потому, что «выше этого».
Я боялась.
Боялась, что если начну бороться, он разозлится и окончательно станет чужим. Боялась, что он скажет: «Вот поэтому я и ушёл». Боялась, что общие друзья выберут его. Боялась, что останусь не просто без квартиры, без денег, без вещей – без последней ниточки, связывающей меня с жизнью, которую я считала своей.
Я позволила ему забрать почти всё, потому что где-то глубоко ещё надеялась: если буду удобной даже в разводе, он хотя бы вспомнит обо мне с нежностью.
Господи.
Как жалко.
Как больно.
Как по-человечески.
Я согнулась, будто меня ударили.
– Я боялась остаться одна, – сказала я.
Слова вышли хрипом.
Вода остановилась.
Тамара подняла голову.
– Я боялась, – повторила я громче. – Не слабости. Не бедности. Не суда. Я боялась, что если перестану быть удобной, меня больше никто никогда не выберет.
Зал молчал.
Я плакала. Не красиво. Не тихо. Слёзы текли по лицу, носу, губам. Я задыхалась, но продолжала говорить, потому что источник требовал не достоинства.
Правды.
– Я отдала ему квартиру. Деньги. Вещи. Свою злость. Свой голос. Всё отдала. И называла это миром, потому что не могла признать: я просто ждала, что он обернётся. Что скажет: «Арин, ты хорошая. Ты не зря всё терпела». Я ждала милости от человека, который уже выбрал другую.
Мой голос сорвался.
– А потом умерла. И даже перед смертью читала его сообщение и думала: может, я правда драматизирую.
Тьма вокруг дрогнула.
Серебряные прожилки в камне вспыхнули ярче.
Тамара подошла ко мне по воде. Её ноги не оставляли кругов.
«Я тоже ждала», – сказала она.
Теперь её голос был совсем близко.
«Слова. Взгляда. Защиты. Я думала: если стану достаточно тихой, он услышит моё молчание. Но мужчины редко слышат молчание женщин. Они называют его согласием».
Я закрыла лицо руками.
– Прости.
«За что?»
– За то, что смогла говорить только потому, что ты умерла.
Тамара коснулась моих рук.
В первый раз я почувствовала её почти физически. Холодные пальцы. Лёгкое давление.
«Тогда говори за нас обеих».
Вода вокруг стала тёплой.
Не сразу. Сначала ушёл ледяной укус. Потом тяжесть. Потом по ногам поднялось странное живое тепло – осторожное, как дыхание ребёнка, уснувшего рядом.
Источник заговорил.
Уже не одним голосом.
Многими.
«Назови себя».
Я вдохнула.
Перед глазами снова мелькнули два лица: Арина под мокрым снегом и Тамара в белой рубашке у фонтана. Две женщины, которых выбросили. Две женщины, которых не услышали. Две женщины, которым сказали: ты лишняя.
Я подняла голову.
– Я Арина.
Вода вспыхнула.
– Я Тамара Орбелиани.
Камень под ногами загудел.
– Я не знаю, где заканчивается она и начинаюсь я. Но я знаю одно.
Метка на запястье раскрылась болью, но теперь боль была другой – не наказание, а рождение.
– Я больше не буду заслуживать право быть выбранной.
Тамара улыбнулась.
Впервые – почти спокойно.
«Принято».
Вода ударила вверх.
Я не успела закричать. Источник поднялся вокруг меня столбом света и тьмы, ледяной воды и чёрного огня. Кукла Мариам выпала из рук, но не утонула – всплыла рядом, окружённая мягким серебряным сиянием.
Я слышала Шавцихе.
Не шёпот стен, как раньше.
Всю.
Ворота – боль в левом плече.
Разрушенные ступени – царапина на ладони.
Дети в главном зале – три горячих огонька у сердца.
Марта – старый, крепкий узел тревоги.
Тариэл – тёмное пламя у входа в подземелье, сдержанное, злое, испуганное больше, чем он сам готов признать.
Леван – серебряно-чёрный дракон с трещиной в груди, которую он слишком долго называл долгом.
Сурен – холодная игла, застрявшая у ворот.
И ещё – Лука.
Маленькая боль.
Не просто страх.
Поломанный круг внутри крошечного тела. Крылья, которые не должны были болеть при превращении. Кровь, запертая неправильной печатью. Душа, завязанная узлом так туго, что каждое движение причиняло муку.
Я потянулась к нему.
Не руками.
Силой.
И Шавцихе открылась.
Наверху, в главном зале, Лука закричал.
Маленький драконёнок выгнулся на руках у Мариам. Его крылья распахнулись, чешуя вспыхнула серебром, потом потемнела. Темур бросился к нему, но Тариэл перехватил мальчика.
– Не трогай!
– Ему больно!
– Я знаю.
– Отпусти!
Марта упала на колени рядом с Лукой, пытаясь удержать его голову.
– Девочка, – шептала она неизвестно кому – мне, Тамаре, дому, источнику. – Осторожно. Он маленький. Он не выдержит резкого дара.
Лука кричал.
И я слышала его из подземелья так ясно, будто держала на руках.
Не больно.
Не больно, маленький.
Сейчас.
Я видела узел в его крови. Чужую печать. Серую, грубую, поставленную не для лечения, а для запирания. Кто-то когда-то решил: если ребёнок не может обратиться, значит, его легче контролировать. Если каждое превращение будет пыткой, он перестанет пытаться.
Нет.
Метка Матери гнезда вспыхнула на моей руке.
Я коснулась узла.
Он сопротивлялся.
Серый, холодный, полный чужих приказов.
«Дефектный».
«Опасный».
«Сосуд».
Я стиснула зубы.
– Ребёнок.
Узел дрогнул.
– Не сосуд. Не ошибка. Не имущество Совета.
Сила Шавцихе прошла через меня, как огонь через сухую траву.
– Ребёнок.
Печать треснула.
Наверху Лука перестал кричать.
Тишина стала страшнее крика.
Потом Мариам тихо ахнула.
Тариэл выдохнул так, будто до этого не дышал.
На каменном полу у очага лежал мальчик.
Маленький. Худой. Голый, если не считать старого одеяла, которое Марта тут же набросила на него дрожащими руками. Лет пяти. Может, шести. Тёмные волосы спутались, на висках ещё мерцали крошечные чешуйки, а за лопатками исчезали последние тени крыльев.
Лука.
Не драконёнок.
Мальчик.
Он открыл глаза.
Серые.
Серебристые.
Слишком знакомые.
Тариэл застыл.
Темур упал рядом на колени.
– Лука?
Мальчик моргнул.
Губы дрогнули.
Он пытался вдохнуть, пытался понять, как устроено это новое человеческое тело. Пальцы сжались на одеяле. Глаза наполнились слезами – уже человеческими.
Марта плакала открыто.
Мариам улыбалась сквозь страх.
– Скажи что-нибудь, – прошептал Темур. – Ну же. Лука. Это я. Темур.
Мальчик открыл рот.
Первый звук был слабым.
Сломанным.
Почти не словом.
Но все услышали.
И в подземном зале я тоже услышала, потому что теперь Шавцихе несла мне каждый шёпот дома.
– Ле… – выдохнул Лука.
Темур замер.
Тариэл медленно поднял голову.
Марта побледнела.
Лука зажмурился, будто слово причиняло ему боль, и повторил громче:
– Леван.
Вода в источнике резко упала.
Я рухнула на каменный край чаши, задыхаясь.
Силы ушли мгновенно. Будто из меня вынули кости. Белая лента на запястье пылала алым – не кровью, а светом. Метка Матери гнезда больше не была просто ожогом. Она стала частью кожи, пульсировала вместе с сердцем.
Тамара стояла напротив, всё бледнее, прозрачнее.
– Что это значит? – прошептала я. – Почему Лука сказал его имя?
Она смотрела на меня с такой печалью, что ответ стал страшнее любого слова.
«Потому что кровь помнит раньше языка».
– Он связан с Леваном?
Тамара опустила глаза.
«Не спрашивай меня сейчас. Ты ещё не выдержишь».
– Тамара!
Но её образ уже растворялся.
– Нет. Подожди. Скажи мне!
Она подняла руку – прощально или предупреждающе.
«За дар всегда приходит новая цена».
– Какая?
Её голос стал едва слышным.
«Теперь они узнают, что Лука заговорил».
– Кто?
Тамара исчезла.
Источник стал обычной тёмной водой.
Но в последнем круге на поверхности я увидела золотые глаза Кетеван.
И её улыбку.
Я попыталась встать, но ноги не держали.
Где-то наверху раздались шаги. Быстрые. Тяжёлые. Кто-то спускался ко мне.
Не Совет.
Я уже знала его пламя.
Тариэл.
Он ворвался в подземный зал, будто сам был продолжением ночи. Увидел меня на камне, алую ленту, воду, метку, и на его лице впервые не осталось ни маски, ни насмешки.
Только страх.
– Жива? – спросил он хрипло.
Я попыталась усмехнуться.
– Вы расстроены?
Он опустился рядом и подхватил меня прежде, чем я снова сползла в воду.
– Потом будешь язвить.
Его руки были горячими. Настоящими. Слишком крепкими для моего измученного тела и слишком бережными для человека, который не раздаёт сердце женщинам с брачным прошлым.
Я закрыла глаза на одно мгновение.
Всего на одно.
– Лука… – прошептала я.
– Человек.
В его голосе звучало потрясение.
– Он сказал имя Левана.
Тариэл напрягся.
Я открыла глаза.
– Почему?
Он молчал слишком долго.
И я поняла: он догадывается.
– Месхи.
– Наверху, – сказал он. – Не здесь.
– Почему?
– Потому что если это то, о чём я думаю, Совет теперь будет охотиться за ним не как за дефектным драконёнком.
Он поднял меня на руки.
Я была слишком слаба, чтобы спорить. Только пальцами вцепилась в его плащ.
– А как?
Тариэл посмотрел на лестницу, ведущую наверх, туда, где маленький мальчик впервые произнёс имя мужчины, который даже не знал, что должен был его искать.
– Как за наследником.
