Текст книги "Апрель для Октября (СИ)"

Автор книги: Лина Деева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Апрель для Октября

Глава 1

Билли Эванс ненавидел множество вещей. Тушёную капусту, физкультуру, мытьё головы, когда отец орал на мать, когда мать перебирала «Будвайзера». Но мужские раздевалки он ненавидел особенно сильно. Будь его воля, выжег бы их все напалмом к дьяволовой тёще и даже не поморщился бы. Раздевалки были территорией таких ублюдков, как Бен Нолан и его прихлебатели; обычно Билл старался попасть туда в основном потоке одногруппников, но даже тогда переодевался с армейской скоростью. Принять после физкультуры душ? Ха-ха, нашли мазохиста. Да если Билли, наученный горьким опытом, понимал, что серьёзно опаздывает, то сразу топал в медпункт, а не в раздевалку. Лучше нажаловаться на несуществующую головную боль и всё занятие просидеть в воняющем хлоркой лазарете, чем реально рисковать здоровьем. Сегодня он поступил бы так же – если бы не некое обстоятельство, неудобно пристроенное за ремнём джинсов.

Раздевалка встретила его гулкой тишиной.

«Неужто пронесёт?»

Дьявол, Билли не верил в чудеса, но вдруг? Он подошёл к своему шкафчику и увидел на нижней части дверцы мокрое пятно. На полу под ним была небольшая лужица, и пахло всё это очень характерно. «Уроды!» – Билл сжал кулаки в бессильном гневе. Он и так уже не успевает на занятие, а если будет убирать чужое ссаньё, взыскание от чёртовой сучки миз Грааф ему гарантировано. Только выхода особого не было – взыскание от декана, которому наверняка донесли о нарушении, обойдётся намного дороже. Выбрав из двух зол меньшее, он собрался идти за ведром и тряпкой, но тут за его спиной грохнула дверь.

– Вонючка! Опять опаздываешь!

Билли рефлекторно втянул голову в плечи. Был бы он черепахой – целиком бы спрятался в своём панцире.

– Ну-ка, смотри на меня, ты, педрила!

Билл обречённо повернулся: Бен Нолан собственной персоной в сопровождении преданных псов – Тайлера Роуча и Джима Дилана.

– Мы ведь тебе уже столько раз объясняли, Вонючка, – Нолан сдул с глаз светлую чёлку и принялся с демонстративной неспешностью закатывать рукава, обнажая мускулистые предплечья. – Опаздывать на занятия миз Грааф нельзя. Что ж ты такой тупой, а?

– Мож, он не тупой, – хохотнул Роуч, закрывая дверь и для надёжности подпирая её лавкой. – Мож, он не просто педик, а педик-извращенец? Ну, которым нравится, когда их лупят. У него, вон, даже стоит, походу.

Стоит? Билли вместе со всеми посмотрел на свой закрытый длинным растянутым свитером живот и вдруг вспомнил про обстоятельство.

Это было, словно тумблер перещёлкнули. Страх и отчаяние исчезли, как не бывало, а на их место пришла спокойная, злая уверенность.

– Хотите покажу? – Билл не узнал свой голос, так ровно и беззаботно он звучал.

– Эй-эй, педрила, держи-ка хрен при себе, – торопливо приказал Нолан, однако было поздно. Билли одним движением вытащил из-под свитера отцовский «глок». Сухо щёлкнул взводимый курок, и чёрное дуло, не дрогнув, уставилось прямо в грудь Бену Нолану.

– Что ты там сказал? – мягко переспросил Билл. – Я не расслышал, повтори.

Написанный на лицах врагов смертельный ужас пьянил не хуже самогона Старого Эда. «Теперь я тут главный, – думал Билли, и рот его кривила акулья усмешка. – Я могу заставить их умолять о пощаде, лизать мои кроссовки, отсосать друг другу – дьявол, да вообще всё! Я даже могу их убить, перестрелять одного за другим, как пивные банки у нас за домом. А потом пойти на физкультуру и всадить пулю в лоб миз Грааф, или нет, лучше сразу к декану, или… Ладно, сначала эти».

Свет в раздевалке потускнел, словно упало напряжение в сети, но никто из четверых студентов этого не заметил. Как не заметил и сгустившуюся тень под лавкой позади Билла.

– Сейчас я вас убью, – буднично сообщил Билли, и на самой грани слышимости чей-то голос шепнул ему: «Правильно, молодец».

Никогда прежде он не видел, чтобы кому-то было настолько страшно.

– Эванс, Билл, – забормотал Дилан, по-крабьи пятясь к закрытой двери, – ты чего, приятель, мы же просто пошутили. Мы ничего такого…

– Не надо, мы что хочешь, – трясущийся Роуч пустил петуха, – что хочешь сделаем, только не надо, пожалуйста, Билл, ну, пожалуйста!

«Самое забавное, – отстранённо подумал Билли, – что они помнят, как меня зовут». Он посмотрел на Нолана – в упор, словно зрачки его тоже были пистолетными дулами – и вдруг на секунду увидел своего главного врага по-настоящему, без сжигающей душу ненависти. Увидел парня – такого же, как сам Билл, – перепуганного до полной потери воли и с расплывающимся в промежности мокрым пятном. Великий и ужасный Бен Нолан банально обоссался, и это выглядело настолько жалко, что его вдруг расхотелось убивать.

«Эй, погоди! – всполошился некто в Билловой голове. – Они столько над тобой издевались, а ты решил их простить? Ты что, струсил?»

«Нет».

Билли убрал палец с спускового крючка и опустил «глок».

– Слушайте, вы.

Враги мгновенно прекратили скулёж.

– Если хоть один из вашей компании ещё раз полезет ко мне, – Билл оскалился. – Или я решу, что он ко мне лезет, я снова возьму пистолет и перестреляю вас, как цыплят. Не надейтесь на чью-то защиту – ни одна живая душа не поверит, будто Вонючка Эванс заставил обмочиться трёх самых крутых парней школы. Поэтому просто оставьте меня в покое, поняли?

Дилан с Роучем закивали с таким энтузиазмом, словно трясли хаером на рок-концерте, Нолан продолжал стоять неподвижно. «Парализовало его, что ли, от страха?» – удивился Билли и продолжил:

– А теперь быстро убрали своё ссаньё с моего шкафчика. И пока убираете, придумайте, как будете отмазывать меня перед миз Грааф. Ну, чего тормозите? Работайте, уроды.

Роуч и Дилан едва не посбивали друг друга, бросившись выполнять приказ, а немного пришедший в себя Бен Нолан кулем осел на холодный пол.

Тень под лавкой окончательно потеряла свою неестественную черноту.

***

Карстон-сити лежал на широкой равнине у подножия Аппалачей, почти пополам рассечённый рекой, чьи стальные воды зажимали бетон и камень бесконечных набережных. Если смотреть с высоты далеко выдававшегося вперёд утёса Семи Ветров, был хорошо заметен контраст между многоэтажной – промышленной, и одноэтажной – спальной, частями. Словно два разных города, неровно сшитых между собой многочисленными мостами и мосточками. Утёс Семи Ветров вообще был идеальной смотровой площадкой, и так считали не только люди.

Именно отсюда Дин, адский Судья, любил выбирать будущую жертву. Он мог долгими часами стоять на самом краю скалы, разглядывая пятнавшие город разноцветные облачка грехов. Обычно чисто символически огороженная площадка пустовала, но если в неурочный час туда всё же забредали праздные туристы, сильный приступ акрофобии гарантированно прогонял их прочь.

Однако сегодня место было занято отнюдь не надоедливыми смертными.

Её свет был тёплым и ласковым, как весеннее солнышко, крылья – белее облаков, длинные распущенные волосы – чистое золото. Она сидела на тонкой перекладине ограждения, будто не было ничего удобнее, и беззаботно болтала над пропастью ногами в туфельках без каблуков, не замечая появившуюся компанию. «Ангелы – такие ангелы, – поморщился Дин. – Ещё и одета в белое платье – никакой оригинальности». Потом прислушался к ощущению следа и нахмурился: «Так это?..»

– Так это ты помешала мне заполучить душонку того смертного?

Услышав за спиной гневный голос, ангел вздрогнула от неожиданности и резво вскочила, позабыв, что под ней – только десятки метров воздуха. Судорожно взмахнула крыльями, перелетела через ограду и, неловко опустившись на землю, подняла на насмешливо наблюдающего за её кульбитами пришельца травяной взгляд.

– Ох, ты меня напугал. Не подкрадывайся так больше, ладно?

Прогоняя на секунду возникшее ощущение знакомого, Дин скрипнул зубами: эта простушка вообще слышала, о чём её спрашивали?

– Отвечай на вопрос.

– Я всего лишь напомнила ему, что те ребята – тоже люди, – мягко ответила ангел. – Выбор оставался за ним.

– Ну да, конечно, – фыркнул Дин. И резко спросил: – Твоё имя?

– Эйприл. А твоё?

Апрель – типичная райская пошлость. К тому же без чина, значит, из низшей – лунной – сферы. Как вообще можно было проиграть такой?

– Дин, Судья. Четвёртый чин, что под рукой мессира Асмодея.

Губы ангела округлились в беззвучном «О», а потом она бестрепетно протянула узкую ладонь:

– Приятно познакомиться.

Это было настолько нелепо, что в первый момент Дин не придумал, как реагировать. Не могла же девчонка действительно считать их знакомство приятным? А если могла, то она ещё глупее, чем кажется. И руку подала, беспечная дура.

– Ты вправду меня не боишься?

Ангел непонимающе захлопала светлыми ресницами.

– Рай и Ад не воюют уже тысячи лет, почему я должна бояться?

«Потому что если я захочу плюнуть на перемирие, то убью тебя одним ударом – пикнуть не успеешь».

Конечно, Дин не стал так говорить: предупреждать любого потенциального неприятеля о своих возможностях – не самое разумное поведение. Вместо этого пригрозил:

– Не смей больше путаться у меня под ногами, – и исчез во вспышке адского пламени. Он и так потратил на пустоголовую девчонку больше времени, чем та заслуживала.

Глава 2

Об измене мужа Молли узнала случайно. Рано утром Фил вернулся домой из очередной короткой командировки, чмокнул в щёчку встретившую его на пороге жену и первым делом пошёл в душ, оставив смартфон на журнальном столике в гостиной. Молли как раз зачем-то пробегала мимо – кажется, открывала окна, чтобы проветрить комнаты перед завтраком, – когда её внимание привлекло треньканье пришедшей эсэмэски. Раньше она никогда не заглядывала в мужнин телефон, а сейчас словно на ухо кто-то шепнул. Молли бросила любопытный взгляд на экран и до того, как он погас, успела выхватить: «чудесная ночь», «люблю», «повторим?».

«Что?»

Молли протянула к смартфону руку, но сразу же отдёрнула – сверху послышались шаги Фила.

– Мол? Завтрак готов?

– Да, – севшим голосом на автомате ответила Молли, тряхнула головой и уже громче повторила: – Да, приходи.

После завтрака Фил лёг вздремнуть – «Никак не привыкну спать в самолётах, милая, разбуди меня через пару часиков». Молли подумала, что сегодня самолёты точно ни при чём, однако молча кивнула. Дождалась, пока муж уснёт покрепче, на цыпочках прокралась в спальню и аккуратно взяла с его тумбочки проклятый смартфон. Почему-то чувствуя себя преступницей, открыла раздел сообщений – утреннее закономерно находилось в самом верху списка. Прислал его некий «Дж. Смит», однако Молли сильно сомневалась, что Фил – скрытый гей. Она развернула диалог с этим Смитом – сплошные «люблю», «мой зверь», «встретимся», «скучаю». С каждой прочитанной строчкой челюсти Молли сжимались всё сильнее. Добравшись, наконец, до начала переписки, она посмотрела на дату – третье апреля. Полгода, шесть чёртовых месяцев Фил трахает другую и имеет наглость приходить домой, целовать Молли, называть её «милой», есть приготовленную ею еду, спать в их общей постели – как будто всё нормально. Ей со страшной силой захотелось вышвырнуть смартфон из окна, чтобы эта проклятая штука ударилась о бетон садовой дорожки и разлетелась на тысячу, нет, миллион, крошечных обломков. Но вместо этого Молли бесшумно вернулась в комнату, не глядя на спящего мужа, вернула смартфон на место и ушла чистить раковины.

Она с детства любила делать уборку, однако в последнее время эта страсть приобрела поистине угрожающие размеры. Каждый день Молли выметала, намывала, отчищала, полировала – благо в частном двухэтажном доме всегда было, что. Она работала в перчатках, тем не менее универсальное чистящее средство всё равно каким-то образом попадало на кожу. Молли стала по-настоящему стесняться своих рук – загрубевших, в некрасивых красных пятнах, с болезненными трещинками вокруг ногтей. Не спасали ни кремы, ни масла; помочь могло только радикальное сокращение времени на уборку, однако об этом она не хотела даже думать. Монотонные, однообразные действия и зримый результат трудов хотя бы ненадолго давали ей успокоение и ощущение собственной нужности. Иногда к Молли приходила мысль, что, возможно, стоило бы найти какую-нибудь работу. Вот только кому нужна домохозяйка, десять лет просидевшая на шее у мужа? И потом, Фил наверняка был бы против. Ведь это он настоял, чтобы она целиком посвятила себя дому. А Молли не могла пойти против желания мужа, ведь она так любила его.

До сегодняшнего утра.

Ночью Молли долго не могла уснуть, ворочалась с боку на бок, то сбрасывая одеяло, то закутываясь в него с головой. Рядом мирно сопел Фил – днём они, как примерная семья, выбрались на пешую прогулку в горы и порядком устали. Только вот ни свежий прохладный воздух, ни красивые виды не улучшили настроения Молли. Фил же, казалось, совершенно не замечал, что с женой что-то не так. «Неужели ему настолько плевать на меня?» – думала женщина, и лёд, сковывавший её душу, становился всё толще. Наверное, именно из-за этого холода ей никак не засыпалось, а когда Морфей всё же снизошёл до неё, то принёс с собой очень странный и пугающе реальный сон.

Она оказалась в холле старинного замка – по крайней мере, именно так Молли всегда представляла себе старинные замки. Огромное, гулкое помещение с высоченным сводчатым потолком, под которым парила люстра с доброй сотней зажжённых свечей. Пол был выложен каменной мозаикой, стены занавешивали гобелены со сценами охоты, и в неверном свете живого пламени казалось, будто вытканные на них люди и собаки внимательно смотрят на незваную гостью. Наверх вела широкая, застеленная тёмным ковром лестница, ступени которой постепенно исчезали во мраке второго этажа. Молли подумала, что не очень хочет туда идти, и, осмотревшись внимательнее, заметила справа от себя массивную дверь. Сквозь узкую щель между створкой и косяком пробивался свет, и пришелица, решившись, осторожно приблизилась. Потянулась к ручке в виде головы дракона, однако дверь неожиданно приоткрылась сама собой. Молли замерла, словно кролик перед удавом. По спине спустилась волна мурашек, захотелось немедленно сбежать, но тут из-за двери раздался глубокий мужской голос:

– Ну что же, вы, Мария? Заходите, не стесняйтесь.

Тогда Молли собрала в кулак остатки мужества и вошла.

Новое помещение было гораздо меньше и уютнее холла. Здесь, кроме расставленных тут и там трёхзубых шандал с горящими свечами, вовсю пылал камин, и Молли вдруг поняла, что успела сильно замёрзнуть. Единственное окно плотно занавешивали тяжёлые шторы, каменный пол укрывал ковёр с таким высоким ворсом, что ноги утопали в нём, как в неглубоком ручье. У камина стояли два кресла, больше похожие на троны, между ними расположился низкий столик, сервированный для чаепития, а на каминную полку небрежно опирался высокий черноволосый незнакомец.

– Не стесняйтесь, – повторил он, делая приглашающий жест. Молли потупилась, неосознанно разгладила юбку своего простенького домашнего платья и подошла к креслам.

– Присаживайтесь.

Она покорно опустилась на краешек, удивляясь собственному смущению. Словно девчонка перед школьным директором, а не взрослая тридцатилетняя женщина перед… Кем?

– Моё имя Дин, – словно подслушав её мысли представился незнакомец. – Будете чай?

– Да, пожалуйста, – Молли заставила себя посмотреть на собеседника, а не на собственные нервно сплетённые пальцы. – Без молока и сахара.

– Как вам угодно.

Наблюдая, как Дин разливает янтарный чай в полупрозрачные фарфоровые чашки, Молли думала, что никогда в жизни не видела мужчину красивее. Не столько из-за правильности и твёрдости черт лица или стройной фигуры, подчёркивавшей атлетическое сложение, сколько из-за окутывавшей его ауры силы и властности. В нём чувствовалась порода, и Молли была уверена: будь он одет не в тёмно-синий сюртук с серебряными позументами, а в распоследние лохмотья, то и тогда выглядел бы по-королевски. Тут Дин поднял на неё глубокий, как звёздная бездна, взгляд – и Молли потупилась, чувствуя заливающий щёки густой румянец. В попытке отвлечься и успокоиться она потянулась за своей чашкой, а Дин, словно не желая смущать гостью ещё больше, отошёл обратно к камину.

– Вы необыкновенная женщина, Мария, – начал он, поправляя кочергой горящие поленья. – Я давно наблюдаю за вами…

Чашка в руках Молли испуганно звякнула о блюдце: «Наблюдает?»

– …уж простите мне это неподобающее поведение, единственное оправдание которому – моя очарованность вами.

Чтобы не пролить на себя чай, Молли поспешно поставила чашку обратно.

– И я крайне возмущён тем, что ваш супруг настолько пренебрежительно относится к подаренному ему судьбой сокровищу.

Недоверие кольнуло Молли острой иголкой. Сокровище? Она?

– Ради него вы отказались от карьеры – а ведь были лучшей на факультете.

Да, верно. Даже такой брюзга и придира, как профессор Нейп, однажды пробурчал, что мисс Блад – единственная на потоке, кто имеет право называться выпускником Беркли.

– Вы отдали всю себя поддержке карьеры вашего супруга, и именно благодаря этому его дела так быстро пошли в гору. Но сказал ли он вам хотя бы простое «спасибо»?

Нет, конечно. Фил вообще редко её благодарил.

– А заботы о доме? Каждый день вы тратите столько сил, чтобы содержать его в идеальном порядке, только замечает ли это ваш муж?

Уголки губ Молли дёрнулись вниз в горькой усмешке. Она давно подозревала, что Фил мог бы жить и в свинарнике, не испытывая при этом ни малейшего дискомфорта.

– А ваши руки? – Дин вдруг оказался возле кресла и изящно опустился перед опешившей Молли на одно колено. – Ваши бедные руки, – он мягко взял в ладони её пальцы, – достойные только нежности и заботы, но никак не кислот и щелочей? Как он мог не замечать, во что они превратились ради него? Как он вообще мог предпочесть вам другую?

Молли казалось, она вот-вот упадёт в обморок. От озвучивающих её собственные мысли речей и ласкового взгляда, от крепкого и бережного пожатия рук сознание плыло, а сердце колотилось где-то в горле, мешая не то что говорить – дышать.

– Так скажите же мне, Мария, – голос Дина сделался ниже, и Молли затрепетала бабочкой на булавке, – должен ли жить такой бездушный и жестокий человек, как ваш муж?

И тогда она словно со стороны услышала свой хриплый ответ:

– Нет. Не должен.

Глава 3

Она проснулась одна – после очередного повышения Фил взял привычку выходить по утрам на пробежку. Его подушка ещё хранила отпечаток головы, значит, встал он совсем недавно. Молли зачем-то провела по вмятине кончиками пальцев. Сон оставил странное послевкусие, однако что именно снилось, она не помнила. Встряхнувшись, Молли собрала волосы в неаккуратный пучок и выбралась из постели. Как была, в пижаме, спустилась на первый этаж и, проходя через холл, заметила на полу возле входной двери свежую газету. Должно быть, Фил вышел из дома, как раз когда мимо проезжал почтальон, поэтому занёс почту сразу. Молли подхватила толстую «Таймс» и по привычке понесла её на кухню – муж всегда пил утренний кофе, читая прессу. Саму Молли новости интересовали мало, но сегодня ей вдруг захотелось хотя бы просмотреть заголовки. Она наобум развернула газету, и в глаза бросилось крупное «Суд приговорил отравительницу к двадцати пяти годам лишения свободы». Молли вздрогнула и заскользила глазами по строчкам. «Умер… после того, как выпил стакан с водой, куда его жена добавила капли для глаз… Не имеют вкуса и запаха… Жаловалась в Facebook, что муж ей изменяет…» Молли быстро закрыла и почти бросила газету на стол, словно бумага могла вспыхнуть прямо у неё в руках. Суетливо полезла в холодильник, вытащила упаковку с яйцами – и та вдруг каким-то непостижимым образом выскользнула из дрожащих пальцев. Звук бьющейся скорлупы показался оглушительным, Молли тупо уставилась на перевёрнутую картонку, из-под которой растекалась липкая жижа. Со вчерашнего дня она прилагала столько усилий, чтобы не думать, и вот теперь у неё, похоже, не осталось выбора. Прошлая жизнь разбилась, превратилась в грязь и мусор, и продолжать это игнорировать больше невозможно. Надо что-то делать.

Тень под кухонными шкафами неестественно потемнела, однако Молли ничего не замечала. Несмотря на вопиющее нарушение чистоты, она металась по кухне в поисках аптечки, начисто позабыв, в каком шкафчике та должна лежать. Наконец нашла – пластиковый ящик с красным крестом на боку стоял на одной из открытых полок – и вытряхнула его содержимое на стол. Многочисленные баночки раскатились во все стороны, но Молли безошибочно выхватила из этого хаоса два пузырька глазных капель. Один едва начатый, второй целый – Молли вспомнила, что в аптеке была какая-то акция, вроде распродажи, и Фил взял лекарства с запасом. «На моей нынешней должности они быстро израсходуются». Рот Молли растянулся в злобной ухмылке: о да, очень быстро. Фактически, за один раз. Она набрала воды в стакан и вылила туда сразу оба флакончика. Чтобы наверняка. Поболтала в стакане ложкой, посмотрела на свет, понюхала – совершенно обычная вода. Прекрасно. Довольная собой, Молли поставила стакан на кухонный стол, окинула взглядом царивший вокруг бардак и, поморщившись, занялась наведением порядка.

Она уже заканчивала, когда из холла донеслись звук открывшейся двери и громкий голос Фила: «Дорогая, я дома!». Молли поспешно захлопнула шкаф с мусорным ведром, переставила стакан с водой на обеденный стол ближе к краю и только тогда поняла, что так и не приготовила завтрак. Ничего, подумала она, пока Фил будет в душе, можно что-нибудь изобразить. Например, овсянку быстрого приготовления – он всё равно никогда не обращает внимания, что перед ним в тарелке. Молли поправила неровно лежащую газету, мазнув взглядом по выделенному заголовку «Звёздная пара развелась после семи лет брака». Зрачки Молли расширились – отчего-то такой вариант даже не приходил ей в голову.

– Доброе утро, милая! – на кухню вошёл раскрасневшийся, лучезарно улыбающийся Фил. – Как спалось? – и он уверенно взял со стола стакан.

– Хорошо, – автоматически ответила Молли. – Нет, стой!

– Что? – недоуменно спросил уже поднёсший питьё ко рту супруг.

«Там соринка, давай, я тебе новый налью».

– Ничего, – Молли отвернулась к окну, машинально сжав спинку стоявшего рядом стула. – Показалось.

То, что яд выпит, она поняла по стуку пустого стакана о столешницу.

– Ладно, Мол, пойду ополоснусь, – как ни в чём не бывало сказал Фил.

– Иди, – мёртво согласилась Молли. В голове у неё шёл медленный и неотвратимый обратный отсчёт: десять, девять, восемь… С каждой цифрой пальцы Молли всё сильнее сжимали спинку стула. Три, два, один, ноль. Ничего. Ничего. Ни…

Грохот. Долгий, будто что-то катится по ступеням со второго этажа. Зажмурившись, Молли дождалась, пока стихнут все звуки, и только тогда принудила себя выйти в холл.

Фил лежал у самого подножия лестницы – ватная кукла с ненормально вывернутой головой. Молли смотрела на него широко распахнутыми глазами, а внутри у неё рос страшный, беззвучный крик. И тут кто-то торжествующе мурлыкнул ей на ухо:

– Умница, моя Мэри. Не скучай, скоро увидимся.

Тогда Молли закричала, но было уже слишком поздно.

***

Дин ни секунды не сомневался, что найдёт её на Семи Ветрах, и оказался прав.

Ангел выглядел страшно огорчённой, потускневшей и оттого почти похожей на смертную, не по сезону легко одетую девушку. Дин окинул взглядом поникшую фигурку и с неудовольствием понял, что глумиться над противницей ему больше не хочется. Поэтому он всего лишь льдисто проронил:

– Я же предупреждал, чтобы ты не путалась у меня под ногами.

Ангел не ответила, ссутулившись ещё сильнее.

– Ты ведь сама говорила, что выбор за людьми, – Дина начала раздражать эта вселенская скорбь. – Вот она и выбрала. Тебе-то какой толк убиваться?

Девчонка наконец повернулась к нему:

– Я понимаю, но… – Она вздохнул и грустно качнул головой. – Бедная Молли. Бедный Фил.

«А этот-то почему?» – удивился Дин и не посчитал ниже своего достоинства повторить вслух:

– При чём тут Фил? Ты же не будешь отрицать, что он получил по заслугам?

Ангел отвела глаза. Да ладно, она не могла всерьёз так думать!

– Брось, – с нажимом продолжил Дин. – Филлип Спайн изменял жене буквально со дня свадьбы – пока невеста развлекала гостей, он успел отыметь в сортире её подружку. Вся улица знала о его похождениях, только Мэри до последнего оставалась в блаженном неведении. И ты хочешь сказать, что эта смерть не стала торжеством справедливости?

– Справедливости для кого? – тихо уточнила ангел.

– Для всех, – безапелляционно заявил Дин.

– Справедливости «для всех» не существует, – девичий голос стал ещё тише. – Взгляни.

Полный скепсиса Дин посмотрел на ту часть города, куда жестом указала собеседница. Кладбище? А, похороны – он прищурился – обсуждаемого Фила Спайна. Мэри стоит немного в стороне – кто бы сомневался. Кстати, строгий вдовий наряд идёт ей гораздо больше идиотских клетчатых платьев, которые она носит дома. Хорошо, кто там ещё среди провожающих? Коллеги, соседи, любовницы – целых трое, и каждая полагает себя единственной. Дуры. Ещё родители: седая мать патетично рыдает над гробом, отец смахивает с ресниц скупую слезу. Как банально.

– Он был её единственным ребёнком, – печально сказала ангел. – Три выкидыша, ЭКО, почти девять месяцев врачебного контроля – и всё-таки она его выносила. А теперь хоронит.

– То есть ты считаешь, – Дин высокомерно скрестил руки на груди, – что ради свекрови Мэри должна была простить мужу предательство? Как по-ангельски!

– Не простить, – в открытом зелёном взгляде ясно читалось желание не доказать, но объяснить. – Проявить милосердие, как Отец наш проявляет его ко всем заблудшим.

У девчонки определённо был талант к неприятностям: вот так взять и всего одной фразой попасть чётко по больному сумели бы очень немногие.

– О, да! – ощерился Дин, и позади него полыхнуло яростное пламя. – Сбросить восставших в глубины Ада – это ли не милосердие?

Такое проявление гнева могло напугать кого угодно, однако простушка не опустила глаз.

– А разве хоть один из вас просил Его о милости?

Просил? Да что она вообще знает, эта идиотка! Разве она была там, разве стояла против легионов Михаила, разве её соратники гибли под ударами огненных мечей? И после такого – просить?!

– Нет, – выплюнул Дин, резко крутанувшись на каблуках, и бросил через плечо: – В последний раз предупреждаю, не вмешивайся в мои дела. Пожалеешь.

Адский портал послушно распахнулся перед ним, но ангел окликнула:

– Дин! – и он зачем-то остановился. Не оборачиваясь.

– Прости, пожалуйста, – девчонка и впрямь говорила виновато. – Я не хотел напоминать о плохом. Просто меня взяли на Небо уже после Войны, поэтому иногда забываю, каким горем она была.

Горем? Событие, расколовшее мироздание пополам и едва не выжегшее его дотла она называет горем? Дин сжал губы в тонкую нитку, удерживая хлёсткий ответ, и шагнул в портал.

Обсуждать Войну с не понимающей, о чём говорит, соплячкой он не собирался. А извинения ему всегда были без надобности.