Текст книги "В памят(и/ь) фидейи. Книга первая"
Автор книги: Лилия Талипова
Жанр:
Городское фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
XXIII
Томас сидел на том же месте и, примостив подбородок на переплетенных пальцах, понуро и грузно изучал что-то вдали. Стоило мне показаться на лестнице, как он лениво обернулся и поднял ставший таким привычным добрый, внимательный, вопросительный взгляд. Мне не хотелось отвечать, я пожала плечами и молча подошла к большим окнам.
Я желала вернуться к чему-то более привычному: почувствовать на лице гриндельвальдское солнце, провести рукой по прохладному стеклу и велюровой обивке дивана. Асли помогла мне с переходом, а после предпочла вернуться в Фидэ-холл. Пыталась сама, но оказалось, что совершенно не понимаю, как это делается, а потому без чужой помощи не обошлось. В доме было тихо. Томас не проронил ни слова. Тогда и вспомнила, что тот самый незнакомец в баре, внимание которого я так жадно хотела получить, теперь сидел в нескольких футах от меня, наблюдая за каждым моим вздохом. Я невесело усмехнулась и посмотрела на него в упор.
Томас казался сдержанным, но ощущалось исходящее от него заботливое беспокойство. Я задумалась, быть может, была права, и есть какая-то скрытая причина в проявлении той участливости к совершенно незнакомому человеку? Медленно, почти измеряя до последнего дюйма свой шаг, зачем-то пытаясь сделать его симметричнее и ровнее, я подошла к дивану, стоявшему спиной к столовой. Я прочертила рукой по мягкой поверхности, будто погладила зверька.
Прикрыв глаза, я откинула голову назад и тяжело вздохнула. Все перевернулось вверх дном, мир стал шире, необъятнее и непонятнее. Раньше казалось, что почти все, что происходит, так просто и логично. Не поддавалось никаким сомнениям ни одно рациональное объяснение, предоставленное серьезными людьми, сведущими в знаниях. А что теперь? Теперь я чувствовала себя не обманутой, но брошенной. Быть может, преданной. Но кем? Совершенно детское, глупое и наивное чувство, желание инкриминировать кого-то, чтобы стало легче. Но легче не становилось, да и упрекать было некого. Тем более, винить было не в чем.
То, что я тогда испытывала, сравнимо с тем, как человек возвращается домой из стерильного госпиталя либо из долгого путешествия. Все свое начинает казаться чужим, а обычное – совсем непривычным. Будто знакомые вещи резко стали другими, кто-то забрал их, оставив точные, но бездушные копии.
– Элисон. – Голос Томаса, похожий на шепот гриндельвальдского ветра, сопроводился скрипом ножек стула о паркет. Я открыла глаза, обернулась к нему и устало оперлась о спинку дивана. – Что-то случилось? – спросил Томас, подходя ближе. Я отрицательно покачала головой. – Все хорошо? – Кивнула. – Будешь молчать? – он понизил голос на два тона, отчего в животе, внутри, прямо под кожей пробежались мурашки.
– Нечего говорить, – в горле пересохло, и слова получились такими же сухими и сыпучими.
Я перевела взгляд в окно, пристроив подбородок на плече. Ветер колыхнул деревья, со стоявшего вблизи слетела очаровательная маленькая птичка.
– Как Асли? – вновь спросил он, неумолимо, но мучительно медленно надвигаясь.
– В порядке. Вроде… Извини, должно быть, мы отлучились надолго.
Опустив голову, принялась разглядывать свои ступни. Белые носки приобрели сероватый оттенок там, где ткань прикрывала кончики пальцев. Когда Томас почти остановился на расстоянии шага от меня, мои ноги самовольно отодвинулись к основанию дивана, чтобы дать Томасу подойти еще ближе.
– Вовсе нет, – он прошуршал почти в самую макушку. – Минут десять. Так что с Асли?
В такой близи Томас казался настолько большим, что я ощутила себя совсем маленькой и беззащитной.
– Перенервничала.
– Вот как. Что-то в университете?
– Мгм.
– Ясно.
Я подняла голову и вновь встретилась глазами с бездонными черными зрачками. Они походили на бездну, но не холодную, мрачную и страшную, а такую, в какой можно укрыться.
Они походили на сам Фидэ-холл.
То ли от этого осознания, то ли от почти интимной близости парня, одно только присутствие которого меня будоражило, дыхание сбилось. Сквозь приоткрытые губы Томаса также судорожно слетали неровные выдохи. В мягкой, такой уютной тишине, мы пялились друг на друга, вероятно, оба желая большего.
– Мне не понять тебя, Томас, – прошептала я, хоть и намеревалась произнести в голос, первой прервав затянувшееся молчание.
Он вопросительно нахмурился и очень слабо улыбнулся одним уголком губ.
– О чем ты? – тоже шепнул он.
– О твоем участии. Мы ведь почти незнакомы, почему ты помогаешь? – Я прикусила щеку изнутри.
– Простая вежливость.
– Скажешь так еще раз, я возжажду тебя ударить. – Я уже хотела ударить, чтобы почувствовать его тело под своей ладонью.
Состроила серьезное, устрашающее лицо, но скоро тихо рассмеялась. Томас рассмеялся тоже. Тогда я впервые услышала его смех, такой шуршащий, как осенние листья, теплый, как чай с бергамотом. С щемящим чувством где-то между ребер я поймала себя на том, что хочу слышать его смех больше. Как Клеменс, очарованная голосом Ричарда, я привязала свое сердце к смеху Томаса.
Быть может, то были не мои чувства? Быть может…
Томас помог откинуть эти мысли, когда оперся руками о диван по обе стороны от меня, нависнув в опасной, головокружительной, сводящей с ума, жаркой близости. Горло само собой пропустило глоток.
– Это так необычно? Разве ты не из родины джентльменов? – слова обласкали мое лицо, прокатившись от губ к подбородку.
– Джентльмены сейчас сродни феям. Что-то мифическое, о чем все знают, но никто не видел.
Я ловила себя на том, что изучала его: брови, тяжелые веки, ресницы, морщинки улыбающихся глаз, ровный нос, слегка потрескавшиеся губы. Томас задержал дыхание. Я тоже.
Такое притяжение не испытывала уже давно. Рядом с ним блек весь мир, исчезал, делался этаким незначительным. А в тот миг не оставалось ни фидей, ни итейе, ни болезненных воспоминаний, лишь тепло его тела, манящие губы, его дыхание, которое я хотела перехватывать снова и снова. Его близость была сродни буддистскому прозрению: зрение и слух стали острее, голова ясной, но все это было лишь для него одного, ведь кроме нас, никого не осталось.
И быть может, мы оба смогли бы забыться, но Томас резко переменился. Несуетливо, но спешно отпрянул. Во взгляде – разочарование.
– Прости, – только и бросил он, после чего схватил куртку и покинул дом, оставив меня тлеющую в полнейшем замешательстве.
На какие-то пару мгновений он стал моим оплотом, островком, где было спокойно и безопасно. Теперь я вновь оказалась посреди бушующего океана.
XXIV
На протяжении следующих дней Асли забирала в Фидэ-холл, а после возвращала в Гриндельвальд (мне хотелось спать в том месте, которое я понимаю, в замке уснуть не получалось.) Вот только в какой-то момент перестало получаться переходить даже с помощью Асли, но она нашла решение. Пришлось проглотить свои чувства, причем буквально. В кухне мы сварили зелье, имевшее отвратительнейший запах (Асли уверила меня, что не стоит знать из чего оно состоит, я была с ней полностью согласна.)
Я изучала темные коридоры, притом стараясь избежать всякого столкновения с кем бы то ни было. Знакомилась с чем-то, что ворвалось в мою жизнь, сделать его понятнее. Казалось, сам замок мне благоволит, ведь из четырех моих путешествий я ни разу не столкнулась ни с Джилл, ни с ее змеями, ни с другими фидейями. Он оказался огромным, несколько этажей, длинные коридоры, множество комнат. Все было интуитивно понятно, будто я вернулась куда-то, где раньше бывала, те же пустые черные стены, те же свечи, те же неистово светящиеся кристаллы, прорастающие прямо из обсидиановых потолков. Нашла коридор с двенадцатью дверьми, которые отличались от всех остальных в Фидэ-холле и друг от друга. На каждой резные замысловатые узоры, какие-то сюжеты. Одна из дверей манила, ворожила, но я не рискнула туда заглянуть, боясь, что там кто-то есть.
Зато огромные двустворчатые двери библиотеки, такие, какими я всегда представляла врата в Ад, оказались открыты. Оттуда доносился шепот страниц, а меж стеллажами, уходящими под высоченные потолки, витала сама история. Никогда не была сентиментальной, но от увиденного глаза защипало, к горлу подкатил ком. Я знала, что там не просто книги: то были архивы дневников фидей, учебников, книг с заклинаниями. Там собран весь опыт двенадцати дочерей Безымянной. Все упоминания фидей и итейе, забытые людьми, хранились здесь.
Прислушавшись, убедила себя в том, что там никого нет, и шагнула внутрь. В библиотеке менялся даже воздух, почему-то был свежее, будто я попала не в ту часть замка, которой принято покрываться драгоценной пылью, а в настоящий лес. Один лишь взгляд наверх прояснил все: стеллажи в выси обращались в вековые, дюжие деревья, что царапали кронами сами облака. Я прошла вглубь, не удержалась от того, чтобы провести рукой по корешкам. Тетради и книги выглядели так, будто их только-только кто-то разложил в постылом безупречном порядке. Архивы не постарели ни на секунду, тогда как написавших их женщин уже давно нет в живых. Не все фидейи вели записи, некоторые вовсе не умели писать и читать.
Я взяла пару дневников и присела на массивном подоконнике. Это стало моей новой одержимостью. Всякий раз я брала что-то новое, выискивала потаенный смысл в каждой строчке, но они писали о том, что нам и без того известно. Эти записи нужны были для них самих, как химики записывают формулы, чтобы не забыть, или мама фиксирует рецепты.
Память фидейи оказалась крайне странной штукой. Как у всякого человека, у нее есть лимит. Запоминаются, надежно откладываются лишь некоторые воспоминания, зачастую не самые важные. Эта огромная свалка ненужных фрагментов чужих жизней зовется фидэ – даром. Кто-то предполагал, что память нужна для того, чтобы, принимая фидэ, новая фидейя знала о том, какая ответственность ложится на ее плечи. Иные полагают, что такова связь поколений. Третьи писали, что фидэ – огромная батарейка, которая заряжается от каждой новой фидейи, но для чего – неизвестно. Разумеется, были и те, кто счел фидэ проклятьем.
«Открыв абхиньянья 1818
Сверхспособности в буддизме, которые открываются на четвертой стадии дхьяны (медитации).
[Закрыть] , я обрела не только зрение, слух, память и сиддхи 1919
В буддизме это внутренние способности интегрированного сознания
[Закрыть] , но и нечто ранее неведомое. То, о чем не говорил ни один учитель. Мне стали подвластны силы самой природы: дожди и засухи, ветры и тишь – отныне я могу приложить к тому руку. Но пользоваться тем боязно. Дар это или проклятие? Быть может, таково мое испытание? На искушение.»
«По сей час нам неведомы все истинные грани фидэ. Известно лишь то, что это сокровенный дар, несущий колдовскую силу, долголетие и память всякой дочери, коей доселе принадлежала фидэ. Нам счастливится глядеть на мир глазами своих прошлых воплощений, как если бы сами стояли там и видели историю. Разумеется, фидэ – это бремя. Не у всякой фидейи была безоблачная судьба, мы несем их боли и радости, как если бы те были наши собственные. Они мешаются со своими, бывает тяжело углядеть, где есть я истинная, а где есть дар памяти. Радостно лицезреть ушедшее, то, к чему никто никогда боле не коснется, места, что никто не увидит, людей, давным-давно умерших, и правителей, жестоко убиенных.»
«Итейе настигают нас всякий раз, не знаю, как им удается. В городах ходят слухи о создании оружия, которое позволит убивать, не приближаясь к цели более (приписка сверху: «ружье»), чем на четверть мили. Охота станет для них пустяком, а для нас – сущим адом. Порою мне мыслится, что за свое греховное убиение дочерей они не прокляты, а напротив – благословлены, когда прокляты мы на вечное мучение быть добычей и помнить все тяготы борьбы за жизнь.»
«Сколько помню, нас всегда было двенадцать. Ни больше, ни меньше. Первые фидейи – фидейи, что привели дар на землю с благословения матери – Безымянной богини – положили начало целой эпохе фидей, вот только о них нет никаких упоминаний, кроме как в архивах Фидэ-холла. Впрочем, как и об итейе. Словно нас и не существовало вовсе. Примечательно, что итейе – проклятый род – и свое наказание несут по праву рождения, когда фидэ выбирает будущую фидейю по неведомому принципу. Все мои предшественницы имели разные дары, разные таланты (мы зовем это квинтэссенцией, сутью фидейи), все из разных концов мира. У остальных так же. Лишь Первая дочь неизменно провидица. И все же, почему мы вне общей памяти?»
«Фидэ-холл стал моим спасением. Убежищем. В Пальмиру прибыли некие люди, говорят они дико, почти несуразно, а одеты совсем убого. Кто бы знал, что они пришли по магии, отнять ее у римского народа и пустить в небытие. Словно даром богов, ниспосланием самой Дианы мне пришло заклинание, оно вертелось на устах, достаточно был лишь разомкнуть их, чтобы сокрыться от итейе, не позволить им толкнуть к Оркусу.»
«Я прибыла в Гриндельвальд. Кэролайн – Первая дочь – отчетливо помнит, как ее самая первая предшественница вышла из этих земель. Тогда здесь располагалась маленькая деревушка с пятью домиками и десятью семьями, ныне тут развивается настоящее поселение. Кэролайн счастливится знать не только прошлое, но и будущее (и тем, и другим не считает нужным нас обременять, невзирая на уговоры, приводя нас в досадное положение). Безымянная спустилась на землю именно в этих местах, где горы уходят к небесам, такова была ее божественная лестница. Здесь же она благословила женщину выносить ее дитя, а после и привести на свет первую фидейю. Кэролайн утверждает, эти места до сих пор хранят следы ее присутствия и будут хранить еще долгие годы. В том есть правда, я ощущаю божественную силу на себе и надеюсь раскрыть свой дар.»
– Ты на верном пути, – шепнула Клеменс мне в ухо.
Я резко обернулась в поисках источника голоса. Никого не было.
– Все хорошо, Элисон, – заверила она меня.
– Теперь ты преследуешь меня наяву? – грузно выдохнула я.
– Только в Фидэ-холле.
– Я не понимаю, почему мне так больно. Почему остальные срослись с фидэ? Они будто всю жизнь так прожили, что не так со мной?
Принятие или апатия, но я все же впервые разговаривала с Клеменс спокойно. Мне нужны были ответы, но спросить могла только ее. Как минимум по той причине, что других видеть не хотела, а с Клеменс особого выбора не оставалось.
– Не знаю. Кажется, у кого-то такое уже случалось, но не знаю, когда и у кого.
– Чудесно…
– Но знаю, что есть заклинание. Единения памяти. Называется einhidad dö moramel.
– Я буду искать его вечность…
– Оно в одной из больших книг заклинаний.
– Спасибо, – съязвила я. – Только вряд ли она называется «Одна из больших книг заклинаний». Их тут по меньшей мере тысячи. До верхних полок при всем желании не дотянусь. Если только не подскажешь заклинание на левитацию или… Ну, не знаю… Как превратиться в фею с крыльями?
– Не смешно. Ты далеко не фея, милая. Ты самая настоящая ведьма. А рыжие волосы и злой язык – это то, за что в Средние века тебя бы сожгли на костре. Спроси Ивет. Она поделится своей историей.
– Я знаю Ивет… Ну то есть… Помню.
– Ивет была сильнейшей. Такого мощного эфира, как у нее, не было ни у одной фидейи. В целом наши дары очень разные, но Ивет была особенной. Я думаю, в ее дневниках ты найдешь много интересного.
– Что такое эфир?
– Это твое потустороннее начало, что-то, что привлекло в тебе фидэ, образовало твою квинтэссенцию.
Она была права. Ивет знала все: от простой языческой тарабарщины до сложных рецептов самых невероятных зелий. Она умела готовить исцеляющие снадобья, которые за одну ночь умирающего ставили на ноги; знала, как правильно обращаться к высшим силам, чтобы получить желаемое. Один за другим я стала заучивать ее дневники, чувствовала себя безбожно отстающей в какой-то гонке, неправильной фидейей. Но заклинание на единение памяти так и не нашла.
В дневниках Ивет было много разных заклинаний, но большинство оказались слишком сложными для запоминания. Я должна знать язык фидей, ведь его знали все мои предшественницы, но не знала, а потому могла лишь коряво произносить нужные слова на английский манер и надеяться, что те сработают. Самыми простыми оказались на поиск пути и свет. Их я смогла попробовать сразу, хоть и получилось не с первого раза.
В летописях об Итэ информации не так много, известно лишь то, что он положил начало роду итейе, наградив их силой ворона, но те сочли себя санитарами земли, а потому открыли охоту на всех существ, до которых только могли дотянуться. И все же мне всегда казалось, что его роль в этой истории куда значительнее, чем предстает на первый взгляд. Уверена, об Итэ мне полагалось знать едва ли не больше всех. Его знала далеко не одна моя предшественница, хотя сложно судить, со сколькими он также успел поиграться. До боли обидно оттого, что он сделал с Ивет. Та роковая встреча с каждым новым упоминанием его имени рвется наружу, история просит быть рассказанной, да только слушателя, кроме меня самой, не найти.
В записях Ивет я нашла еще и любопытные схемы, разве что не уверена, насколько те правильные. То есть, ведь когда-то верили, что Земля плоская, поэтому и Ивет вполне могла ошибаться. Если я верно трактовала, то потенциальную фидейю от обычного человека отличает наличие эфира (так и не узнала толком, что это такое), он рождается вместе с человеком, а затем мешается с личностью и формируется квинтэссенция (тоже совсем неясно, что она из себя представляет). Тем не менее вопросов осталось еще много, но ответы оказались разрознены, тяжело свести воедино. Поэтому я обратилась к памяти Ивет, но нашла в них нечто иное, возможно, более ценное, хотя тогда мне так не казалось. Наконец, кажется, что я близка к разгадке.
XXV
– Итэ.
Я присела рядом с кучерявым мужчиной, который даже в баре сидел в солнцезащитных очках.
Он обернулся, наверняка смерил меня оценивающим взглядом и отшатнулся.
– А я-то думал, ты уже не придешь, – скучающе бросил он и отхлебнул.
– Ты ждал меня? – поправив полы платья, я пристроила сумочку на коленях.
– Нет. Чего ты хочешь, фидейя?
Он всем видом демонстрировал свое неудовлетворение моим присутствием. Смотрел куда угодно, но не на меня, отпивая из стеклянной бутылки, растягивал слова.
– Для начала скажу, что у меня есть. – Я старалась подыграть ему. Обернулась к бару, заказала коктейль, и, только когда Итэ наконец повернул голову на четверть, выражая ожидание, я продолжила: – Есть у меня кое-что, что настроит против одного маленького божка всех фидей, включая каждую предшественницу, а также всех итейе, – тонко, тихо и сахарно пропела я, принимая свой заказ, и сразу же сделала глоток.
Итэ холодно рассмеялся и вновь приник к бутылке.
– И что же ты хочешь за неразглашение такой важной, – он сделал наигранное ударение на слово «важной», – информации?
– А еще я знаю, чего ты хочешь.
Итэ обернулся ко мне целиком, облокотившись с одной стороны на стойку, с другой – на спинку стула. Я неторопливо потягивала коктейль, маринуя его в своем превосходстве.
Но правда в том, что я боялась. Я была недостаточно обнажена, чтобы защититься. Не могла доподлинно оценить, сколько он успел понять обо мне за то короткое время, пока я там находилась.
– Ближе к делу, фидейя, – прохрипел он и вновь отвернулся.
– Клеменс.
– Eh! Извиняюсь, – протянул он на канадский манер, ясно давая понять, что уже изобличил, откуда я. – Ближе к делу, Клеменс. – Вновь глоток.
– Ты подаришь мне жизнь. И не только мне, но об этом позже.
– Хочешь жить вечно со своим дружком? Не выйдет. Вечно не бывает, – в голосе сквозила надменность, притом звучал он очень серьезно, будто разговаривал с равным либо, напротив, чего-то опасался.
– Не вечно. Я хочу успеть насладиться жизнью сполна, прежде чем отдам ее.
Вот оно. Я посыпалась. Раскололась. С тем же успехом могла закричать, что боюсь смерти и боюсь потерять любимого. Итэ все понял, но промолчал.
– Какая-то нечестная сделка. Я просто ничего не лишаюсь и остаюсь при своем, а ты получаешь.
– Чего тебе еще нужно? – нервно спросила я, бросив все силы, чтобы не дать ноге начать труситься.
Он приник к моему уху, опалив его мерзким дыханием человека, не просыхавшего вечность, и прошептал.
– Тебя, – с тем вновь особенно безумно расхохотался.
– Я феникс, – выложила на стол последнюю карту.
– Ложь. Ведьм фениксов не бывает, – несмотря на недоверие, Итэ посерьезнел.
Я не знала, позволил ли он сомнению просочиться в свой голос намеренно, игры ради, либо же это случилось внезапно, от шока.
– Ты слишком недальновиден для того, кто отнял эфир Ивет. Жаждешь проверить?
Я вскинула бровь и, вспомнив о своем напитке, вновь отпила. Хотелось осушить стакан до дна, в горле было слишком сухо, но то могло скомпрометировать меня еще больше.
– А где гарантия, что ты не предашь меня? – спросил он так тихо, чтобы точно услышала только я.
– Доверие, Итэ. Слыхал о таком? – шепнула я ему на ухо, мысленно празднуя победу.
– Ни разу. Что это?
– Просто назови цену.
– Твоя память. И сила.
Было бы ложью утверждать, будто я не знала, что он запросит именно это. Но все же надеялась сохранить их при себе. Момент триумфа прекратился, не успев начаться.
– Хорошо, – выдохнула я. – Что-то еще?
– Ты все равно умрешь. Притом дважды.
– Знаю.
– Приходи сюда через неделю, мне надо в книжках покопаться. – Он прогнал меня как шавку, а я и рада повиноваться.
Но не могла просто оставить его в покое, а потому сошла с высокого стула и вновь приникла к уху Итэ, стараясь не просто опалить, а сжечь его дыханием. Хотела заразить тем огнем, который сжигал мое сердце, из-за которого тлела надежда.
– Не забывай, что сегодня я нашла тебя. Найду и впредь. Не думай, что сумеешь спрятаться от гнева итейе.
– У. Ты так больше не пугай, фидейя. А то я и возбудиться могу.
Мерзкий. Мерзкий божок. Я уповала то, что он сдержит свое слово. Иначе сделала бы вы все, только бы помешать ему достигнуть единственной цели последних пяти тысяч лет.
