Текст книги "В памят(и/ь) фидейи. Книга первая"
Автор книги: Лилия Талипова
Жанр:
Городское фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
XXXII
Томас привел меня к себе. Странно было снова оказаться там, будто окунуться в чужую жизнь. Будто в том доме была не я, а одно из сотен моих предыдущих воплощений. И все же оно ассоциировалось с уютом и безопасностью.
– Черный без молока и сахара с местными травами, – Томас присел рядом на диван и протянул мне большую белую кружку в черную крапинку, а солнечные лучи делали исходящий из нее пар видимым, окрашивали в серые и оранжевые тона.
– Ты не отвертишься от вопросов, – заявила я, принимая чай.
– Знаю, – вымученно улыбнулся он.
– Они меня отослали. Стоило бы вернуться за ними…
– Что мешает?
– Брось, ты уже понял, что я совершенно бестолковая фидейя.
– Сомневаюсь.
– Допустим… Почему ты помог мне?
– Потому что я не такой, как они. Зачистку от подобных вам они не воспринимают как убийство. Для них это… Своего рода дезинсекция. Их растят с нужными идеалами с самого раннего возраста, а я… Я вырос в обычной христианской семье и поднять руку на человека, каким бы он ни был внутри, просто не смог.
– И все же говоришь так, будто во мне живет червоточина, а ты поступил дурно.
– Нам рассказывали, на какие ужасы фидейи способны, но потом я узнал тебя, и все оказалось совсем не так. Почему ты доверилась мне? Не учитывая того, что выбора было немного.
– Мне кажется, что я знаю тебя. В последнее время все так закрутилось и запуталось, наверное, я цепляюсь за каждого, кто помнится мне нормальным.
– В этом есть смысл.
– Надеюсь, я не совершила ошибку.
– В этом точно нет, – растянул губы в улыбке Томас. – Ты как?
– Нормально, – голос сел, звучал совсем тихо.
На его телефон пришло уведомление, он сосредоточенно рассматривал экран, гипнотизируя его взглядом. Очередной звук уведомления, за которым последовал облегченный выдох.
– Они упустили фидей. Твои подруги успешно покинули Флюгеклян, – радостно сообщил он.
– Флю… что?
– Мы называем дом итейе Флюгеклян. Дословно крыло клана.
– Любите символизм? – я тяжело вздохнула. – Надеюсь, с ними все хорошо.
– Скоро они придут за тобой. Пока можешь отдохнуть, поспать.
– Ну уж нет! Спать я точно не стану.
– Тогда просто приляг.
Без лишних слов Томас выудил из корзины возле дивана расшитый замысловатыми узорами из треугольников плед и накрыл им мои ноги. Тогда я не смогла сдержать порыва. Знала, что лучше жалеть о содеянном, нежели об упущенном. Тогда просто, без всякого промедления, прикрыв глаза, мягко коснулась губами его губ. Это даже нельзя было назвать поцелуем. Я коротко отпечатала свои чувства, а он ответил довольной улыбкой и очень печальным взглядом. Он провел подушечками пальцев по моему лбу, захватил маленькую прядку и скользнул по ней до самых кончиков.
– Элисон, у тебя стресс, ты пережила нечто ужасное за последние сутки…
– И что? – не дала ему договорить.
– Ты пытаешься справиться так, как умеешь… Но, пожалуйста, не играй со мной.
Внутри вспыхнул сноп алых искр. Он обжег все органы, даже дышать стало совсем уж горячо. Я почувствовала, как загорелись мои щеки. Отлично помню, какой дурой себя чувствовала. Меня могли убить к тому моменту уже дважды. А я все продолжала краснеть, как маленькая девочка, на которую обратил внимание понравившийся мальчик.
– О чем это ты?
– Ты понимаешь.
– Думаю, мне лучше уйти, – на меня накатил шквал неоднозначных чувств.
Я действительно была напугана и пережила по меньшей мере настоящий кошмар, но разве только это диктовало моим действиям? Разве не хотела я сама не иначе как именно этого? Замечание Томаса прозвучало пощечиной, отрезвительной пощечиной. Я поставила кружку на кофейный столик.
– Элисон, – Томас не сводил с меня глаз. – Куда ты пойдешь?
– Не знаю… Но пока я тут, ты тоже в опасности. – Он поджал губы, кивнул и молча встал. В груди у меня заныло. Без близости Томаса сделалось слишком холодно, а тяжесть утраты вновь стала медленно наполнять, как резиновый шар водой.
– Оставайся здесь, пока подруги не придут за тобой. Уверен, они придумают, как тебя найти.
– А если с ними что-то случилось?
– Тогда ты им уже не поможешь.
– Что прикажешь делать? Сидеть сложа руки? Краснеть оттого, что совершила, и не иметь возможности сбежать?
– Ты всегда разговариваешь только вопросами? – тепло, но вымученно улыбнулся Томас, растянув пухлые губы. От складок, образовавшихся в уголках его глаз у меня на миг сбилось дыхание. Я поспешно отвела взгляд, так и не удостоив его ответа. – Что мешает тебе колдовать? – тема застала врасплох, потому я едва встрепенулась.
– Не знаю…
– А что говорят фидейи?
– Ни у кого нет предположений. Клеменс тоже не знает.
– Клеменс? – нахмурился Томас.
– Моя предшественница.
– Я знаю, кто такая Клеменс. Она ведь… мертва?
– Да, но она приходит ко мне во снах, да и в Фидэ-холле мы можем общаться.
– Элисон, ты ведь знаешь, что так быть не должно? – Мне не нашлось что сказать. Клеменс пугала с самого начала, но я объясняла простой трусливостью перед неизведанным. – Ты говорила об этом с другими? – Я покачала головой. – Что ж…
– Я и без того чувствую себя неправильной. Имею в виду, я ведь это не выбирала. Не просила. Нет, конечно, здорово быть особенной, обладать колдовством, но теперь я чувствую себя чужой не только среди обычных людей, но и среди фидей. Я как бы… Всегда в стороне, бесталанная, бестолковая, всем чужая и неправильная. А тут еще и итейе… То есть я понимаю, что они угроза, но знаешь, все еще не могу поверить, что кто-то способен причинить мне настоящий вред. Не глупо ли? Меня вырубали, запирали в клетке, я убегала от погони по лесу… А все равно не чувствую связи с реальностью, будто все это игра или фильм, или дурацкий сюжет плохой книги.
– Понимаю… Я знаю, о чем ты.
– Ой, не строй из себя изгоя. Ты слишком красив, чтобы не пользоваться популярностью, – ляпнула я и тут же прикрыла рот рукой.
Томас очаровательно рассмеялся, оголяя верхние и немного нижние зубы. Да я почти в рот ему заглядывала, раз помню насколько у него ровные и белые зубы.
– Жаль твою сестру, – бросила я после затянувшегося молчания.
– Что? – недоумевающе спросил он.
– Жаль твою сестру, – повторила я, а перед глазами встали жуткие картинки разбившейся мотоциклистки.
– Как ты узнала о ней? – насупился он.
– Ты рассказал, – с полной верой заявила я.
– Не рассказывал.
– Рассказывал, – не зная улыбаться или хмуриться, я делала и то и другое. Думала, Томас надо мной шутит, смеется.
– Нет, Элисон. Не рассказывал, – он медленно встал и подошел к окну.
– Откуда еще мне знать подробности той аварии?
Третье октября две тысячи двадцать третьего года. Погода стояла ясная, ночь была на удивление теплая, безветренная. Ничто не могло пойти не так для двадцатипятилетней Джули. Ничто, кроме Dong Feng DF6, вылетевшего из-за угла слева так, что Джули не оставалось ничего, кроме как резко вырулить вправо, где по самому неудачному стечению обстоятельств находилась стройка, на которой как раз готовились устанавливать шпунт ларсена: детали были разложены ровными стопками и для большей надежности, закреплены арматурой. Смерть наступила не сразу. Она долго хватала ртом воздух, цеплялась за жизнь, но не могла даже позвать на помощь. Водитель автомобиля шестидесятитрехлетний джентльмен впервые за десять лет выпил бокал вина: у него родилась еще одна внучка. Он не рискнул подойти ближе, но скончался спустя пару часов от разрыва аневризмы сосудов головного мозга.
– Томас…
Я встала и подошла к нему, тоже скорбя о девушке, которую знала лично, но с которой никогда не была знакома ни в этом, ни в предыдущих воплощениях. Кошмарным пятном роршаха передо мной встает распластанное тело, из живота торчит арматура, а изо рта тонкой струйкой течет кровь. Я никогда не видела ее живой. Я знала ее только мертвой.
– Прости, я не должна была… – прошептала, встав рядом.
– Все в порядке. Просто… Давай не будем, хорошо?
– Ты еще скорбишь?
– Да, – повернув голову в четверть оборота, он заглянул темными зрачками мне в лицо, когда его теплые пальцы дернулись и, сначала неловко коснувшись моих, сплелись с ними в замок.
Я не могла отвести глаз от наших сцепленных рук, но не могла и ослабить тот узел. Не хотела. Томас снова натянул грустную улыбку, на правую сторону чуть длиннее.
– Присядем? – предложил он.
Я коротко кивнула, и, все так же держась за руки, мы вернулись к дивану. Томас вновь накрыл мои ноги, а я опасливо положила голову на его плечо. Размякнув от чая, тепла и заботы, сама не заметила, как уснула.
XXXIII
Мне снился беспокойный сон. В нем я видела вороненка, только в этот раз он превратился совсем не в итейе Милоша, а в маму. Я душила собственную мать. Отчетливо видела, как краснели ее глаза, как синело и багровело лицо, как отчаянно она пыталась сделать хотя бы маленький вдох. В отличие от Милоша, мама вырывалась, скулила, била меня по рукам, пыталась царапать. Вновь я не отступила.
Пробудилась от голосистого крика. Окатывалась потом, продолжая утопать в пронзительном, громогласном, звонком реве, лившемся от самого сердца, до боли терзающем легкие, грудь, горло и связки. Несмотря на то что внутри все жгло, словно туда наживую заливали расплавленное золото, я продолжала вопить, оповещая весь мир о том, что той ночью мамы не стало.
Вернул к реальности звонок телефона. Это был папа. Он сообщил, что маму сразил сердечный приступ.
– Соболезную, – сказал, прежде чем завершить разговор.
Потеря близкого человека лишает рассудка. Опустошает. Это совсем не больно. Думала, будет колоть и резать где-то в сердце, а оказалось, это ощущение сравнимо с тем, будто из тела выкачали всю кровь, а вместо нее пустили холодную соленую воду. Когда хочется вытащить руками собственные вены или снять кожу, когда хочется вылезти из своего тела и забыть, что оно существует.
Терять близкого не больно. Это ощущается, как проснуться выморочной ночью в холодной постели и не суметь отогреться даже под одеялом. Ощущается, как внезапно оказаться посреди осиротелой пустоши, в которой нежарко и не морозно. В которой настолько сухо и серо, что единственное, чего хочется, – это зарыться под землю, не видеть, не слышать.
Терять близкого не больно. А хотелось, чтобы было больно. Лучше плотски чувствовать скулеж своего сердца, чем молчаливую, эфемерную тоску по тому, кого больше никогда не увидишь. С прибытием осознания, что вдруг резко не стало того, кто был рядом всю жизнь, что он внезапно исчез, без фальши и преувеличения все теряет всякий смысл. Брожу по сторонам, ищешь его, но он постоянно сбегает.
Может, сходить в пекарню? Как-то там был вкусный ягодный пирог.
Я оделась, уже стояла у двери, когда поняла, что на улице темная ночь. И никакая пекарня в это время не работает. Вернулась в комнату, прошлась по ней, словно выискивая что-то. Хоть какую-нибудь деталь. Подсказку, что я сделала не так. Почему вдруг моя мама?.. Умерла.
Моя мама. Умерла.
Никак не могла сложить эти слова в одно суждение. Между ними неизменно выступала мучительная пауза.
Присела на кровать. Никак не могла придумать, чем себя занять. Спать не хотелось. Окинула комнату отсутствующим взглядом, наверное, надеясь найти ответ произошедшему. За окном луна размытым пятном едва виднелась из-за высоких сизых облаков. Она молчала. Молчал дом. Молчала я. Никто не хотел отвечать почему же моя мама… Умерла.
– Эли? – послышался сонный голос со стороны дивана в гостиной.
– Томас, – зевнула я. Почему сквозь слезы хочется зевать?
– Ты в порядке?
В порядке? Никогда не отличалась блестящею способностью долго и сознательно скрывать эмоции. Рассекшая щеку большая слеза оповестила о том, что я вновь плачу. Не задавая вопросов, Томас просто подошел и обнял меня, а я легко дала волю надрывистым рыданиям.
– Моя мама, – выла я в перерывах между всхлипами. – Приступ…
– Мне жаль, – осмысленно сказал он так, отчего мне захотелось окончательно разорвать себя на крошечные кусочки. Чтобы перестала существовать Элисон Престон.
Лицо разгорелось, глаза заплыли, губы трескались. Я все рыдала и рыдала, впиваясь ногтями в ладони.
А потом миг. И вновь ничего.
Пыталась выдавить все, что осталось, но больше ничего не шло.
– Хочешь воды? – спросил Томас, когда судорожные вздохи стали реже.
Я кивнула, и он очень быстро организовал стакан, но, прежде чем всучить его, аккуратно усадил на диван, который еще был теплым от недавнего пребывания на нем Томаса. Жадно осушив стакан воды, положила голову на плечо Томаса так, будто между нами давно нет никаких границ. Мы не друзья и не пара. Мы просто мы. И от его близости мне было спокойнее. Настолько, что я вновь уснула.
Пальцы самовольно смяли первое, что попалось под руку, – это оказалось одеяло. Произвольные движения рук, тяжесть в голове, ком в горле, разъедающая пустота в груди. Вот как ощущается смерть близкого. Руки сами поднесли прохладную сторону одеяла к лицу, нос сам втянул запах. И в тот момент я разрыдалась. Протяжно, завывая, истерично. Прижимаясь к Томасу, изливала ту самую соленую воду, которая теперь заменяла кровь. Казалось, ее стало так много, что я едва не взорвалась.
По-прежнему было не больно. А хотелось, чтобы было больно. Отпустило.
Глава шестая. Для смерти нет закрытых дверей и запертых замков
XXXV
– Совсем ума окончательно лишилась, девочка? – накинулась на меня Клеменс, едва мы оказались в Фидэ-холле. – Довериться итейе. Ты бы сразу сердце вырезала и отдала им. Почему своими руками не перебила подруг? – Клеменс не умолкала, осыпала меня настоящим градом яда, какой только может низвергнуть человек в истинном, праведном гневе, я не знала, как заставить ее молчать, но в какой-то момент ее голос переменился, она добавила: – Соболезную… – И утихла.
– Элисон, – позвала Асли. Я обернулась к ней, рядом стояла Дарья, держа в руках что-то сверкающее в неожиданно багряном свете лихорадочного огня.
– Вам удалось? – прошептала я.
– И даже чуть больше, – широко улыбнулась Джил, и на ее бескровных щеках вновь загорелось зеленое сусальное золото.
– Держи. – Дарья протянула тоненькую цепочку с подвеской в виде бледного солнца. – Я его чуть уменьшила и добавила цепь.
– Спасибо, – дрожащими безвольными пальцами я приняла ее.
– Я ужасно хочу спать, – Асли зевнула, подняла со столика ту самую бронзовую статуэтку в виде черного ворона и уже было поплелась к себе, когда я ее окликнула:
– Ты что, забрала это с собой? – усмехнулась я.
– Да, это мой военный трофей. Джилл вон тоже что-то нашла.
– Кажется, это клык, – важно продемонстрировала та плавно изогнутую кость.
– Чей? Степного мамонта?
– Очень смешно. – состроила Джилл глумливую гримасу. – Но я выясню.
Надо мной возвышался тяжелый балдахин, накрыта я была теплым пуховым одеялом и лежала на кровати со льняным бельем. В моих покоях Фидэ-холла неспокойно было тихо. Жутко. И одиноко. Думала о маме, вспомнила те счастливые моменты, которые мы испытали вместе. Я не проводила с ней много времени. Уехала сразу после окончания школы. Не подарила ей внуков, о которых она так мечтала. Она не стала мамой невесты. Я виновата в том, что хотела жить своей жизнью? Полагаю, что нет, но отчего же на душе так гадко? Терять близкого не больно. Больнее всего отчетливо осознавать, что в былое время пережитое человеческое счастье больше не повторится. Тяжелее всего безоговорочно принять факт, что тот, кто улыбался, готовил праздничные ужины, ухаживал за садом, водил меня в школу, ждал дома, уже никогда этого не сделает. Не познает что-то новое. Рыдания сотрясали, я задыхалась, хотела кричать. Прикрывая глаза, видела ее образ. На прикроватной тумбе покоился мобильный. Стоило взять его в руки, как экран загорелся и оповестил, что я едва не пропустила похороны, которые должны состояться через пару часов. Связи, естественно, не было,
– Клеменс! – завопила я, поднимаясь с кровати. – Клеменс!
Она не отзывалась. Клеменс тоже потеряла свою мать в более раннем возрасте и более жестко. Об этом я вспомнила лишь тогда, когда тоска моей необратимой утраты вновь сдавила сердце. Болью называть это по-прежнему решительно неверно.
– Как? Как вернуть ее? Обратить время вспять? Не знаю… Хоть что-нибудь…
Пыталась найти вещи, собраться, но рухнула. Сокрушалась, била пол, кричала, звала Асли, Клеменс, Джилл. Никто не откликнулся. Разве не злая шутка от нашего сознания, что былое счастье ранит, а нужные, важные вещи так безбожно забываются? Некоторые вертятся на языке, дразня своей досягаемостью, но никак не приобретают ни словесную форму, ни осязаемый облик. Это нечестно. Несправедливо. Наверное, это называется «сраженная горем». Стоило позвонить отцу, узнать, как он, услышать его голос. Вместо это я нелепо думала лишь о дневниках Ивет. Такая необычно сильная фидейя доподлинно должна была знать, как возвратить человека к жизни. Ведь все не могло закончиться сейчас. Так рано. Так скоро. Так глупо. Ведь правда?
И вновь клапан резко замкнулся. Безотрадные слезы прекратились слишком неожиданно, будто и правда кто-то перекрыл кран. Я потерла глаза, размазала по лицу слезы и сопли. Подсохнув, они неприятно стянули кожу. На письменном столе лежал тот самый камень, который мы украли у итейе. Я все же нашла в себе силы дойти до гардеробной, подобрать первые попавшиеся вещи, которые выглядели более-менее современно, притом избегая смотреть на себя в зеркало. Далеко не по той причине, что не хотелось лицезреть отражения, скорее, боялась вновь увидеть ту меня, что внушала ужас своим белоснежным облачением и мертвым взглядом.
Спустившись в гостиную, застала там только Дарью.
– Как они? – выпалила я.
– Потрепаны, но в порядке, – неспешно обернувшись, она ласково и снисходительно улыбнулась. – А ты?
– В порядке, – не слишком убедительно заявила я. – Мне нужно идти. Я… Я вернусь, – показала Дарье камень.
– Хорошо, – не отпуская скорбную натянутую улыбку, ответила она. – Удачи.
XXXVI
Виды родного Фишгарда наталкивали на соображения о его прошлом. Каким он был всего полвека назад? А ведь я отчетливо могу представить, но если воспоминания Клеменс отдавали нуаром, то эти больше походят на «Оклахома!». Должно быть, слишком поздно осознавать, что впервые встретилась с Клеменс задолго до нашего знакомства. Сказать вернее, то был исключительный случай, ведь Розмерте – предшественнице Клеменс – одной из немногих фидей посчастливилось узнать ту, кто следующей примет ее дар.
Правда, «посчастливилось» – едва ли верное слово. Перед глазами часто встает образ, мимолетное видение.
Это был один из тех дней, которые женщины преклонного возраста ожидают больше, чем дети ждут дней рождения. Тогда меня звали Розмерта, ко мне приехала любимая и единственная внучка, дочь единственного сына – яркий лучик в моей жизни. Мы сидели на террасе скромного дома в Фишгарде на отшибе Уэльса, куда я перебралась после смерти мужа. В те годы все отчаянно рвались в большой город за прогрессом. Одни уезжали в Англию, другие в Америку, третьи в Европу. Я же хотела спокойствия и уединения.
Помнится, как Мэри ловила мой взгляд и спрашивала, о чем я думаю. Конечно, детям не полагается знать, о чем мыслят старики, поэтому я отвечала просто: говорила, что думаю о ней, красавице. Позже приходилось сочинять другие отговорки, ведь Мэри становилась старше и уже верила, что может быть центром мира, все меньше и меньше.
В тот самый день Мэри сидела ко мне спиной, а шершавые руки, кожа на которых сморщилась от старости, плели из ее шелковистых волос несложные косы. Ее смуглое, пышущее здоровьем личико всегда напоминало о днях моей молодости. Я знала, что она не любит собранные волосы, но терпит ради меня. Для меня же это был единственный способ касаться ее достаточно долго. Я старалась запомнить все, что только могла: от атласа кожи до запаха шампуня. Ее русые волосы тогда были особенно яркими и отдавали медной рыжиной.
Палящее фишгардское солнце, бывало, нещадно, иногда совсем уж коварно, ведь даже не в самый жаркий из летних дней грозилось оставить на коже колючие ожоги, поэтому большую часть дня мы провели дома и лишь под вечер выбрались на улицу. Когда Мэри попросила мороженое, я не смогла ей отказать, хоть и ближайший магазин находился отнюдь не близко, нужно выезжать в центр города, пешком туда точно не добраться. Тогда я вышла на трассу, чтобы поймать попутку (автобусы ходили крайне редко). Машина нашлась очень быстро. За рулем сидела невероятной красоты рыжеволосая женщина с ясными глазами и открытым, приветливым лицом.
– Мэм, куда вам нужно?
– В CK's, милая. Подкинешь?
– Конечно! Садитесь, – метнула она и улыбнулась, щурясь от закатного солнца.
– Я Клеменс. Как могу называть вас?
– Розмерта, – представилась я. – Можно просто Роуз.
– Мы успеем? Время-то… – спохватилась я, когда уже села на пассажирское кресло.
Местные магазины закрывались довольно рано по лондонским меркам, но CK's супермаркет работал до девяти вечера. Так или иначе, все равно могли не поспеть, ведь случалось, что магазин закрывался раньше лишь потому, что сотрудники устали от работы.
– Успеем, обязательно. Только что вам понадобилось в магазине в семь часов вечера?
– Моя внучка захотела мороженого.
– Да, день, как обычно, был очень жаркий. Полагаю, она совсем малышка, раз не поехала сама?
Как обычно.
Фишгард не славился высокими температурами, подобные фразы всегда выдавали приезжих, однако сложно понять, что туристам понадобилось в самом нетуристическом городе Уэльса.
– Мэри восемь. Она весьма одаренная, но должна сказать, что в пространстве ориентируется из ряда вон плохо.
Чужое имя не показалось неправильным или лживым. Наоборот. Каждое имя, коим я представлялась в воспоминаниях, звучит как что-то родное, приятное, настоящее.
– Что ж, полагаю, время все исправит. Роуз, я здесь гощу у отца. Он живет на Марчей Паддок, зовут Уильям. Знакомы с ним?
– Кто ж его не знает? Он частенько мне помогал, иногда даже не брал денег за работу! Вопиющее безобразие, Клеменс! Вам стоит поговорить с ним! – от накатившего возмущения старческий голос подскочил на высокие ноты, сорвался и едва охрип.
– Я пыталась, но он ни в какую. Считает, не может брать деньги у тех, кто нуждается больше, чем он. Разумеется, по его нескромному мнению. Я пыталась объяснить, что может так кого-то обидеть, но он решил, лучше пусть обижаются с деньгами, чем радуются без них.
– Хороший человек… Рада, что перебрался к нам. Но я и впрямь выгляжу так, будто нуждаюсь в деньгах?
Клеменс весело расхохоталась и, не кривя душой, заявила, что, по мнению Уильяма, в деньгах нуждаются все.
Я – Розмерта – разговаривала с Клеменс, как с давним другом, но внутреннее чутье что-то подсказывало. Фидэ, вот уже много лет жившая во мне, тянулась к Клеменс. Тогда Роуз поняла, что перед ней будущая фидейя, но не могла и представить, чем это обернется. Получив фидэ, поняла ли Клеменс, что ее судьба оказалась предопределена именно в момент той самой встречи?
Я столкнулась с Клеменс вновь спустя много лет в Лондоне, выходя из Walkie Talkie. Тогда я была значительно моложе, а Клеменс – намного старше. Она налетела на меня в дверях, явно не ожидая, что кто-то попытается выйти раньше, чем она войдет.
– Прошу прощения, – негромко извинилась она и пропустила меня вперед.
– Ерунда, – бросила я и тут же умчалась прочь.
Ерунда.
Не знаю, была ли та мимолетная встреча предзнаменованием грядущей катастрофы, но поскольку произошла за пару месяцев до того, как фидэ перешла ко мне, можно с утверждать, что скоро Клеменс погибла.
Вопреки тому, что они из себя представляли, оказалось, что я люблю похороны. Дело совсем не в драматизме и темной эстетике, а в умиротворении, которое приходит, когда тело погружают в могилу, и покое, который наступает, когда гроб бережно укрывают землей. Отчего-то становится легче, когда видишь не холодный и окаменелый труп, перевязанный лентами, чтобы сокращающиеся мышцы не пугали людей, а надгробие, памятник, с которого сияет знакомая улыбка. Она все такая же теплая, только уже ненастоящая.
Я пыталась понять собственное облегчение, чувствовала себя плохой дочерью, раз мне стало лучше, когда мамин гроб погрузили в могилу. Я стояла там еще пару часов, разговаривала с ней, рассказывала о фидэ, Томасе, Асли, плакала, изливала душу. Ведь так положено вести себя, приходя на кладбище? Рассказывать о том, что человек не увидел. Рассказывать те вещи, которые при жизни человеку никогда бы не сказал.
– Пойдем уже, – голос папы прошуршал тихо, совсем убито.
– Еще минуту, – просила я, смахивая слезы.
– Элисон, ты не найдешь здесь ее. Идем домой? – он положил руку на мое плечо и слегка сдавил.
Я кивнула и поднялась, отряхивая грязь с черных брюк, но снова застыла, глядя на камень, заменяющий человека, притворяющийся светлой ее памятью, а на деле являющий собой очередное напоминание, что она не где-либо еще, а в сырой, холодной земле.
Папа развернул меня к себе, я не сопротивлялась, и крепко обнял.
– Прости, – шепнула я ему в ухо.
В тот же миг задрожала, содрогаясь в очередном приступе плача.
– Нет, – ответил он. – В этом нет твоей вины.
– Я могла быть рядом…
– Элисон, – папа отстранился и очень серьезно посмотрел мне в глаза. – Меньше всего на свете мама хотела, чтобы ты всю жизнь провела с нами, не заботясь о себе. Накануне вечером мы разговаривали с ней, смеялись. Она сказала, что счастлива вырастить такую дочь. И лучшей судьбы тебе нельзя и желать, – он провел большим пальцем по моей щеке, осушая кожу. Я молчала. – Знаешь, когда не стало Уильяма с Марчей Паддок, его дочь Клеменс сказала: «спасибо, что выбрал себя». – Меня окатило ледяной водой одно лишь упоминание двух этих имен. – Поэтому, Элисон, спасибо, что выбрала себя.
Папа тепло улыбнулся, но я видела не его. Я видела Клеменс. Она смотрела на меня с жутким оскалом и обезумевшим взглядом. Голова закружилась, откуда-то сквозь дурман слышала, что папа что-то говорил, справлялся о моем самочувствии, но я так и не смогла сосредоточить взгляд и слух. Папа повел меня домой, оставшееся помню лишь урывками. Последним отлично отпечаталась прохлада мягкой подушки под щекой.
Я проснулась, тяжело дыша, обливаясь холодным потом. Не кричала. Вопль застрял где-то в горле, тормошил нервными импульсами, гоняя адреналин по капиллярам. Подскочив, стала метаться по комнате. Мне что-то было нужно, но никак не могла вспомнить, что именно. Вместо этого вспомнила то, что сын Идины забыл принести с рынка соль, а она уже отдала за нее несколько золотых.
Тишину нарушало чье-то сопение. Я обернулась туда, но фигура никак не фокусировалась. На столе, стоявшем у стены с окном напротив кровати, кто-то развалился. Кто-то в черных брюках и черной рубашке, расстегнутой с верхних пуговиц. Под ней на оголенной коже поблескивали несколько золотых цепочек, кажется, они крепились к чокеру. Но я ошиблась: человек не спал. Он курил. Курил прямо в моей спальне. Я не сразу уловила едкий запах табачного дыма, но должна признать, он был настолько раздражающий, что отлично помог проснуться.
– Эдмунд? – позвала я, едва догадавшись, кто еще мог проявить такую бестактность.
– А-а, моя La Belle au bois dormant, – поприветствовал он меня, на что я закатила глаза.
– Где папа?
– Готовит обед, – задержав дым внутри, Эдди звучал удушливо.
– Почему ты здесь? – Я почесала лоб и запустила пятерню в волосы, чтобы убрать их от лица.
– Не за что, моя прелестная сестренка, я всегда рад последить за твоим состоянием. Совсем не утруждаюсь, – Эдмунд закатил глаза и перевалился через окно, внимательно разглядывая что-то снаружи.
– Извини… Спасибо. В последнее время я часто так… Ни такта, ни манер, ни здоровой психики.
Эдмунд усмехнулся и сделал настолько глубокую затяжку, что пепел припорошил его брюки. Он лениво стряхнул его на пол, оставив размазанные серые следы на черной ткани и неровную горку на полу. На мой недовольный вид ответил видом слишком довольным. Будто преподнес мне подарок.
– Ты как? – спросил он, затушив бычок об стену с обратной стороны дома, просунув руку через окно.
– Нормально, – я пожала плечами.
То не было правдой. Но неправдой не было тоже. Примерно никак. «Никак» – самое подходящее слово. Внутри ни света, ни тьмы, ни счастья, ни горя. Просто никак.
– Тебе бы умыться. Выглядишь паршиво, – он склонил голову набок, вперив в меня взор болезненно голубых глаз. Вообще-то, цвет его радужки менялся в зависимости от освещения и места, иногда мне казалось, что даже от настроения.
– Спасибо, Эдмунд. Чувствую себя так же.
– Ты же сказала нормально, – довольный своей бестактностью, он слабо рассмеялся.
– Я думала, ты о маме.
– Но я о тебе, – Эдмунд слишком резко посерьезнел.
– В смысле, думала, ты спрашиваешь, как я в связи с утратой.
– За идиота меня держишь? – выгнул бровь.
– Тело болит. Спать хочется. – Я повалилась обратно на подушку, уставившись в потолок.
Когда-то этот потолок… Все бессмысленная лирика.
Естественно, вид потолка навевал воспоминания, особенно его образ в ночи. В темноте он терялся в вышине, казалось, что стены просто уходят в нескончаемую черную дымку. Подростка, влюбленного в саму ночь и в атмосферу повсеместной тени и горящих фонарей, иногда это пугало, позже вдохновляло, часто успокаивало. Бывало, на потолке появлялась полоса света – это мама заглядывала в комнату, проверить как я, сплю ли. Сейчас понимаю, что она просто хотела снова взглянуть на меня. В иные разы, самые счастливые, родители уезжали на ужин, потом гуляли до поздней ночи. Я оставалась дома одна, делала все, что заблагорассудится: дольше обычного принимала ванну и смотрела по телевизору фильмы, которые стеснялась смотреть при родителях. Потом гасила свет во всем доме, и тогда он погружался в холодное отсутствие чего-то важного. Самого его сердца. В тоску по тем, кто придает ему смысл и уют. Накрывшись одеялом, я пыталась уснуть, но распахивала глаза всякий раз, когда за окном слышала звук проезжающего мимо автомобиля.
Только блики фар на потолке говорили о том, что родители дома. Тогда он снова становился теплым, а я могла спокойно уснуть.
– Нужна горячая ванная. Правда, что в Лондоне у тебя нет ванной? – Эдмунд снова скучающе разлегся на столе.
– Ага. И вещи стираю только по праздникам, – закатила глаза.
– Не смешно.
– Согласна. Это грустно. – Я почесала затылок и неожиданно вспомнила. – Как Ирландия?
– Скажем так, есть что обсудить, – загадочно бросил Эдмунд, глядя куда угодно, но не на меня.
– Расскажешь?
– Всенепременно. Но чуть позже, – он немного погрустнел, а проходя мимо, я уловила исходивший от него сладковато-приторный запах, который абсолютно точно знала, но не могла вспомнить откуда.
Я глубоко вздохнула, хоть и присутствие кузена меня действительно радовало. Он не церемонился, никогда меня не жалел. В детстве раздражало: мы часто дрались, я считала, что джентльменам положено уступать дамам. Но благодарна, что Эдмунд никогда этого не делал. Я искренне хочу ненавидеть все, что произошло после смерти мамы. Но почему-то люблю. Люблю каждый миг. В памяти они отложились теплым медово-огненным пятном с золотистым отливом, как самые счастливые и яркие моменты жизни. По заветам Эдмунда приняла горячую ванну, потом спустилась к обеду. Папа приготовил так любимую мамой индейку: с итальянскими приправами, под медом и винным уксусом. Он готовил ее на каждый день рождения мамы с того момента, когда впервые увидел рецепт в какой-то телепередаче. Мне было десять.
