Текст книги "В памят(и/ь) фидейи. Книга первая"
Автор книги: Лилия Талипова
Жанр:
Городское фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
XVII
В комнате было темно и холодно. Я не планировала оставаться тут еще на одну ночь. Хотела лишь забрать телефон и вызвать такси, но все пошло не по плану. По большим окнам барабанили крупные капли дождя, ливень топил округу, скрывал от нас мир за плотной пеленой. Мне больше нравилось думать, что это мы сокрыты от всех. В горле пересохло, потому, тихо поднявшись с постели, я вышла в кухню, стараясь не разбудить Томаса.
Только Томас не спал. Он сидел за обеденным столом и неспешно отрезал куски от вечернего стейка и не без удовольствия закидывал в рот один за другим.
Вытащив из холодильника воды, тут же вернула на место. Передумала пить. Хотелось горячего чаю. В вязком молчании поставила чайник кипятиться (не спрашивая разрешения, ведь он сам хотел, чтобы я чувствовала себя, как дома. Хотя такого Томас вроде не говорил), в поисках чая пошарила по кухонным ящикам, стуча дверцами в такт каждой остервенелой капле дождя, прилетавшей в окно, словно пытаясь пробить его. Как чайник засвистел, обдала кипятком кружку, закинула туда пакетик, залила горячую воду и на минутку оставила завариваться, в то же время потянулась за ложкой.
– Без молока? – уточнил Томас.
– Извини, да. Я не люблю молоко.
– За что ты извиняешься?
В том же гомоне барабанного оркестра дождя я размешала чай, вынула пакетик и оперлась тазом о разделочный стол.
– Я хорошо помою кружку, следов чая не останется, – пообещала я.
– Ты переживаешь, что чай испортит мои кружки? – ничуть не переменившись ни в лице, ни в тоне голоса, спросил Томас.
– Ну да, я же пью без молока. – Не знала, как правильно себя чувствовать: взрослым, объясняющим ребенку простые вещи, или ребенком, отвечающим перед взрослым по усвоенным знаниям.
– Большей ерунды не слышал, – беспечно бросил Томас и отрезал очередной кусок.
Управлялся он столовыми приборами очень изящно, было в том какое-то аристократичное мастерство, которое читается у всякого, кто с ранних лет обучался этикету, однако сказать наверняка никогда нельзя, особенно девушке с окраины Уэльса, в жизни не имевшей чести делить стол с высшим обществом.
– Это вовсе не ерунда! – возразила я, вспоминая, как всякий раз сокрушалась мама, рискни я коснуться ее особого сервиза, или как с двойным вздохом бросала недовольные взгляды тетя Виктория, когда я просила заменить чай с молоком. – Разве твоя посуда не стоила денег?
– Как и все на свете. – Он вскинул бровь и запустил в рот еще один кусок мяса. – Очень вкусно. Английский рецепт?
– Можно и так сказать, – коротко улыбнулась я.
– Рибай под винным соусом, – отметил Томас.
– Ну конечно, наверняка ты только в ресторанах ешь.
– Бывает частенько, да. Почему ты не спишь? – спросил он, перед тем как запустить в рот очередной кусок. – Голова болит?
– Просто проснулась.
– Кошмары?
– А у тебя?
– Да, – Томас сказал это буднично, словно в том не было секрета, но на уровне тончайшей интонации я уловила боль и грусть.
Вероятно, мне хотелось так думать, ведь всегда лестно мнить, будто я читаю людей как открытую книгу. Если с большинством было достаточно предположить, что же у них внутри, то Томас казался сундуком, закрытым на десять замков-головоломок.
Из меня вырвался короткий смешок. Томас выгнул бровь.
– Так стыдно… – призналась я сквозь улыбку. – Я вспомнила, что просила тебя стать моим мужем.
– Мгм. А первое, о чем подумала, когда пришла в себя, было то, что мы спали. Должен признать, впервые вижу настолько озабоченную девушку.
Томас слабо улыбнулся и вытер рот салфеткой.
– Я вовсе не озабоченная!
– Хорошо, не озабоченная. Как себя чувствуешь? – Загрузив тарелку в посудомоечную машину, возле которой стояла я, он выпрямился и навис надо мной в такой близости, что я могла услышать, как запах стирального порошка мешался с ароматом парфюмированного геля и едва уловимым запахом кожи, ощутить жар его тела.
– Отлично. Только спать хочется, – ответила я, глядя по сторонам.
– Тогда доброй ночи.
Томас ушел, оставив за собой осевший в ноздрях запах его геля для душа и легчайшего парфюма. Свежего, с табачными и немного древесными нотами. Теплый, как огонь у барбекю. Мягкий, как плюшевый плед.
XVIII
Не помню, как именно очутилась на той улице, а, быть может, и не была никогда. Слабые фонари смотрелись полумертвыми, радовало даже отсутствие трупного запаха, хоть канализацией разило за версту. Все никак не улавливаю в чем связь фонарей и трупного запаха, помню, он тогда преследовал меня постоянно.
– Клеменс, стой…
Рори шагал вровень со мной, но я точно знала, что он немного позади. Все так и должно было быть.
– Ты ведь даже не знаешь, что все это значит, – молил он.
Я резко остановилась и, взглянув на него в упор, спросила:
– Ты любишь меня, Рори? – Старалась не подпрыгивать от нетерпения и тревоги.
– Конечно…
Когда он обеспокоенно хмурил брови, мне хотелось расцеловать его, чтобы Рори вновь озарил темную ночь улыбкой. Но сегодня не могла.
– Я просто хочу жить, – сдавленно прошептала я.
В тот же миг губы задрожали, щеку обожгла слеза, которую он тут же смахнул. Я сжала трясущиеся руки в кулаки, больно впившись ногтями в кожу.
– Но ты будешь жить. С тобой все будет в порядке, – обязывался Рори, водя рукой по линии моих скул.
– Ты не можешь обещать мне этого. Как только все узнают, мои дни сочтены, – по щекам одна за другой катились слезы, ведь это признание звучало, как приговор.
Я старалась не думать об этом. Полагала, что со мной все будет иначе. Нужно было раньше понять, что не будет.
– Я этого не позволю, – взяв мое лицо в ладони, тихо, но уверенно пообещал Рори.
– Знаю, – слабо улыбнулась я. – А еще я вижу, что не над всем ты властен.
– А он? Клеменс, сейчас он обыкновенный пропойца.
– Пропойца, который служил Богине, создал целый род, определил судьбу тысяч фидей и итейе.
– Ты уверена, что он тебе поможет?
– Нет. Но едва ли я рискую больше, чем, существуя рядом с итейе. Мне не нужна сила, если я умру. А я хочу жить.
– Хорошо. Тогда я иду с тобой.
– Нет… Нет-нет, – замотала головой. – Он не должен видеть нас вместе. Иначе будет знать, на какие места нужно давить.
Я быстро вытерла лицо от слез и сделала два глубоких вздоха.
– Угрожать богу можно только обнаженным.
– Что?
– Древняя мудрость итейе. Когда вступаешь в схватку с тем, кто заведомо сильнее, нельзя изобличать свои слабости. Не обнаруживай ничего, что могло бы разоблачить тебя. Иди обнаженной. Не буквально, разумеется.
– Очень жаль. Я бы с удовольствием разделась и прямо сейчас.
Вымучив игривую улыбку, я встала на носочки и потянулась к Рори за прощальным поцелуем.
X
I
X
Оставаться в доме Томаса я более не намеревалась, потому вызвала такси. Томас не дал поводов думать, будто его колышет мой отъезд. Вероятно, и не должен был. Устроившись на заднем сиденье автомобиля, я отключилась настолько быстро, что сама не успела того заметить.
– Тебе нужно в Фидэ-холл, – заявила Клеменс.
Она обрушилась на меня подобно урагану в ясный день, не на шутку перепугав. Наверняка ей не понравилось оставаться в тиши, не выдавая своего присутствия, потому теперь она отыгрывалась сполна.
Воспоминания о том, что Клеменс сделала с Уильямом, пробежались по позвоночнику тысячей маленьких иголочек, перекинулись на затылок, пронеслись по вискам и через глаза осели в носу, щипая его изнутри и провоцируя слезы.
– Нет… – всхлипнула я.
– Если хочешь выжить, придется следовать указаниям! – закричала она так, словно время было на исходе и в том виновата я.
– Нет… Я хочу проснуться. Я хочу…
Из сна выкинуло так же быстро, как туда втянуло. Клеменс все меньше походила на сон и пугала все больше.
Меня жутко укачало, а единственное, что могла сделать – это постучать по креслам. Водитель замедлил машину, а я на ходу открыла дверь и изрыгнула, что скудно оставалось в желудке.
– Frau geht es Ihnen gut1515
У вас все хорошо? (нем.)
[Закрыть]? – Пожилой таксист выглядел обеспокоенным.
Я очень хотела заверить его, что все в порядке, но не могла найти в себе силы на это. Откинувшись на спинку, задрала голову кверху, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и показала оба больших пальца.
– Etwas trinken. Wasser1616
Выпей. Воды. (нем.)
[Закрыть], – он протянул мне бутыль, я постаралась как можно вежливее помотать головой, выражая отказ.
Он что-то пробубнил себе под нос и продолжил поездку.
Вопреки уверениям Асли, она не возвратилась даже спустя четыре дня. По возвращении домой мне ужасно хотелось спать, но страх еще раз удостовериться в разладе с собственной головой, вновь увидеть Клеменс, рассказывающую о том, что теперь я мишень и должна остерегаться всех, брал верх. Я лежала, глядя в окно, и упорно старалась держать глаза открытыми. Не удалось.
– В чем дело, Элиссон?
Клеменс выглядела иначе. В предыдущем сне она походила на сумасшедшую, но сейчас производила впечатление рассудительного человека. Человека? Я считала Клеменс плодом своего воображения, которое точно вознамерилось свести меня с ума.
– Я тебя напугала? – Она подошла ближе и погладила меня по волосам. – Прости, я не хотела. Мне правда важно, чтобы с тобой все было хорошо. – Взяв мое лицо в руки, прошептала: – Ты должна бояться кого угодно, но не меня. Веришь?
Я не поверила, но кивнула. Бороться с ней все равно не было сил.
– Что происходит?
– Я расскажу тебе, но позже. Сначала ты должна прийти в себя, – она говорила ласково, а после по-матерински поцеловала меня в лоб.
Когда проснулась, за окном виднелась полоса рассвета. Мне было страшно, что я сызнова могу уснуть, потому решила выбраться на улицу и подышать свежим воздухом. Внезапно на меня накатило отчаянье вселенского масштаба. Опять почувствовала себя как тогда – на улице в Фишгарде, будто и впрямь была мишенью. Я в чужом городе. В чужой стране. Вдали от родных и близких.
Фидэ крепла. В какой-то момент – это стало похоже на противостояние меня настоящей с тем массивом, который распространялся в самые неприглядные и недоступные уголки моего сознания. Сейчас мне приходит сравнение с плесенью – грибы, которые заполоняют все большую и большую площадь, они неустанны и неумны, прожорливы и жадны. Это ощущалось тяжестью, грузом, давящим на голову, от которого глаза выкатывались из орбит, язык едва ворочался, уши закладывало до фантомного колокольного звона.
Отчетливо помнится, как в попытках заглушить нескончаемую череду сменяющих друг друга с бешеной скоростью картинок, разноголосицей гомона неведомых языков, я поплелась в магазин за успокоительным, но в Гриндельвальде даже простые препараты продавали никак иначе, кроме как с рецептом. В Фишгарде можно было худо-бедно откопать несчастную аптеку на окраине, в забытом Богом месте, в которой пожилой провизор понятия не имел о современных нормах, но здесь, с немецкой страстью к законам и английской педантичностью, найти подобное было попросту невозможным.
Тогда я отправилась в магазин за спиртным. Если следовавшее за мной по пятам ощущение можно было назвать хмельным бредом или настоящим бэдтрипом, то доза должна была оказаться чрезмерно большой. Я блуждала по супермаркету, ассортимент которого не отличался разнообразием, и глупо пялилась на названия продуктов, силясь их прочитать, но по причине полнейшего отсутствия даже намека на концентрацию, ничего не вышло.
Меня шатало из стороны в сторону. Особенно если стоять на двух ногах, соединив стопы, казалось, что я на дрейфующем корабле. Прикрыв глаза, и впрямь видела перед собой бушующий океан, чьи волны с дюжей силой сотни тритонов врезались в мачту, а ледяной дождь белой крупой избивал нежную кожу совсем юного девичьего лица.
– Изольда, вернись в трюм!
Но Изольда не хотела. Такая погода прекрасно холодила полы платья, а стекавшая по ножке тонкой струйкой алая кровь из некогда невинного девичьего приданого леденела и даже не обжигала бедро. Она знала, каково это – быть – единственной девицей на корабле. Но кто бы предвидел, что люд, быть может, столь жесток, что не пренебрежет поглумиться над истинной чистотой, преданной Фрейе девицы. Изольда шагнула вперед – в объятия океана, мигом окутавшим ее жаром ледяных кинжалов, тут же вонзившихся в мягкую плоть.
Мою собственную щеку обожгла слеза, за ней следующая, следующая, следующая. Чувства маленькой Изольды казались настолько же чуждыми и сколько невыносимыми. Я плакала от осознания храбрости девочки, ее решительность казалась такой крепкой, когда моя жалость к себе едва не помогла фидэ сломать меня.
Наверное, я стояла так долго. Не хочется и представлять, как выглядела со стороны: немытая и нечесаная, неизвестно в чем (вероятнее всего, в пижаме с сердечками и домашних тапочках) стояла у полок, глупо рыдая.
– Ich hatte Recht, als ich sagte, dass die Preise unverschämt gestiegen sind1717
А я говорил, что цены безбожно выросли. (нем.)
[Закрыть], – покряхтел старик, шаркая ботинками.
– Элисон? – Кто-то положил теплую ладонь на мою спину.
Вздрогнув, я резко вытерла лицо, стараясь не выдать своего состояния, страшась отправиться в местную психиатрическую клинику. Натянув улыбку, я медленно обернулась и невидящим взором оценила смутно знакомую фигуру, не желавшую принимать отчетливые очертания. Шмыгнув, я почесала шею.
– Наше знакомство не было чем-то фееричным, но ты жила у меня пару дней и не запомнила меня? – понуро произнес он и, казалось, нахмурился, либо улыбнулся – я так и не разобрала.
– Томас! – голос надломился.
– Мгм.
Мгм.
То протяжное «мгм» не спутаешь ни с чем. Мне хотелось сгинуть. Либо чтобы Томас испарился.
– Все хорошо? Выглядишь… Разбито.
– Мгм, – глупо повторила я.
– Помочь с продуктами? Ты смотришь на ром.
– Вообще-то… – стушевалась я, подыскивая нужные слова, но находила лишь новые картинки.
– Что? Хочешь ром?
Почему-то я почувствовала себя нашкодившим ребенком, которого родители застали за непотребным занятием. Неловко кивнула, по ощущениям, стеклянный шар, прикрепленный к черепу, тоже наклонился. В нем роились тысячи, сотни тысяч ядовитых пчел, которые жалили голову, некоторые будто забирались под кожу, тормошили луковицы волос. Хотелось отбиваться, кричать, но я убеждала себя в том, что это все неправда, это вымысел.
– Мне кажется, тебе стало хуже. Давай я помогу набрать корзину, а потом провожу до дома? – теплая рука легла на мое плечо.
– Зачем? Скажешь, простая вежливость, я тебя ударю.
– Твой вид вызывает беспокойство, – с противной серьезностью произнес он.
– Беспокоишься обо мне? – я расплылась в довольной улыбке. – Но не остановил, когда я уходила.
– Я должен был запереть тебя? – Рука с плеча исчезла, то место холодило сильнее, чем остальное тело.
– Нет, но…
– Думаю, я ответил на твой вопрос. Поэтому прошу, не усложняй мне работу.
Томас набрал продуктов, не спрашивал меня ни о чем. Я глупо ходила за ним, его спина стала моим маяком. Потом он довел до дома, не уверена, но, кажется, мы зашли еще в зоомагазин. Ему требовалось что-то для какого-то своего животного, помню, что и сама не ушла без покупки.
Дальше становилось только хуже. Я мало ела и много пила, надеясь заглушить ту кашу, что творилась в голове, но из раза в раз всплывали имена.
Клеменс.
Ричард.
Розмерта.
Уильям.
Итэ.
Ивет.
Ивет.
Ивет.
Не знаю, сколько суток я пробыла в крайне плачевном состоянии, уничтожая себя по кусочкам, утопая в жалости к самой себе. До сих пор помню, как сидела на полу и глупо пялилась на ковер. Силы были уже на исходе, а Клеменс все ближе. Она подбиралась с зудом и жжением под черепом, кричащими о недостатке сна. Покачиваясь из стороны в сторону, взад-вперед, я грызла губы до той степени, что на языке ощущался металлический привкус крови.
Все тело молило о помощи: желудок выписывал крутые виражи, постоянно стараясь изрыгнуть яд (вновь не получается (да и не хочется) вспомнить, что именно я приняла), который залил в меня собственный страх. Страх, поработивший настолько, что я отказалась верить здравому смыслу. Чем больше я издевалась над собой, тем яснее приходило прозрение. Имена вставали в хронологический порядок, события образовывали связную цепь, либо я хотела так думать и верить в это. Пересохшие глаза просились сомкнуться, но спешно моргнув, я распахивала их вновь, представляя, как нечто потрошит мой рассудок. Долго это продолжаться не могло. Даже здоровье фидейи не железное, а силы конечны. К сожалению, или к счастью, теперь я знаю, что с фидэ бороться не было совершенно никакого смысла. Все мои страдания шли от отрицания. В первую очередь, отрицания Клеменс. Она врывалась в мое сознание, диктовала что-то, а я упорно старалась не слушать. Перед глазами все с более бешеной скоростью проносились картинки, я ощущала себя на аттракционе – огромной центрифуге – и никак не могла замедлиться. Внезапно сама планета, весь мир разогнались до того, что тошнота и головокружение стали обыкновением.
XX
В какой-то момент наступил покой. Он опустошил голову, растекся мягким, тягучим бальзамом по всему телу, проник в каждый капилляр. Персиковая, тошнотворная тьма расширялась, пока не обратилась в полные умиротворения пространство, где я была совершенно одна.
Одна.
Так сладостно само только слово.
Я сидела в помещении, которое представлялось маленьким и беспредельным одновременно. Круглые стены были близки, но недосягаемы, как небо. Казалось, можно добраться до края, коснуться нежно-розовой муслиновой поверхности, как горизонта, и та иллюзорность доступности и понимания происходящего представляла собой такое блаженство, какое не испытывала никогда до этого. Наконец, чувствовала умиротворение и покой.
Не знаю, было ли то милостью фидэ, либо мой одичалый разум самовольно взял передышку. Так или иначе, наконец-то я отдохнула.
Едва ли я упивалась тем блаженным чувством одиночества больше, чем, будучи Ивет. Тогда мои покои располагались в иной части замка, нежели комнаты Екатерины Медичи, чтобы не изобличить нашу близость. А вернее – мою к ней приближенность. О фидэ знали лишь она и Мишель де Нострадам. Последнего при дворе не жаловали: говорили, он прогневал самого Генриха, потому все наши встречи проходили инкогнито, под страхом быть разоблаченными.
Помню, закрывшись ото всех, сидела у маленького зеркальца, негнущимися пальцами снимая украшения. Одно за другим. В моем столе было тайное место – прямо под массивным сундуком с драгоценностями. Отодвинув его, я провела рукой по шершавой поверхности, под пальцами бугрились шесть отметин. Сделав глубокий вздох, я принялась ковырять ногтем седьмую.
Семь душ.
Семь невинных девушек.
Семь самоотверженных прислужниц Франции.
Семь отчаявшихся девиц, отдавших жизнь во имя своей семьи.
Семь погубленных Екатериной Медичи.
Семь жертв, положивших жизни на сокрытие моего большого маленького секрета.
Слезы лились ручьями. Свободной рукой я придерживала рот, чтобы не дать волю воплю, застрявшему в горле.
– Фидэ – дар, – повторяла я себе.
– Фидэ – проклятье, – отвечала я себе.
И все же был тот, чье общество я любила больше одиночества. Я дернулась, когда двери неожиданно распахнулись. Судорожно утерев лицо, я приветливо обернулась к вошедшему, но его лицо вынудило меня вновь расплакаться пуще прежнего.
Счастье на лице Итэ сменилось на беспокойство, он подбежал и присел рядом на колени, взяв мои руки в свои.
– Ивет, любовь моя, что с тобой?
Кудрявые русые волосы встрепенулись от моего судорожного вздоха, квадратные челюсти сжались, вдев нервный глоток в томительном осиротелом ожидании.
– Седьмая, – шепнула я зажмурившись.
Итэ спустил сдавленный выдох. Ему это нравилось не больше, чем мне. Медленно приподнявшись, он взял меня за руки и повел к камину. Мы устроились на кроличьем ковре. Он принял вальяжную позу, одну ногу согнув в колене, а вторую вытянув. Я улеглась рядом. Один вид его глаз успокаивал, вселял столько же заветную, сколько непозволительную веру в завтрашний день. На свете существовала душа, переживавшая за меня больше, чем за себя, то и льстило, и придавало сил. Рядом с ним просыпалась от вязкого сна гнездившаяся в душе выморочная надежда, чьи обугленные, сожженные ядом горечи и обиды крылья медленно тлели вдали от брошенного ангельского тельца. Она тянулась к свету солнца, но всякий раз обжигалась жалящим огнем остервенелой, такой человеческой жажды жить любой ценой.
– Фидэ – это дар, – повторял он, медленно вынимая из высокой прически шпильку за шпилькой, освобождая голову от тисков женской красоты. – Ты невероятна, – приговаривал, проводя рукой по лицу, размазывая слезы. – Невообразима. Ты ни в чем не виновата, слышишь?
От меда в его устах мне стало сладко. Так сладко, что мало. Мало слышать речи, видеть движения губ, я хотела целовать его. Излить отчаяние в любовь. Преобразовать боль в страсть. Превратить страх в необузданное желание тепла. Не дожидаясь приглашения, прильнула к губам Итэ, затягивая во влажный соленый поцелуй. Перед глазами по-прежнему пламенело каждое из семи тел, сердце сжималось в тиски, но близость Итэ вручала мне воздух, помогала дышать. Итэ придавал жизни смысл. Его руки, скользившие по бедрам под юбками, его дыхание на моих грудях, его зубы, кусавшие чувствительные места. Я отдавалась ему целиком без остатка, меня во мне не было уже давно.
С приходом фидэ не существовало более Ивет. Была лишь фидейя.
С появлением Итэ моя душа вновь воскресла. Она тянулась к нему. Хотела слиться с его сущностью.
– Ивет… Моя Ивет… – шептал он, блаженно прикрыв глаза и нахмурив брови, когда его плоть входила в мое томящее лоно. – Скажи… Скажи же…
Заклинание, что соединило бы наши души. Итэ научил меня ему, чтобы в любом конце мира мы могли отыскать друг друга. Я нашептывала те самые слова в ритме его движений. Больно, сладостно, прекрасно и мерзко. Таковые чувства владели мной. Голова отключалась, в глазах темнело. Я становилась лишь сгустком наслаждения, пока не растворилась совсем.
Стены Фонтенбло так и не стали для меня домом. Вычурность и помпезность французского ренессанса действительно захватывали дух, но по правде, все это не стояло и близко с домом родителей. Несмотря на то что они продали меня во дворец едва мне исполнилось десять, я тосковала по ним каждый день. Воспитательница до достижения шестнадцати лет запрещала мне видеться с родными, чтобы я стала верной и самой преданной фрейлиной Екатерины. Я исполняла все их заветы, ведь почти не жила. За роскошью придворного существования не видела ничего, кроме притворства. Немудрено, что я полюбила Итэ с первой встречи. Мне тогда едва разрешили выйти в свет: по просьбе своего супруга Екатерина давала очередной ужин, за спиной, естественно, говорили, что он посвящен Диане, ведь вместо цветов было велено в вазах расставить настоящие стрелы.
Итэ устроил из скучнейшего торжества двуличия подлинный скандал. Он вскочил на стол, залил в себя бутылку прекраснейшего вина и пнул вазу так, что та отлетела и раскололась. Когда стража погналась за ним, я только входила в зал, Итэ сбил меня с ног. Но галантно вернулся и помог подняться. Забыл только отпустить мою руку, когда удирал. Тогда фидэ была со мной всего пару дней, я не могла помочь ни ему, ни себе. Зато Итэ справился отлично. Он нашел потаенное место в одной из темных комнат.
– Что вы натворили? – пытаясь отдышаться, спросила я.
– Привнес немного хаоса в идеальный порядок сущего бардака. Эти приемы совсем невыносимо скучны.
– Вас изгонят со двора, – я скрестила руки на груди.
– А вас нет?
– А я и ничего не сделала.
– Ну как же? Сбежали с человеком, испортившим ужин Его Величества, а теперь и пребываете с ним наедине.
Он ехидно улыбнулся и сделал шаг навстречу, но я не чувствовала от него угрозы. Мишель научил меня некоторым фокусам, а потому Итэ рисковал лишиться достоинства раньше, чем снял бы шоссы.
– Я ухожу, – заявила я и развернулась.
Итэ перехватил мою руку и поднял умоляющий взгляд:
– Останьтесь, прошу…
Словно сквозняком по коже пронеслись его слова, щекотнув чувства.
– Что мне с того станется? – наигранной надменностью вопросила я.
– Удовольствие от моей компании.
– Едва ли это достойная оплата, – вздохнула.
– А как насчет секретов?
– Чьих?
– Чьих пожелаете.
– Я фрейлина Екатерины, едва ли вы расскажете мне больше, чем я уже знаю, – бросила я и тут же сообразила весь ужас изреченного.
– Я никому не скажу.
– Спасибо, – шепнула, приложив руку к груди.
– Так что?
– Хорошо.
Мы сели у камина. Итэ разжег его, и мы с ребяческим азартом играли в странную потеху, в которой я узнавала его, а он обнажал мою душу. Впрочем, преуспел он не только в оголении души, с ним я впервые совершила кощунство. Если не считать грехом мои прикосновения к колдовству. Признаюсь, Итэ был истинным чародеем.
Стоило уже тогда понять, что та встреча случилась неспроста. Я не помню своей смерти, но знаю того, кто в ней повинен. Похититель моего сердца, вор, укравший искру, квинтэссенцию.
