Текст книги "В памят(и/ь) фидейи. Книга первая"

IX

Проснувшись абсолютно разбитой, сквозь слипающиеся глаза и звон в ушах, я пыталась понять, где пребывала. Размытое помещение все не обретало четкие очертания, но было ясно, что там находится кто-то еще. Из света, льющегося из прямоугольника, походившего на окно, проступила фигура и вошла в поле зрения. Ее обдало ангельским сиянием, которое потухло, как только она подошла ближе и явила совсем неангельское выражение лица. Рыжеволосая женщина неописуемой красоты стояла в черном платье, скрестив руки на груди.

– Клеменс, – тут же узнав ее, тихо произнесла я.

– Клеменс, – она поджала губы. – Полагаю, в таких случаях принято говорить: «Рада знакомству», но, если честно, это было бы ложью. – Помня, что она сделала с Уильямом, мне хотелось ответить: «взаимно», но те же самые воспоминания заставили помалкивать. Клеменс буравила меня взглядом, а я понятия не имела, чего ожидать. – Понимаю, вопросов много. Ты приобрела фидэ. Таких, как ты называют фидейя, либо мишенью или жертвой, кому как больше нравится.

От абсурдности происходящего я расхохоталась. Только ненадолго, под пристальным взглядом Клеменс становилось не по себе, хотя ее серьезная гримаса никак не вязалась со вздором произнесенных слов.

– О чем ты говоришь? – сквозь улыбку выпалила я.

– Твоя реакция понятна, – она глубоко вздохнула. – Но неуместна. Давай с самого начала, фидэ – это колдовской дар, ниспосланный на Землю Безымянной богиней. К сожалению, или к счастью, она исчезла вместе с остальным пантеоном и любыми упоминаниями о ней.

Скучающее, умудренное опытом и отяжеленное непонятыми и отвергнутыми откровениями своих учений выражение лица Сократа, мешавшееся с величеством Парфенона – такой была Клеменс. С самой первой минуты ее полные веры в себя глаза, старательно сокрытые маской безжизненного, холодного безразличия, внушали истинную мощь могущественной фидейи. Клеменс была моим наваждением, глотком свежего воздуха, ядом и противоядием.

Меня искренне влекла перспектива нарисовать себе необычные способности. Это было приятнее, чем признаться в проблемах с головой. Куда лучше думать, что я вижу то, что недоступно другим. Я была даже готова объяснить исчезновение вороненка чудесной силой колдовства, лишь бы не грызть себя изнутри, пытаясь привести в порядок собственные мысли.

Внезапное осознание пришло так же неожиданно, как приходит весенний снегопад: это сон. Странный своей правдоподобностью и почти физической осязаемостью, необычный своей подконтрольностью. О таких снах я лишь слышала, они редко посещают людей, но в те счастливые случаи можно ухитриться сотворить все что угодно. Как писали в интернете, они возникают сами собой, объясняются повышенной частотностью и амплитудой волн головного мозга, но в сознании людей рассказы счастливчиков остаются не более, чем вымыслами.

Так или иначе, я полагала, мне повезло. Натужилась посильнее, старательно воображая рядом с Клеменс жирафа (на большее не хватило фантазии), но ничего не вышло. Потом попыталась слепить более курьезное выражение лица самой Клеменс, но та не поддавалась. Осознанный сон оказался совсем неподконтрольным.

– Надеюсь, ты закончила дурачиться, потому что…

Внезапный голос оборвал ее на полуслове, не дав завершить мысль:

– Элисон, – меня кто-то звал, но я не могла определить кто и откуда.

– Ты скоро проснешься, поэтому времени у нас мало, так что пока запомни одно… – встревоженно добавила Клеменс.

– Элисон, – не унимался голос.

– Не доверяй никому. Не оставайся одна. Никуда не ходи с незнакомцами. Берегись итейе.

– Элисон! – Асли трясла меня за плечи так, что стало подташнивать.

– Хва-атит, – прохныкала, обращаясь не то к ней, не то к Клеменс.

Прикроватная лампа, тусклый свет которой заливал спальню вечерним уютом, нещадно полосовала глаза наживую, отчего те сохли, а скоро и заслезились.

– Уже вечер, а ты все еще спишь! – сетовала Асли.

Замотанное вокруг ее головы полотенце забавно дернулось, но Асли успела его перехватить. Всегда ненавидела просыпаться по вечерам – понятия не имела, чем себя занять, день казался поделенным надвое, оставался нелепый кусок времени, до того, как ночь раскинется по городу (я не из тех, кто испытывает, прилив вдохновения по вечерам. Мое время – утро), накатывала тревога, а в довесок потом я не могла уснуть ночью.

Глаза с трудом разлеплялись: я хотела остаться в том сне. Хотела, чтобы Клеменс еще рассказала, какая я необычная, а я бы, как истинный герой, отнекивалась: «Вы ошиблись. Я не волшебник. Просто не могу им быть. Я ведь Гарри. Только Гарри». Но реальность сокрушительной серостью ворвалась в мое сознание и скинула флер волшебства.

– Ага, – я глубоко зевнула. – Мы прилетели пару часов назад.

– Как бы не так, kızım. Ты проспала целые сутки. – Асли развалилась рядом и пристально посмотрела на свои ногти.

Целые сутки ощущались совсем не как сутки. Я ужасно хотела спать, чувствовала себя так, будто по мне все это время кто-то танцевал, либо проехался бульдозер.

– Отлично. Зачем будить было? – я с головой накрылась одеялом, не желая встречать новый день. Стало темно, а от моего дыхания тепло и влажно.

– Потому что мы идем на танцы!

– Куда? – пробубнила я.

– На танцы!

– Не хочу. – Недовольно откинув одеяло, я уставилась на нее, в ожидании ответа.

– Не будь такой вредной. Нас ждут. – Она перекатилась на живот и уставилась на меня исподлобья.

– Боже мой, Асли, что ты успела, пока я спала?

– Ничего. Просто решила завести пару новых знакомств. Скачала приложение и нашла…, – она быстро нашла что-то в смартфоне и протянула экран. – Его зовут Доминик. Мы сегодня обедали, он пригласил на маленький концерт. Оказывается, здесь почти нет клубов, поэтому все активности проходят в отелях.

С фотографии томно смотрели черные глаза. Угольные волосы мужчины лет тридцати уложены в небрежную прическу, аккуратно подстриженная борода навевала мысли о медвежьей доброте человека, но отдающий хитростью лиса прищур совсем не гармонировал с красивым медово-сладким лицом – вылитый Бен Барнс, но знакомым он мне показался далеко не из-за этого сходства. Доминик смутил меня с первого взгляда на фотографию, но я не сказала об этом ни слова. Наша с Асли дружба зиждилась на негласном, нигде не прописанном правиле невмешательства. По правде, мы стали так близки, потому что по большому счету ничего о своих внутренних кошмарах не рассказывали, но тем не менее все знали. Мне достаточно было понимания, что Асли сбегала от тех, кто пытался о ней заботиться, проявлял искреннее беспокойство и чрезмерное внимание. Асли было достаточно того, что я теряла интерес ко всякому, в чьих мыслях прочно осел бы мой образ.

– Отлично… – пробормотала я, отводя морфиновый взгляд от фотографии.

– Здесь, кстати, туристов больше, чем местных. Не знаю, досадно это или нет.

Асли вновь уткнулась в телефон, грызя заусенец. Даже в такие моменты она выглядела величаво, уж не знаю, как ей это удавалось. Она сняла полотенце с головы: светлые волосы влажными паклями, хлюпнув, упали на плечи.

– Дай мне два часа, – зевнув, я отвернулась на другой бок.

Я не собиралась никуда идти. Раз Асли отказывалась меня слушать, я решила растянуть время настолько, чтобы она устала ждать.

– Ну уж нет. Иди собирайся!

– Давай останемся дома. Посмотрим фильм, поедим вкусной гадости. Пожа-алуйста, – жалобно проскулила я и скорчила самую несчастную физиономию.

– Как-то неудобно отменять… – Она нахмурилась. Я почти видела мыслительные процессы, протекавшие в ее голове. – Ладно. Придумаю что-нибудь.

Взвесив все за и против, Асли подскочила и, нахмурив брови, пару раз ткнула в экран, а после приложила телефон к уху. Ее глаза округлились, когда гудки сменились на «алло», отдававшим соблазнительной хрипотцой. Асли подала мне знак молчать, я покорно застегнула рот на замок и уставилась в потолок.

– Доминик… Да… Да, это Асли, – на том конце телефона послышался тихий смешок. – Как ты понял? А… Ну… Давай в другой раз? Да? Отлично, – просияла она. – Я договорилась, – отчиталась, завершив звонок.

– Он тебя не ждал, да? – я победно вскинула бровь.

– Он не ждал нас. Говорит, когда одна подруга решает без другой, они никогда никуда не идут, – цокнула Асли.

– Фу. Стереотипный мужлан.

Сморщив нос, я потянулась за своим смартфоном проверить входящие уведомления. Мама интересовалась моим состоянием, Эдди спросил, хорошо ли прошел полет. В общем-то, все. Стало даже грустно, что за год жизни в Лондоне, кроме Асли и двух огромных осушителей воздуха, так и не обзавелась друзьями, а все фишгардские знакомые успешно потерялись сразу после двух-трех обещаний о встрече.

– Обычный парень. Красивый, вообще-то, – слова Асли пронеслись мимо ушей.

Расположив голову так, что подбородок и щеки ощущались расплывшимся по груди мягким пудингом, открыла новостные порталы: хотелось узнать про нашествие ворон.

– Мне не нравятся такие. Даже несмотря на красивое личико, – прогнусавила я.

На мое удивление ни единого упоминания такого странного, возможно, резонансного события, найти не удалось. Брови хмурились, взгляд скользил по заголовкам, датам, ключевым словам, но так ни на что не наткнулся.

– Вот как? Давно у тебя появился типаж? Расскажи мне тогда, кто в твоем вкусе? – Асли вновь откинулась на кровать поверх одеяла, натянув его весом своего тела.

– Рори, – вырвалось само собой, а от воспоминаний от живота к затылку пронесся жар.

Мой взгляд застыл стеклянным объективом камеры, запечатлевшей тот самый образ: вытянутое лицо, тонкие губы в улыбке до милейших складок на впалых щеках, взгляд теплый, как августовское солнце, греющий нежностью, пленяющий, дурманящий.

– Кто?

– Неважно. – Подумав, что Клеменс разорвет меня на части за любовь всей жизни, я поспешила сменить тему: – Какой фильм будем смотреть?

– «Отпуск по обмену».

– Ты серьезно?

– Серьезнее не бывает. Пошла готовить все. А ты соберись. Хватит валяться. – Асли уже стояла в дверях, как что-то вспомнила: – Ох! Погоди! – Она умчалась и вернулась быстрее, чем я успела понять ее. – Вот, – показала флакон. – Это какой-то местный бренд, но звучит лучше многих мировых. Попробуй, – по своему странному обыкновению, Асли распылила парфюм в воздух.

– Очень свежо и сладко…

– Вот и я в замешательстве, не могу распознать все ноты, но сочетание потрясающее. Я точно слышу дамасскую розу и ваниль с черным перцем. Но вот остальное… Кстати, не будь цветочной ноты, тебе бы подошло. – Она распылила на запястье, взмахнула рукой и поднесла ее к лицу, затянувшись, как самой крепкой сигаретой, прикрыла глаза.

– Зато, кажется, тебе очень идет, – перекатившись набок, я подперла голову рукой и уставилась на Асли.

– Ты как никогда права, – кокетливо сверкнув глазами улыбнулась Асли. – Вставай давай! – торопила он меня, помахав рукой.

– Мне нужно в ванную. – я глубоко зевнула и вновь откинулась на подушку, на что Асли громко цокнула:

– Жду тебя внизу.

Даже осознание, что отхвачу от Асли за длительное ожидание, не смогла отказать себе в горячей ванне. Включила воду, закинула найденные в шкафчиках соли и бомбочки и залезла внутрь. Улечься сразу не получилось, снова переборщила с температурой. Но когда все же обуздала свои ощущения, погрузилась в кипяток, ощущая себя змеей, с которой сходит старая кожа. Помню, как Рори читал мне какую-то книгу, пока я принимала ванну. Он водил рукой по воде, едва касаясь выступающих колен, а его волшебный театральный голос всякий раз пробирал меня на смех. Кажется, он читал «Укрощение строптивой». И читал точно не мне.

– Как же хорош Джуд Лоу в этом фильме, – бубнила Асли.

Я лежала на ее коленях, рассыпая чипсы по всему дивану, и была как никогда рада, что Асли вняла моим мольбам. Мы включили гирлянды, из больших окон падал слабый свет города.

– А где он нехорош? Хочу еще что-нибудь посмотреть с Камерон Диас, – продолжая набивать рот, бормотала я.

– Она красивая. Как и Кейт.

– Ага. Назови меня старомодной, но мне кажется, в фильмах тех годов осталась какая-то неповторимая атмосфера. Эта зернистая картинка, еще отдающие пленочной цветокоррекцией кадры… – мечтательно протянула я, изучая пейзажи за спиной героев.

– В этом правда, что-то есть, – Асли потянулась за стаканом с газировкой. – Мне особое удовольствие доставляют звуки. В тех фильмах, где они еще создавались вручную из того, что всегда было в доступе. Конечно, если в фильме играет композиция Ханса Циммера или Джона Уильямса, в этом есть что-то свое, волшебное, но все же это немного другое.

– Понимаю, о чем ты. А в «Гарри Поттере» звуки писались в программе или создавались вручную?

– Честно сказать, не знаю. В переходный период определить невозможно, да и запись, ты знаешь, значительно успела поменяться.

– «В джазе только девушки» наверняка звук именно такой. Посмотрим потом?

– Непременно. Кто такой Рори? – совершенно неожиданно спросила Асли, дожевав, отчего я едва не поперхнулась и просипела:

– Какой Рори?

– Ты говорила о каком-то Рори. Неужели нашла себе кого-то, а мне не сказала?

– Нет никакого Рори. Сама не пойму, почему назвала это имя. – Упорно стараясь не дать крошкам пойти дальше по дыхательным путям, я чувствовала, как багровеют мои щеки, и натужено кряхтела. Откашлявшись, громко шмыгнула. Объясняться дальше не хотелось.

– А мне очень понравился Доминик, – вдруг разоткровенничалась Асли. – Ты знаешь, папа всегда отлично отваживал от меня всех ухажеров. Удивлена, что до сих пор замуж не выдал… Кажется, я впервые чувствую себя свободной.

Всегда знала, что отец Асли склонен к гиперопеке, как и знала, что безмерно хочет внуков. В конце концов, он должен убедиться, что дело всей его жизни не завершится на Асли, но так и не нашел для нее подходящей партии. Даже звучит абсурдно.

– А ты не пробовала говорить с ним? Ты ведь уже взрослая девочка.

– Пробовала, конечно. После смерти мамы он так зациклился на мне, не знаю, позволит ли когда-нибудь выйти замуж.

От скорби в ее голосе мне стало некомфортно. Будто должна что-то сказать в поддержку, но как то часто бывает в таких моментах, голова оказалась не обременена подходящими словами.

– А чем тебе понравился Доминик? – И не нашла способа разрядить обстановку лучше, чем снова переключиться на парня.

Чувствовала себя отвратительной подругой ведь, несмотря на желание помочь, эмпатичностью я в жизни не отличалась. Сложно сопереживать кому-то, не имея и понятия, что он испытывает, видя только пустой лист, на котором делаешь несмелые наброски предполагаемых чувств, как художник, пишущий натюрморт, не видя натуры. Впрочем, как говорил Гарри Генри, сочувствовать следует только чему-то прекрасному, хоть тут же и вспоминаются слова Джулиана Морроу: «В красоте заключен ужас. Все, что мы называем прекрасным, заставляет нас содрогаться.» Верно ли полагать, что по итогу сочувствуя красоте, мы сочувствуем чему-то по-настоящему жуткому?

– Он… Не знаю, как описать, – для большей убедительности она указала на глаза указательным и средним пальцами. – У него взгляд такой, будто он зрит в саму суть. Видит насквозь. А еще очень красивый и забавный. С ним было так легко. Будто уже сто лет знакомы. И я чувствую себя в безопасности рядом с ним.

В груди что-то щелкнуло. Слово, отдававшее запылившейся старью, позабытым вкусом детства на языке старика.

– А без него ты в опасности? – спросила я, хотя прекрасно понимала, о чем она говорит.

…а вместе с тем стала мишенью…

– Что ты… Нет, конечно. Но в последнее время мне часто бывает как-то не по себе.

– Это все стресс, – нашла я самое логичное оправдание, хотя не особо верила своим словам.

– Конечно. И за болтовней мы пропустили полфильма!

Асли лишь пыталась перевести тему, замять неудобный разговор. Сбежать оттого, что ей неприятно – так она всегда поступала. Полагаю, в том была ее свобода: она не могла сбежать от отца, статуса наследницы Озтюрк, но могла заблокировать очередного недокавалера, не явиться на прием, даже если приняла приглашение, уволиться с работы дистанционно, будто ее там никогда и не было.

– Ты же его наизусть знаешь, – возмутилась я, хотя и не планировала выводить ее на дальнейший разговор.

– Все, тс-с!

Я кинула в Асли чипсинку, не видела, куда та попала, но последовавший недовольный вскрик оставил сладостное ощущение гнусного отмщения, с которым я продолжила просмотр уже с меньшей тревогой в груди.