Текст книги "Иллюзия защиты (СИ)"
Автор книги: Лилия Сурина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
9.
Я посмотрела на него, собираясь нагрубить, как всегда, но промолчала. Тимур смотрел на огонь, его длинные темные ресницы наполовину прикрывали красивые бархатистые карие глаза. Снова заметила леденцы, они лежали на середине скамейки, между нами, аппетитно блестя оберткой в свете костра. Я быстро схватила конфетку, развернула обертку и закинула полупрозрачный зеленый комочек в рот, жмурясь от кисло-сладкого вкуса. Парень усмехнулся.
– Что смешного? – с обидой в голосе пролепетала я.
– Да я не над тобой… так, историю одну вспомнил… из детства. Хочешь, расскажу? – он посмотрел прямо мне в глаза.
Мое сердце снова скакнуло и пропустило удар. Какие же у него красивые глаза, радужки такие огромные, как у персонажей в японских мультиках, они словно излучали тепло, и мне захотелось придвинуться ближе. Странно, то бежать от него хочется, то прижаться…
– Ну, расскажи…
– У нас в парке… недалеко от дома был парк, такой большой, как лес. Там росли елки и сосны, много-много, и вот на них жили белки. Представляешь, почти посреди города живые настоящие белки! А такие попрошайки, они спускались с деревьев и клянчили еду у людей. Моя дорога в школу проходила как раз мимо этого места, я выходил пораньше, набирал полные карманы орешков и хлеба… Вот ты думаешь белки рыжие? Как говорят про них? – Тимур снова посмотрел на меня, смешно прищурив один глаз.
– Нет, белки скорее серые. Я в тайге живу, видела белок-то, – усмехнулась я.
– Вот именно – серые! Но была одна красивая белочка, такая рыжая-рыжая, прямо красная! А такая стеснительная, ни у кого ничего не брала из рук. Я видел, как она сидела на сосне и смотрела на своих подруг… и вот, я решил приручить ее. Что я только не делал – и подкладывал вкусности на ее ветку, и возле дерева ... Не нужны ей были мои орехи! А однажды у меня из кармана выпала конфетка, леденец, я их с детства обожаю, постоянно в кармане ношу. Только отошел – смотрю, белочка с ветки спустилась по стволу, конфету цапнула и бежать. С тех пор я предлагал ей только леденцы, подкладывал сначала, потом стал класть возле себя и сидеть не шевелясь. Со временем она осмелела и даже из рук моих брала! Так я подружился с самой красивой белочкой на свете! Вот эти конфеты помогли…
Я сидела, молча переваривала услышанную историю. Представила одинокую белку-сладкоежку, показалось, что мы с ней очень похожи… я такая же одинокая и так же люблю леденцы.
– Вы с ней очень похожи… с белочкой…
– Чем? Такая же рыжая? – я нарочно дразнила парня, мне было интересно услышать ответ.
– Нет, ты стеснительная. И очень красивая.
Вдруг мне причудилась белка с моим лицом вместо мордочки. Мне стало смешно, я изо всех сил пыталась сдержаться, но не выдержала и прыснула со смеху. Потом представила, как я-белка хватаю конфету и взбираюсь по стволу дерева, и там, сидя на ветке, разворачиваю ее, кладу в рот и зажмуриваюсь от наслаждения. Меня душил смех, и я от души рассмеялась. Никогда раньше мне не было так весело. Тимур сначала сидел и смотрел на меня, не понимая, с чего я хохочу до слез, потом тоже заулыбался и стал посмеиваться.
– Ох, умора! Я – белка, да еще сладкоежка! Одинокая красавица! – хохотала я. Видать, нервы сдали, никогда так не смеялась.
Когда прошел приступ веселья, я взяла валявшуюся рядом ветку и поворошила потухающий костер. Домой не хотелось, там снова проблемы.
– Подбросить дров? – спросил Тимур
– Да нет, мне домой пора… значит, ты решил повторить? Только зачем?
– Что повторить?
– Ну… приручение. Приручить меня хочешь?
– Нет, просто подружиться. Мне кажется, тебе лишний друг не помешает.
– Тебе кажется. Не вовремя эта дружба. Мы с отцом уезжаем на днях, так что недолгой окажется наша дружба… – теперь же мне вдруг захотелось плакать, в глазах защипало, защекотало в носу.
Очень жаль уезжать из родных мест, прямо душа рвется на части. Да еще отец, вот как мне уговорить его бросить здесь все – дело всей его жизни, могилу любимой, друзей? Чувствую, битва с ним предстоит нешуточная, и я сомневаюсь, что выиграю.
– Может, обойдется? Может, не придется уезжать? – Тимур вскочил с места, стал ходить вокруг костра, взволнованно сжимая кулаки. Странно, ему-то какое дело до всего этого?
– Ты же в курсе! Твой хозяин отобрал у нас все, ничего не оставил! Ты же работаешь у него телохранителем, неужели не знаешь про наши дела? – уколола я его, не сдержавшись.
– Он мне не хозяин! Я просто временно устроился… да неважно, Ева! Нужно бороться! Отстаивать свое добро надо! Никто, слышишь, никто не вправе вас гнать отсюда! В суд идти…
– В суд! Да любой суд будет на стороне Сироткина! Кто послушает нищего фермера? Деньги рулят миром! – теперь уже и я вскочила, в запальчивости откинула волосы с лица и смотрела прямо в глаза Тимуру.
Он смотрел в мои глаза так, словно от этого зависела его жизнь, казалось еще мгновение, и он схватит меня и прижмет к себе. Его взгляд отрезвил меня, я прошла мимо скамейки и направилась к коню. Парень догнал меня, и встал передо мной, не решаясь дотронуться.
10.
– Уходишь?
– Да. Нам с тобой не о чем разговаривать. Ты работаешь у этого… банкира, кто знает, может это он приказал тебе завести дружбу со мной, откуда мне знать? И поздно уже… Все поздно… Совсем.
– Ева, меня не посылал банкир, просто… просто ты мне понравилась, я на твоей стороне!
Я взобралась в седло, потрепала коня по холке, пытаясь успокоить свое сумасшедшее сердце.
– Нет! Не надо дружить со мной! Я калека, и у меня не может быть друзей. Никому я не нужна! Я знаю, вы только все смотрите на меня с отвращением… или с любопытством, как будто я с другой планеты… не подходи больше ко мне, найди себе подходящую подружку! Не приручай меня, я очень тебя прошу! – прокричав все эти слова, я рванула узду, отчего Султан задрал голову и резко понесся галопом.
Я едва удержалась в седле, мои глаза застилали горькие слезы, комок в горле не давал сделать полный вдох. Сзади что-то кричал Тимур, я не могла расслышать ни слова, в ушах бился пульс и свистел ветер.
Я бросила коня во дворе, не потрудившись даже отогнать его на конюшню и расседлать. В спальне бросилась на кровать и разрыдалась. Впервые в жизни я задавала себе вопрос – зачем я живу на этом свете? Зачем мне все это? За что? Так и уснула одетая, вся в слезах и с не решенными вопросами в голове.
Проснулась от топота в доме, кто-то истошно кричал, что-то падало и разбивалось. Поспешно натянув обувь, я выскочила на лестницу. На первом этаже бегали какие-то люди, вытаскивали шланги из кладовой под лестницей, тащили ведра и одеяла. Тетя Лена визгливо кричала в трубку телефона непонятные слова. Я расслышала слово «пожар» и у меня затряслись колени. Сползла на полусогнутых ногах по ступенькам, потрогала за руку нервную женщину. Она перестала кричать в трубку, вытерла слезы на щеках.
– Ох, девочка! Что делать-то? Пожарные только через сорок минут будут! У них машины пустые, пока заправят баки водой, все сгорит к чертям!!! – она схватила меня за плечи и трясла изо всех сил, будто от меня зависело, как быстро приедут «пожарки».
– Теть Лен! Что случилось?!
– Отец твой напился и поджог конюшни. Ох, Ева! Я не знаю, что делать… не знаю… бежать надо туда, там все, может, продержимся до пожарных… Ева! Кони!!! Там же кони!!!
Она кинулась к дверям, крича и размахивая руками. Я поспешила за ней, спотыкаясь и едва не падая от волнения. Султан непривязанный бродил по двору, подошла к нему, обрадованная тем, что конь цел, что не поставила его в конюшню.
Со стороны конюшен слышался треск, огромные языки пламени облизывали ночное небо, разгоняя тьму. Кричали люди, ржали лошади, выли и лаяли собаки, сидевшие на привязи у ворот. Я взобралась на коня и помчалась к месту пожара. Одна мысль билась в мозгу – «только бы никто не пострадал, только бы не было жертв».
Я сразу увидела своего отца, он бегал по двору конюшни, захлебываясь демоническим смехом, держа в руках почти полную бутылку. Волосы были взъерошены, рубашка нараспашку, один рукав оторван. Я не узнавала его, это не мой отец, это чудовище какое-то, мой отец добрый и культурный человек, он никогда не позволит себе такое.
От огня стоял такой жар, что даже на расстоянии пятидесяти метров нестерпимо обжигало лицо. Я отпустила коня, он в испуге умчался прочь. Работники конюшен забегали внутрь, накрывшись мокрыми одеялами, несколько человек поливали сараи из шлангов, женщины таскали ведра, обливали водой мужчин. От них поднимался пар, я удивилась, как люди это выдерживают.
Стоял такой гул, что закладывало уши от всех этих воплей, треска, криков животных. Из дверей конюшни стали выбегать лошади с жеребятами, хорошо хоть сараи были почти пусты, только несколько маток с малышами оставались в них. Остальной табун был на выпасах, на ночь их выгоняли пастись.
Следом за лошадьми выскочили несколько человек, мокрые одеяла на них дымились и даже начали гореть. К ним кинулись женщины с ведрами. Я остолбенела от всего этого зрелища, не в силах даже рукой пошевелить.
– Давайте! Спасайте чужое добро, идиоты! – кричал мой отец, истошно смеясь и прикладываясь к бутылке. – Я никому ничего не отдам! Слышите! Это мое, никакой поганый банкир не будет хозяйничать в моих конюшнях! Слышишь гаденыш! Я ничего тебе не оставлю, это я строил, мой пот и кровь!
11.
Тут отец заметил меня, подбежал, кинулся на колени передо мной и стал обнимать ноги.
– Никуша! Любимая моя! Ты пришла, ты вернулась ко мне! Я знал… я знал, что ты придешь… я так устал без тебя… прости меня, если сможешь, прости-и-и… – он стал целовать мои колени, а до меня дошло, что у отца совсем помутился разум, и он принял меня за мою мать.
Я изо всех сил толкала отца от себя, но моих силенок оказалось мало. Он только крепче прижимал меня к себе.
– Па-а-па! Ну, приди же в себя! Я твоя дочь, я Ева! – я в панике отрывала его пальцы от своих коленей, потом вцепилась отцу в волосы, стала тянуть их вверх. Вот тогда он поднял голову и посмотрел на меня, в его пьяном мутном взгляде промелькнул проблеск сознания.
– Ева? А… Ника? А что здесь… – отец поднялся с колен, озираясь по сторонам. Будто в нем сидела нечисть, а теперь она отпустила его, и он не понимает ничего и не помнит.
К нам подбежал Павлушка, его лицо было черным от сажи и гари, одежда вся порвана в клочки.
– Хозяин! Мы не можем потушить, надо машины с водой… что делать? Ладно, хоть лошадок спасли…
– Что делать? А ничего не делать, Павлушка! Ничего! – он снова приложился к бутылке, потом посмотрел на нас… и снова захохотал демоническим смехом.
Огонь отражался в его глазах, и мне почудилось, что огонь полыхает прямо внутри зрачков моего отца. Он, подскакивая, побежал к сараям, я бросилась следом, пытаясь ухватить отца за руку. Отец остановился, посмотрел в мое лицо, перестав смеяться. Вдруг он будто прислушался, посмотрел на горящие конюшни. Ужас отразился на его лице.
– Ника! Она там… кричит… Дочка! Прости меня, родная… я не могу иначе… Павел! Держи ее, крепко держи, не отпускай! – я даже не успела ничего сказать, отец облил себя коньяком из бутылки, перепутав горючую жидкость с водой, видимо. Он что-то пробормотал, откинул пустую склянку, и метнулся прямо к огню. – Нет мне прощения!!! Я такое сотворил… Но я ее спасу сейчас!
Я кинулась за ним, но Павлушка поймал меня и повалил на землю, не давая даже пошевелиться. Я могла только видеть, как мой отец превращается в живой факел. И кричать…
– Нет, Ева, нет, не-е-ет, Ева, нет, не надо, Ева-а-а… – всхлипывал мне в ухо ребенок-переросток.
Люди бросились к моему отцу, но тут же отскочили обратно, не смогли вынести нестерпимого жара. Где-то вдалеке выли сирены пожарных машин и «скорой помощи». Поздно, как же вы поздно... Вокруг конюшни, на безопасном расстоянии собралась огромная толпа, несколько автомобилей с включенными фарами. Хотя освещения не требовалось, огромный костер прекрасно освещал наше бывшее хозяйство.
К нам с Павлушкой подскочили какие-то люди, они оттащили нас подальше от места пожара, но все равно было очень горячо. Прибывшие, наконец-то, пожарные поливали огонь из брандспойтов, врачи оказывали помощь пострадавшим, бегали люди, носились лошади и собаки…и почему-то все это я видела, как в замедленной съемке.
На меня навалилась апатия, я сидела на земле на коленях и смотрела в огонь, в то место, куда убежал мой отец, оставив меня совсем одну на всей земле… кричать я перестала, сорвав голос, и почему-то не слышала ничего и никого… только тихий треск, такой тихий и нежный… потом до меня дошло, что это от жара потрескивают мои волосы, и что пахнет паленым, и что волосы становятся мокрыми…
Меня кто-то обнимал, трогал, мочили мне волосы и обтирали лицо мокрой тряпкой. Кожа на лице горела и пощипывала, наверное, ожог получила. Но мне было все равно, перед глазами стоял только горящий факел из моего отца… куда не переведу взгляд, везде виделся факел… и я закрыла глаза, отказываясь видеть все это.
Вдруг меня кто-то подхватил на руки и понес прочь из этого ада. Павлушка, наверное, он же сильный… я, не открывая глаз, обняла его за шею и прижалась, положив голову парню на плечо. От него приятно пахло, не лошадьми и гарью, а чем-то свежим, морским прибоем или лесным дождем, и чистым мужским запахом, таким притягательным, что мне захотелось уткнуться носом в шею мужчины и вдыхать, вдыхать… чтобы перестать ощущать запах пожара…
Мне послышался голос, знакомый почему-то, он был резким и даже вполовину своей силы звучал властно, выговаривая кому-то.
– Вы в своем уме, зачем допустили, чтобы она видела все это? Как она от шока теперь оправится? Ева даже не слышит ничего…
Откуда-то сбоку донесся плаксивый голос Павлушки. Значит, меня не он несет, подумалось мне. И сразу захотелось открыть глаза, чтобы посмотреть, но стало так страшно, что я только сильнее зажмурилась.
– Я держал, я не пускал Еву! Я хотел закрыть ей глаза, но она вырывалась и смотрела… и все смотрела… а потом закрыла глаза и стала как каменная… так страшно… – оправдывался Павлушка причитая. – А Ева теперь не будет слышать? А видеть? Она будет видеть и слышать? А говорить? Она так страшно кричала! А потом качалась и мычала только…
– Слушай парень, заткнись уже! У нее просто шок, должно пройти! – рявкнул несший меня мужчина, я даже вздрогнула от неожиданности. Мужчина тут же остановился, меня перестало покачивать. – Ева! Милая, ты слышишь меня? Ева? Скажи что-нибудь… открой глаза, посмотри на меня…
Я попыталась произнести хоть слово, но губы не слушались меня, тогда я мотнула головой и сильнее прижалась к шее мужчины носом. Из груди вырвался всхлип, и мужчина прижал меня к себе еще сильнее и еще быстрее понес дальше, почти переходя на бег. Павлушка бежал где-то впереди, видно показывал дорогу, давая комментарии по пути.
12.
Меня внесли в дом, подняли по лестнице и уложили на кровать. Я держала своего спасителя так крепко, что ему пришлось лечь вместе со мной, боялась, что он уйдет, и я останусь одна, совсем одна… так невыносимо заныло сердце, будто огонь перебрался в него и хочет спалить его. Я уткнулась в грудь лежащего рядом мужчины, а он обнял меня крепко и стал поглаживать по спине, успокаивая. Мне стало казаться, что все было страшным сном, будто это мой отец обнимает меня.
– Ева-а! Ты же слышишь меня? – приятный бархатный голос слышался уже яснее и четче. – Ну, давай, открой глаза… или скажи что-нибудь…
– Я слышу… – только и смогла прохрипеть я. Горло саднило, оно совсем пересохло, язык стал большой и тяжелый. – Пить… воды…
– О, хорошо, что слух вернулся! – обрадовался обладатель красивого бархатного голоса. – Парень, как тебя?
– Павлушка меня зовут.
– Павел, воды неси, быстрее, Ева пить хочет!
Через минуту меня приподняли, и в сухие губы ткнулась прохладная влажная посудина с живительной влагой. Я жадно глотала воду, все также, не открывая глаз.
– Глаза-то хоть открой! – усмехнулся голос. Я вспомнила его обладателя. Тимур! Это он меня принес сюда. – Ну, Ева! Открой глаза, я хочу посмотреть, все ли с ними в порядке.
Я замотала головой. Если открою, то снова буду видеть везде огонь, заново переживать весь этот кошмар. Я уткнулась лицом в ладони и стала раскачиваться от невыносимой душевной боли, мне хотелось объяснить все Тимуру, но меня зациклило на одном слове.
– Огонь! Огонь, везде огонь… огонь… – из груди рвались рыдания, безысходность просто убивала меня.
– Павел, машину мою знаешь? – почему-то спросил Тимур у притихшего Павлушки.
– Да, я видел, она там стоит у…
– Точно! Бегом принеси мне чемоданчик с лекарствами, на заднем сидении лежит. Вот ключи, кнопочку нажмешь тут… только бегом, у нас тут истерика, кажется, намечается…
Послышался топот, а меня обняли крепкие мужские руки, словно защищая и оберегая.
– Евушка! Здесь нет огня, ты дома, тебе нечего бояться… я с тобой, я останусь, если захочешь. Все… все… ты дома…
– Дома! У меня больше нету дома… ничего нету… никого нету, я одна, я совсем одна… А-а-а-а-а, я больше не могу! Я не могу больше…– я захлебывалась в слезах, рыдания, душившие меня, вырвались на волю. – За что!!!! В чем я провинилась, Господи?
– Давай, поплачь, не держи в себе! – Тимур гладил меня по спине, прижимая к себе. Из моих глаз низвергался водопад слез, я даже удивилась, откуда столько. В тихом доме металось эхо моих рыданий… в нашем доме, совсем недавно таком счастливом…
В комнату влетел Павлушка, запыхался.
– Вот чемодан! Не ругайся только, я машину к дому пригнал, не ругайся, что без разрешения.
– Молодец, ты вовремя! Посиди с Евой, я лекарство приготовлю.
Я ничего не понимала, какое лекарство, зачем? Терпеть не могу уколы, ненавижу больницы и стараюсь не попадаться врачам на глаза. Я подняла лицо с ладоней и, прищурившись от яркого света, посмотрела на Тимура. Он возился со шприцами возле моего письменного стола, что-то бормоча под нос.
– Ты что делаешь? Не надо, не надо уколов… я прошу тебя… – взмолилась я отодвигаясь к спинке кровати и прикрываясь подушкой. – Я не буду больше плакать… честно…
Тимур подошел к кровати, присел на краешек, держа в руках шприц с лекарством.
– Да реви, сколько хочешь, это лучше, чем сидеть как статуя. А уколоть надо, у тебя шок… вот увидишь, легче станет сразу, уснешь хоть. Давай руку… Ева, чего как маленькая? Или хочешь заполучить нервный тик на всю жизнь? Так, глаза вроде целы… отлично, лицо только немного загорело от… но мы сейчас смажем, дня через два все пройдет.
Я только мотала головой. Не хочу уколов. Но Тимур смотрел мне прямо в глаза, и я словно завороженная протянула ему руку. Я смотрела на его красивые черные брови и длинные пушистые ресницы, не понимая до конца, почему он здесь, почему делает мне укол… вообще, чего он здесь забыл.
– Ну вот, сейчас тебя отпустит немного, давай поднимайся, пойдем, – он прижал ватку в месте укола и согнул мой локоть, стал поднимать меня с кровати.
– Куда пойдем?
– В туалет. Ты скоро уснешь, и проспишь полсуток… надо сходить, – Тимур подвел меня к двери, я как бездушная кукла шла за ним, почти ничего не соображая. В голове все перемешалось, я не хотела ни о чем думать, я устала…
Через десять минут я лежала под одеялом, переодетая в свою любимую пижаму с мишками и конфетами. Тимур прилег рядом, поверх одеяла, гладил меня по волосам, смотрел мне в глаза, жалостливо сдвинув брови. На меня навалилось равнодушие, стало так хорошо, все отошло куда-то вдаль.
– Тимур… ты доктор? – спросила я парня. Мне хотелось вытащить руку из-под одеяла и поворошить его темные, немного волнистые волосы.
– Да. Работаю хирургом в клинике… работал…
– Ты же телохранитель?
– Ну, одно другому не мешает. Сегодня телохранитель, завтра снова доктор… закрывай глаза, поспи… тебе много дел предстоит переделать.
Я вспомнила, что случилось сегодня ночью, но в душе ничего не екнуло почему-то, будто не со мной все произошло. Наверное, лекарство так действует. Я даже не заметила, когда исчез Павлушка.
Я смотрела в карие теплые глаза напротив, и вскоре мне стало казаться, что все вокруг исчезает, будто растворяется, только глаза с необычными огромными радужками остались во вселенной… последней мыслью было, что я когда-то давно видела эти глаза, и любила их… и они меня любили. Откуда-то пришло имя, и, засыпая, я прошептала его – Тимоша…
13.
Тело моего отца отдали только на пятый день. Вернее, то что осталось от него. Все эти дни я улаживала дела и готовила похороны, некогда было даже присесть. Падала в кровать и проваливалась в сон, как в черную дыру. Меня, как ни странно не тревожили, не гнали из дома и не названивали по телефону, напоминая, что пора съезжать. Видно банкир оказался приличным человеком, разрешая уладить мне свои дела спокойно. И проводить отца в последний путь из родного дома, пусть и не собственного уже.
Тимур больше не приезжал, когда я проснулась на другой день, его уже не было, возле меня сидела тетя Лена. Она гладила мою руку и смахивала слезы тайком, жалела меня. Мой добрый доктор оставил флакон с таблетками, велел Елене Анатольевне не отдавать его мне, а выдавать строго по расписанию и норме, да еще проверять, чтобы я принимала их. Может с помощью этих лекарств я держалась стойко, слез почти не было, истерик тоже. Я ждала, что Тимур и сам появится, но шли дни…
Наступил день похорон, наехало очень много людей, у моего отца было много друзей и знакомых, дальних родственников. Даже сам Сироткин прибыл в сопровождении своей свиты, и даже делал скорбное лицо. Но все вокруг знали кто основной виновник этой немыслимой трагедии. Люди перешептывались, глядя на банкира, осуждали его.
Я не замечала ничего вокруг, никого не видела, мне тетя Лена рассказала, после уже. Она с утра одела на меня тонкую черную водолазку, отыскала в шкафу черную юбку, но я сменила ее на темно-синие брючки. Повязала мне скорбный черный ажурный шарф на распущенные волосы… Если бы не она, я бы и в пижаме могла пойти.
И вот стою я, возле закрытого гроба обхватив себя руками, теребя носовой платок, даже не знаю кем сунутый мне в ладонь. Стою и смотрю на блестящую лакированную крышку гроба, удивляясь, как я еще стою, как дышу… как могут плыть облака, как может петь ветер, путаясь в кладбищенских деревьях, и трава колышется, как ни в чем не бывало.
Гроб не открывали, не на что там смотреть… Совсем некстати вспомнила процедуру опознания и меня замутило. Пытаясь успокоиться, глубоко вдохнула, оторвав взгляд от последнего пристанища моего горячо любимого отца, который так легко бросил меня одну в этом жестоком мире.
К гробу подошли работники похоронного бюро, собираясь опустить его в яму, а до меня вдруг дошло, что сейчас я последние минуты нахожусь так близко от отца. Меня будто что-то подбросило, я растолкала людей и улеглась грудью на гладкое дерево.
– Нет… подождите… я еще не попрощалась… я не могу… – совсем не понимая, что бормочу, тщетно пытаясь вызвать в памяти любимый образ. Перед глазами вставал пылающий факел, а не лицо, добавляя острую боль в сердце. Кто-то тащил меня прочь, уговаривая не мешать, кто-то совал под нос кусок ваты, воняющий нашатырным спиртом, а я кричала на них и отталкивала одной рукой, другой вцепившись в ручку на боковине.
– Ева… Ева, посмотри на меня… – раздался знакомый бархатистый голос у самого уха. Я посмотрела на говорившего, сердце мое забилось быстрее. Снова, в самую трудную минуту он рядом. – Ева, отпусти его… не вернешь уже, не рви свое сердце… Пойдем отсюда.
Тимур оторвал мою руку от ручки, поднял от гроба, обнял и повел сквозь толпу. Я уткнулась в его плечо и обняла за пояс. Он привел меня к своей машине и усадил боком на переднее сиденье, вручил бутылку воды. Присел у ног, поглаживая мои колени, смотрел в глаза. Его взгляд странным образом успокаивал, а руки на моих коленях согревали приятным теплом.
– Добрый доктор вернулся? И снова в самый трудный момент… Спасибо тебе, никогда не забуду… можешь снова исчезнуть, я переживу. Теперь переживу… наверное…
– Нет, милая, не дождешься! – Тимур тихонько усмехнулся. – Я за тобой приехал… вот уладим все дела, и я увезу тебя отсюда. Только давай пока без вопросов? Люди вон с кладбища возвращаются, тебе нужно поминки отвести, а потом сядем и я все тебе расскажу и отвечу на все твои вопросы. Ну как ты, пришла в себя немного? Давай я отвезу тебя, где поминки готовили?
Я подняла руку и провела ею по темным волнистым волосам, сидящего передо мной парня, они оказались такие мягкие и мне вдруг захотелось прижаться к ним щекой и вдохнуть аромат свежести, окутывающий Тимура. Сегодня я его не боялась, он был для меня как путеводный огонек в мире мрака. Я боялась потерять этот огонек.
– Помоги мне подняться, ноги трясутся, не хватало свалиться у всех на глазах… – я протянула руки Тимуру.
– Куда собралась?
– Надо пригласить людей на поминки, чтоб в автобусы шли.
– Да сиди, их возле ворот Елена Анатольевна приглашает. Поехали, – Тимур подождал пока я уберу ноги в салон и захлопнул дверцу автомобиля, затем обошел его и уселся на водительское сиденье. – Ты как?
– Я в норме, если можно так сказать… не могу поверить, слишком нереально все. Когда маму хоронили, было очень больно и печально невыносимо, но как-то реально… а сейчас… Ладно, поехали… – назвала адрес. Я смотрела на Тимура, на то, как он сосредоточенно рулит, поглядывает то в зеркало заднего вида, то на меня. Он был одет в черную рубашку, две пуговицы на воротнике были расстегнуты, ему очень шло. Красавчик прямо, подумалось мне. Но я тут же одернула себя. Не о том я должна думать, у меня куча проблем, которую нужно как-то разгребать.
