Текст книги "Поздний развод. Ягодка тебе не понравится (СИ)"

Автор книги: Лиа Таур

Соавторы: Ольга Риви
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Глава 21

Глава 21

Снаружи бывшее помещение завода выглядело как место, где умирают надежды, теряются мечты и иногда заводятся тараканы с высшим образованием. Зато внутри мы за сутки сделали почти приличный зал для пафосных мероприятй. Модный журнал назвал бы это «индустриальным пространством с честной фактурой». Нормальный человек сказал бы: «Завод, где не успели всё украсть».

На стенах висели фотографии. Не свадебные, но мы не были настолько жестоки. Почти.

Это была выставка «Иллюзия семьи». Под стеклом лежали артефакты разрушенных браков. Тетрадь с рецептом борща, из-за которой одна бизнес-леди чуть не пошла войной на бывшего мужа. Ошейник чихуахуа по имени Пусинька, который принадлежал дочери одного местного воротилы, за которого брутальный предприниматель судился яростнее, чем за складской комплекс. Распечатка переписки инфоцыгана, который хотел уйти «в Тибет», но перепутал Тибет с домработницей.

Гости ходили между стендами с бокалами дешёвого игристого. Светин Толик упрямо называл его «просекко» и делал такое лицо, будто сам лично топтал виноград в Италии.

– Это не просекко, – тихо сказал Давид за моей спиной.

Я обернулась.

Он стоял в идеальном костюме, с ровным галстуком и лицом человека, который уже мысленно подал иск на весь мир. На запястье у него краснела тонкая царапина.

– Барсик? – спросила я.

– Он оказал сопротивление при эвакуации в подсобку, – сухо ответил Давид. – Я считаю, он был вооружён.

– Когтями?

– Намерением убить.

Я усмехнулась и поправила на подоконнике бумажный стаканчик с остывшим кофе. Не воротник платья, не серьги, не причёску. Именно стаканчик.

Он стоял там как мой новый герб. Не бриллианты, не шампанское и не золотая клетка. Кофе из автомата за семьдесят рублей и право самой решать, когда он остынет.

Давид проследил за моим жестом и ничего не сказал. Просто протянул мне сэндвич в салфетке.

– Ешь.

– Орлов, у нас сейчас открытие сезона охоты на моего бывшего мужа.

– Именно поэтому ешь. Падать в обморок на публике невыгодно. Нас все обвинят, что переигрываем.

– Ты всегда такой романтичный?

– Я практичный. Романтика – это когда сэндвич без лука.

Я взяла еду и откусила. Желудок сразу вспомнил, что существует и что у него, оказывается, есть права.

Весь день я держалась на кофе, злости и чёрном платье, которое сидело так, будто швея ненавидела женщин. Платье было красивым, да. Но если бы я умерла прямо в нём, в заключении написали бы: «Причина смерти – элегантность».

Давид тем временем выровнял стопку буклетов на столе

– Если ты ещё раз их тронешь, буклеты подадут на тебя за преследование, – заметила я.

– Они лежали криво.

– Они лежали свободно. Почувствовали себя личностями и тут пришёл ты и всё испортил.

– Личности должны соблюдать геометрию.

– Скажи это моему браку, который двадцать лет лежал криво, а ты молчал.

Давид очень внимательно посмотрел на меня.

– Я тогда не был твоим юристом.

– А кем был?

– Человеком, который тоже неудачно выбрал супругу.

Мы на секунду замолчали. Вот так у нас обычно и бывало. Шутка, укол, ещё одна шутка и вдруг под ногами не пол, а тонкий лёд.

Я хотела ответить, но в зал вошла Ангелина.

Моя дочь появилась в чёрных брюках, белой рубашке и с телефоном в руке. Взгляд у неё был как у прокурора, которому скучно, но он всё равно посадит половину зала.

– Мам, у тебя потрясающий образ, – сказала она вместо приветствия. – Богатая вдова, которая ещё не решила, кого именно убила.

– Спасибо, детка. Лучший комплимент за неделю.

– Папа в курсе мероприятия?

– Если его пиарщики умеют читать, то да.

– Сомнительно, – сказала Ангелина. – Судя по последнему пресс-релизу, они умеют только складывать слова в тревожные кучки.

Ангелина начала снимать зал.

– Подписчики делают ставки. Пятьдесят шесть процентов считают, что отец придёт лично. Тридцать – что пришлёт юриста. Четырнадцать – что прорвёт канализацию ещё раз.

Давид поднял бровь.

– Умные дети.

– Это не дети, – ответила Ангелина. – Это закрытый канал. Там два депутата, три любовницы депутатов и моя бывшая классная руководительница. Она пишет: «Ангелиночка, не матерись, я всё вижу».

– Прекрасная аудитория для семейного вечера, – сказала я.

– Семейные вечера у нас теперь вообще крепкие, – Ангелина повернула камеру к стенду с ошейником Пусиньки. – Развод, чихуахуа, папина репутация в коме. Не хватает только салата с майонезом.

Она говорила легко, даже лишком легко. Я знала этот тон, моя девочка унаследовала его от меня. Когда больно – шути, когда страшно – шути ещё лучше. Если все смеются, никто не спросит, почему у тебя дрожат руки.

Я коснулась её локтя.

– Ты как?

– Как человек, чей отец стал мемом до пенсионного возраста.

– Ангелина.

Она опустила телефон.

– Нормально я, мам. Правда. Просто… странно. Вы с папой теперь как два бренда, которые воюют за рынок. А я между вами как неудачный мерч.

У меня кольнуло в груди.

– Ты не мерч, милая.

– Знаю. Я лимитированная коллекция, – она улыбнулась. И снова спряталась за телефон.

В наушнике треснуло, вырвав меня из собственных переживаний за дочь.

– Первая группа журналистов зашла, – сообщила Света. – Толик у бара. Он уже сказал какому-то чиновнику, что его жена «сияет как реставрированный двигатель». Чиновник пока улыбается, но жена – нет.

Я прикрыла глаза.

– Света, скажи Толику, чтобы он молчал и наливал напитки.

– Поздно. Он уже рассказывает про карбюратор любви.

Давид медленно вдохнул.

– Я могу его нейтрализовать.

– Юридически?

– Физически и быстрее.

– Нельзя. Он дал нам площадку, так что наблюдаем и контролируем его.

– Тогда морально.

– Орлов, у нас открытие агентства, а не казнь бармена.

– Жаль. Казнь была бы организована лучше.

Я не стала с ним прорекаться и вышла к гостям.

В такие моменты я становилась не человеком, а механизмом и моя улыбка включалась сама собой.

Журналистке из городского портала – чуть больше тепла. Блогеру с миллионной аудиторией – короткая фраза, которую удобно нарезать в клип. Даме из фонда помощи семьям – серьёзный взгляд и слова про достоинство.

– Агния Викторовна, это выставка или провокация? – спросил молодой корреспондент и сунул мне микрофон почти в подбородок.

– Это зеркало, – сказала я. – Просто некоторые люди впервые увидят себя без фильтра.

Он довольно улыбнулся. Хорошая фраза, значит завтра уйдёт в заголовок.

Рядом две светские дамы стояли у стенда «Борщ раздора».

– А рецепт настоящий? – спросила одна.

– Абсолютно, – ответила я. – Заверен нотариально. Давид Орлов хотел приложить к нему заключение эксперта.

Давид, стоявший неподалёку, даже не моргнул.

– Борщ – серьёзный объект нематериальной ценности, – произнёс он. – Некоторые браки держатся на нём крепче, чем на любви.

Дамы засмеялись. Камеры повернулись к нему, а Давид тут же сделал лицо человека, который случайно стал мемом.

– Вы правда собирались судиться за борщ? – спросила журналистка.

– Я собирался защитить интеллектуальную собственность, – сказал он. – Борщ был только формой страдания.

– А любовь?

– Любовь редко проходит экспертизу.

Я взглянула на него и не удержалась:

– Запишите кто-нибудь, что Орлов признал существование любви. Исторический момент.

– Не искажайте показания, Уварова, – с хитрым прищуром добавил юрист.

– Поздно. У нас есть свидетели, – не унималась я.

Всё шло идеально, даже лишком. Я поймала взгляд Ангелины. Она стояла у колонны, держала телефон вертикально и снимала сторис для своего закрытого канала. По её лицу я поняла: что-то происходит.

Через секунду двери зала открылись и вошёл Вадим.

Конечно, он вошёл красиво. Мой бывший муж вообще умел красиво входить в чужую жизнь, чужой бизнес и чужую самооценку.

На нём был тёмный костюм, белая рубашка и мягкая улыбка, от которой люди раньше расслаблялись, а потом обнаруживали, что уже подписали невыгодный договор и почему-то должны ещё сказать спасибо.

За ним шли двое охранников и трое прикормленных журналистов.

Вадим оглядел зал с видом человека, который пришёл не на войну, а в детский сад забрать расшалившегося ребёнка.

– Агния, – произнёс он тепло. – Какая неожиданность.

Я улыбнулась ему в ответ.

– Вадим. А я думала, канализация тебя задержит.

Несколько человек рядом прыснули от смеха.

Он сделал вид, что не услышал, подошёл к ведущему и мягко забрал микрофон. Я почувствовала, как напрягся Давид.

– Не надо, – тихо сказала я.

– Я ещё ничего не сделал.

– Вот именно, просто побудь красивой мебелью.

Он скривился, но остался рядом.

Вадим тем временем повернулся к залу.

– Друзья, – начал он. Голос у него был спокойный, бархатный, дорогой. Такой голос хорошо звучит в предвыборных роликах и плохо – в спальне, когда тебе объясняют, почему измена была «ошибкой системы». – Я рад видеть столько неравнодушных людей. Честно признаюсь, я пришёл сегодня не спорить, и не мешать. Напротив. Я всегда поддерживал Агнию в её творческих поисках.

Творческих поисках, вот гад! У меня внутри что-то щёлкнуло.

– После тяжёлых личных событий, – продолжал он, – человеку иногда нужно найти форму терапии. Пусть даже такую необычную. Немного резкую и болезненную. Но я верю, что семья – это не поле боя, а место, куда всегда можно вернуться.

В зале стало тише. Вот оно.

Он не нападал, а жалел реакции собравшихся. Снисходительно делал из меня не соперника, а уставшую женщину, которая устроила спектакль от боли и скоро сама попросится домой.

Я краем глаза увидела Ангелину. Она опустила телефон, а лицо у неё стало жёстким.

Давид сделал шаг вперёд, но я едва подняла руку, пытаясь его остановить.

Вадим ждал скандала, что я вырву микрофон, сорвусь и начну кричать. Тогда завтра все каналы напишут: «Бывшая жена кандидата устроила истерику» и припишут мне психическое расстройство, чего так добивался Вадим.

Но я много лет писала ему сценарии и знала, как ломать сцену.

Я вышла к нему под свет софитов.

– Спасибо, Вадим, – сказала я так тепло, что самой стало противно. – Правда. Ты всегда умел появляться вовремя. Особенно там, где тебя никто не звал.

В зале тихо засмеялись.

Вадим улыбнулся шире, вот только глаза стали холоднее.

– Я рад, что ты сохранила чувство юмора.

– А я рада, что ты согласился стать главным живым экспонатом нашей выставки.

Он моргнул.

– Прости?

Я повернулась к залу.

– Дамы и господа, раз уж Вадим Сергеевич почтил нас визитом, предлагаю открыть специальный стенд. «Манипулятор и глянцевый фасад». Амбассадор это безобразия сам лично кандидат в депутаты Уваров.

На экранах за моей спиной вспыхнула презентация.

Первый слайд: цитата Вадима о семейных ценностях.

Второй: скрин из Telegram-канала с геолокацией его тайного ужина с женой Давида.

Третий: мем про «кандидата-сантехника», который боялся вечеринки независимых женщин.

Четвёртый: юридически выверенная формулировка Давида о том, что все материалы являются открытыми данными, оценочными суждениями и частью художественного перформанса.

Зал взорвался смехом. Люди обожают смотреть, как падает тот, кто долго стоял выше всех. Особенно если падает в дорогом костюме.

Вадим стоял под экранами. Улыбка оставалась на лице, но я слишком хорошо знала его. У него дёрнулась левая щека, хоть он и пытался это скрыть. Внутренний пожар, аккуратно прикрытый дорогой страховкой.

– Агния, – мягко сказал он в микрофон. – Ты переходишь границы.

Давид оказался рядом со мной. Взял второй микрофон у ведущего.

– Вадим Сергеевич, – произнёс он рублено. – Вы вторглись в чужой перформанс, перехватили микрофон и попытались изменить сценарий мероприятия. С юридической точки зрения это прекрасный подарок. Я почти растроган.

Кто-то ахнул, а кто-то снова засмеялся.

– Вы угрожаете мне судом? – спросил Вадим.

– Нет, – сказал Давид. – Я обещаю.

– Как трогательно, – Вадим посмотрел на него. – Мужчина, который сам не удержал семью, учит других праву.

В зале стало тише, удар оказался ниже пояса.

Давид не изменился в лице, только большим пальцем провёл по краю микрофона. Я знала этот жест. Его способ не показать, что попали прямо в цель.

– Семья, которую нужно удерживать силой, – сказал Давид, – обычно называется не семьёй, но это уже уголовная плоскость, а мы сегодня всё-таки про культуру.

Ангелина где-то сбоку прошептала в телефон:

– Мама улыбается, папа бледнеет. Орлов выглядит как человек, который сейчас оформит развод всему залу. Контент огонь.

Зал снова засмеялся. Напряжение лопнуло. Вадим медленно положил микрофон на стойку. Он понял, что проиграл этот раунд перед камерами. Но такие люди не уходят просто так.

Он подошёл ко мне очень близко и наклонился, будто хотел поцеловать меня в щёку.

Я почувствовала его парфюм им пахли двадцать лет моей жизни, которые он называл браком.

– Красивый вечер, Агния, – прошептал он мне на ухо. – Жаль, что Ангелина до сих пор не знает, что случилось осенью две тысячи двенадцатого.

Мир остановился, а смех зала стал далёким. Свет софитов ударил в глаза. Воздух закончился так резко, будто кто-то перекрыл кран.

Осень две тысячи двенадцатого. Я не думала об этом годами. Точнее, врала себе, что не думала. Просто складывала память в самый дальний ящик и ставила сверху тяжёлую вазу. Чтобы не открывалось.

Вадим отстранился, он всё ещё улыбался.

Я стояла перед залом, где все думали, что я победила, но внутри меня кто-то маленький и испуганный тихо сел на пол.

Вадим развернулся и пошёл к выходу под вспышки камер. Его охранники двинулись следом. Журналисты бросились за ним, как чайки за куском хлеба.

Я не шевелилась. Давид оказался рядом.

– Агния, – тихо сказал он. – Дыши.

– Я дышу.

– Нет. Ты изображаешь дорогую статую.

Я попыталась вдохнуть, но получилось плохо.

Ангелина смотрела на меня через зал, её телефон был опущен. В её глазах больше не было сарказма. Только вопрос.

Самый страшный вопрос для матери: «Что ты от меня скрываешь?»

– Он знает? – спросила я одними губами.

– Кто?

– Вадим. Он знает, где копать.

Давид посмотрел на дверь, за которой исчез мой бывший муж.

– Тогда будем копать быстрее, – сказал он. – И желательно первыми.

Глава 22

Глава 22

Мне казалось, что Вадим ушёл, оставил меня наедине с этим мерзким страхом. Но тяжёлые металлические двери нашего дешёвого зала вдруг с грохотом распахнулись. Мой бывший муж никогда не уходит без финального поклона.

Он решительно зашагал обратно в зал. И не один, с ним были два огромных, хмурых техника. Они просто подошли к пульту управления экранами и молча отодвинули от него опешившего Светиного Толика. Толик только рот открыл, но спорить с амбалами не стал.

Зал моментально затих. Ещё минуту назад эти люди смеялись над моими шутками про раздел имущества и битвы за собачьи ошейники. Теперь повисла тяжёлая тишина, все замерли в ожидании катастрофы.

– Я действительно хотел оставить всю эту грязь в прошлом, – мягкий голос Вадима разнёсся из колонок. Прямо отец нации, не меньше. – Ради благополучия нашей дочери. Ради уважения к прожитым годам, но раз уж сегодня агентство «Новая Я» требует честности… Давайте снимем маски.

Экраны за моей спиной мигнули. Забавные мемы про кандидата-сантехника исчезли. Вместо них на всю стену высветились отсканированные копии старых бумаг с пожелтевшими страницами и красными печатями.

Я сглотнула пересохшим горлом. Это был тот самый муниципальный пенсионный фонд. Четырнадцать лет назад он с треском рухнул. Сотни обычных стариков остались без копейки из-за «инвестиционных рисков».

Я смотрела на эти сканы, и меня начало тошнить. Вспомнились бессонные ночи. Вадим тогда решил поиграть на бирже, мамкин миллионер. Он пробил в бюджете такую дыру, что туда мог провалиться весь Волгоград. А я сидела сутками с красными глазами, подделывала аудиторские заключения. Переводила деньги на фирмы-однодневки. Я была его невидимым кризис-менеджером и брала всю ответственность на себя, чтобы спасти мужа от тюрьмы. Иначе Ангелина носила бы ему сухари в СИЗО, а не пила бы с ним латте на Патриарших. Я искренне верила, что спасаю семью. Идиотка. Если посчитать его долги перед фондом, от у меня был самый «дорогой муж».

– Посмотрите на эти подписи, – Вадим скорбно вздохнул и ткнул пальцем в экран.

Там крупным планом вылезла моя девичья фамилия.

– Осенью две тысячи двенадцатого года моя жена провернула эту гениальную схему, – продолжал вещать Вадим. Лицо у него было такое грустное, хоть сейчас на икону. – Сотни людей потеряли деньги, а я был слеп и верил ей. Когда я узнал правду, то годами тайно платил пострадавшим из своего кармана.

Толпа ахнула, прямо как по команде.

Вспышки телефонов ударили по глазам. В помещении бывшего завода поднялся гул. Меня уже осудили и распяли. Я перевела взгляд на Ангелину. Дочь стояла у бетонной колонны бледная как мел. Она судорожно листала экран телефона. Наверняка её закрытый зумерский чат прямо сейчас взрывался новостями о том, какая её мать мошенница.

Мой идеальный план рухнул, и хвалёная независимость превратилась в пыль. Вадим просто взял и переписал историю. Он – благородный рыцарь. Я – жадная стерва, которая теперь учит других разводиться. Гениально.

Я понимала, что надо что-то делать. Включить мозги и выдать острую шутку. Указать на то, что это незаконно. Но мой внутренний стратег сдох в конвульсиях. И я посмотрела на умную колонку, которая стояла на краю сцены.

– Алиса, – прошептала я в микрофон дрожащим голосом. – Какова вероятность, что я сейчас сдохну от стыда?

Колонка мигнула фиолетовым.

– Я не нашла точный ответ на этот вопрос, – бодро и громко ответила Алиса на весь зал. – Но могу включить радио «Шансон», запускаю трек «Владимирский централ».

По залу прокатился нервный смешок. Заиграли блатные аккорды. Толик в панике кинулся выдёргивать шнур из розетки. Музыка оборвалась.

– Это… – я попыталась собрать слова в кучу. – Вадим, там же твоя подпись на первом транше. Ты сам просил меня…

– Агния, пожалуйста, не надо больше врать, – Вадим перебил меня так ласково, что захотелось блевать. Уставший мученик, блин. – Мы можем решить всё тихо. До суда. Если ты прямо сейчас закончишь этот цирк и извинишься.

Вадим наслаждался, прямо светился от радости, глядя на мою панику. Я впервые захотела, чтобы пол этого старого завода разверзся и сожрал меня целиком. Лишь бы не видеть глаза Ангелины.

И тут из тёмной кулисы на сцену вышел Орлов.

Он шёл не спеша, как ледяная глыба. Давиду было абсолютно плевать на камеры, на толпу и на гул из зала. От него повеяло той самой уверенностью человека, который каждый день на завтрак жрёт чужие судьбы в суде.

Он подошёл ко мне вплотную. Я почувствовала тепло его ладони на своей спине, всего один короткий жест. Давид росто прикоснулся между лопаток, и мелкая дрожь постепенно ушла.

Затем он сделал шаг вперёд и широким плечом он полностью закрыл меня от Вадима и от вспышек камер.

– Вадим Сергеевич, – голос Давида ударил в микрофон ровно и сухо. Как выстрел. – Публикация старых финансовых документов без решения суда – это отличный способ получить огромный иск о клевете. Но это очень дерьмовый метод скрыть свои собственные провалы.

Давид достал из кармана идеально белый платок, демонстративно и брезгливо протёр стойку микрофона там, где за неё держался Вадим.

– Если у вас есть претензии к моему партнёру, пишите письма в мою контору, – Давид свернул платок и убрал обратно. – А устраивать здесь дешёвый театр с поддельными бумажками я вам не разрешаю.

– Давид Александрович, вы защищаете воровку! – Вадим перестал улыбаться, а его глянцевое лицо пошло красными пятнами. Он явно не ждал, что впишется этот бронированный юрист. – Вы забыли про профессиональную этику!

– Я защищаю невиновного человека, – Давид чуть склонил голову набок, разглядывая Вадима как букашку. – Защищаю от политика, который так трясётся за свои рейтинги, что ковыряется в мусорных баках десятилетней давности. Агния Викторовна мой клиент и мой партнёр. И женщина, на которую вы больше не будете повышать голос.

Зал молчал, камеры теперь снимали только Давида. А он стоял ровно, застегнув пуговицу на пиджаке, как непробиваемая стена.

– У вас есть ровно одна минута, чтобы уйти, – Давид посмотрел на наручные часы. – Иначе я звоню в полицию. Оформим срыв частного мероприятия. Видеозапись ваших угроз у нас есть. И да, Вадим Сергеевич, ваш костюм сидит отвратительно. Наверное, от стресса похудели.

Вадим сжал челюсти, развернулся и пошёл к выходу, расталкивая техников.

Я стояла сзади и смотрела на широкую спину Давида.

Впервые за двадцать лет мне не надо было быть самой умной гадиной в комнате, чтобы выжить. Можно было просто постоять за чужой спиной, и плевать, что этот спаситель по утрам маниакально выравнивает чашки по линейке.

* * *

Давид не оборачивался, он смотрел в след Вадима. Но вдруг его левая рука, та, что не попадала в объективы камер, опустилась вниз. Он вслепую нащупал мои трясущиеся пальцы.

Я чуть не поперхнулась воздухом. Этот простой жест пробил мою панику быстрее любого успокоительного. Я судорожно выдохнула, словно вынырнула со дна бассейна, и вцепилась в его пальцы. Я больше не одна.

– Давид Александрович, – Вадим обернулся и попытался сделать лицо доброго папочки. Но голос предательски дал петуха. – Вы не понимаете, во что лезете. Это подлинники. Моя бывшая жена мошенница. Я просто хочу справедливости, и чтобы она ответила по закону.

– Закройте рот, Уваров, – ровно произнёс Давид.

Он даже не повысил голос. Но сказал это с такой брезгливостью, будто просил уборщика убрать дохлую крысу с ковра.

Вадим поперхнулся воздухом, а зал затих. Толик, парень нашей Светки, стоявший за пультом управления экранами, громко и радостно хрюкнул. Давид свободной рукой брезгливо поправил микрофон. Включился тот самый режим «адвоката-мясника», за который ему платили миллионы.

– Давайте разберём ваш дешёвый цирк, Вадим Сергеевич, – Давид кивнул на огромные экраны у нас за спиной. Там всё ещё висели сканы старых бумаг с моей девичьей фамилией. – Статья триста двадцать седьмая Уголовного кодекса, подделка документов. До семи лет лишения свободы. С вашей нежной конституцией тела вам в тюрьме не понравится. Там нет ортопедических матрасов.

– Это настоящие отчёты! – завизжал Вадим.

Его глянцевая улыбка сползла окончательно. Под ней оказался очень суетливый, красный и потный мужик.

– Вы защищаете воровку! – брызгал он слюной.

Давид только коротко хмыкнул.

– Настоящие? – переспросил он. – Толик, увеличь второй абзац.

Толик радостно защёлкал мышкой. На весь экран вылезло мыльное пятно скана.

– Дата составления: октябрь две тысячи двенадцатого года, – отчеканил Давид, разрезая тишину зала. – А теперь смотрим на реквизиты банка в левом нижнем углу. Этот расчётный счёт банк открыл только в январе тринадцатого. Вы сляпали это дерьмо из старых бланков Агнии. Знаете, Уваров, у меня студенты-первокурсники справки от венеролога подделывают талантливее, чем вы. Вы даже шрифты не смогли нормально свести. Это фиаско.

По залу прокатился гул. Журналисты радостно защёлкали камерами, чуя запах свежей крови. Я стояла, сжимая горячую руку Давида, и чувствовала, как ко мне возвращается злость. Мой внутренний стратег наконец-то очнулся от комы, выпил эспрессо и взял в руки биту.

– Не пытаетесь её отмазать! – голос Вадима сорвался на мерзкий фальцет.

Фасад идеального кандидата рухнул. Команда его пиарщиков в толпе уже делала вид, что они тут просто мимо проходили. Кто-то судорожно звонил по телефону, прикрывая лицо папкой.

– Я констатирую факты, – Давид стоял как монолит. – Прямо сейчас тысячи людей в трансляции видят, как вы трясёте фальшивкой. Завтра утром моя контора подаёт иск о защите чести и деловой репутации. Сумма будет такой, что вам придётся продать почку вашей новой любовницы. И да, мы добавим заявление о клевете. Посмотрим, как избиратели проголосуют за уголовника.

– Вы… две гниды! – заорал мой бывший муж на весь зал.

Человек, который учил меня «держать лицо» и медитировать по утрам, сейчас тяжело дышал, багровел и выглядел так, будто его сейчас хватит удар.

Я аккуратно вытащила свои пальцы из руки Давида. Тепло никуда не ушло и шагнула вперёд. Настала моя очередь.

– Вадим, – сказала я просто и спокойно. Эхо разнесло мой голос по бетонным стенам. – Двадцать лет я обслуживала твою идеальную картинку, улыбалась на приёмах и покрывала твои косяки.

Я посмотрела в толпу и увидела нашу дочь. Ангелина стояла у колонны и снимала всё на телефон. Наверняка уже придумала какую-то едкую подпись для ТикТока, но в её глазах не было привычного юношеского стёба. Она смотрела на меня с восхищением.

– Ты думал, что ударишь меня моим же прошлым, и я свернусь в клубочек от стыда, – продолжила я. – Потому что ты сам до одури боишься правды. А для меня это просто факт. Да, я врала ради тебя. Да, я была полной дурой. И мне за это очень стыдно.

В зале стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник с газировкой.

– Но знаешь, в чём разница? – я посмотрела прямо в его бегающие глаза. – Я больше не боюсь. Настоящая сила – это не орать на публику и не лепить кривые подделки. Это выйти и сказать:«Я облажалась, но больше так жить не буду». Агентство «Новая Я» – это место, где люди перестают врать. Тебе тут не место, Вадим. Игра окончена.

Толик, не дожидаясь команды, уже махал двум амбалам из службы безопасности.

– Проводите кандидата в депутаты на улицу, – сухо скомандовал Давид. – У человека паническая атака. И, судя по цвету лица, скоро случится инфаркт. Вызовите ему такси. Желательно эконом-класса, потому что эти двое его скоро по миру пустят.

Охранники подошли и жёстко взяли Вадима под локти.

– Уберите клешни! Мой пиджак стоит дороже вашей жизни! Агния, ты сдохнешь под забором! – визжал он, отчаянно дрыгая ногами в дорогих туфлях.

Журналисты ломанулись за ним, выкрикивая вопросы, от которых Вадиму завтра захочется повеситься. Тяжёлые железные двери с лязгом закрылись.

Зал взорвался. Люди орали, хлопали и свистели. Светка прыгала на месте и душила в объятиях несчастного Толика.

Я медленно повернулась к Давиду. Он стоял, засунув руки в карманы брюк. Мой, уже привычный ледяной циник. Но его серые глаза смотрели на меня как-то… по-другому. С теплом и уважением.

– Знаешь, Орлов, – я сглотнула пересохшим горлом. Сердце колотилось где-то в ушах. – Если ты и дальше будешь так эффектно разваливать дела, мне придётся вписать тебя в своё завещание.

– Упаси господи, Уварова, – хмыкнул он и педантично стряхнул несуществующую пылинку с манжеты. – Твоё завещание – это куча долгов и банка дешёвого растворимого кофе. А за руку я тебя держал из чистого эгоизма. Боялся, что ты грохнешься в обморок и испачкаешь мне ботинки своей помадой.

– Врёшь.

– Вру, – на удивление легко согласился он.

Он чуть заметно улыбнулся. И эта кривоватая, усталая улыбка пробила меня сильнее, чем все его речи в суде.

– Если Вадим реально думал, что нас можно напугать какой-то липовой бумажкой, – сказала я, глядя, как Света открывает бутылку самого дешёвого шампанского. – То он клинический идиот.

– Почему же? – Давид слегка склонил голову.

– Потому что я гениальная стерва-пиарщик, а ты самый злобный юрист в городе. – Я тоже улыбнулась. – Мы и есть те самые монстры, которыми пугают честных бизнесменов по ночам. И мы очень голодные.