Текст книги "Область личного счастья. Книга 1"
Автор книги: Лев Правдин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
Закатывалось солнце над тайгой – уезжала Марина безвозвратно.
Вечером, накануне отъезда, она сказала Тарасу:
– Как в романе: любящие под давлением обстоятельств вынуждены расстаться.
Тарас хотел ответить с горечью: «В этом никто не виноват, кроме вас…» Но, проглотив горечь, сказал с безнадежной страстью:
– Если бы вы только захотели…
Она посмотрела в его глаза, и у нее вдруг затосковало сердце.
Она давно уже не скрывала своей любви ни от себя, ни от Тараса, но даже и его признание ничего не изменило в их отношениях. В этот последний вечер они шли по шершавым пластинам лежневой дороги, согретым скупым северным солнцем, и, отгоняя березовыми ветками комаров, лениво переговаривались. Они говорили о пустяках, боясь задеть главное. Но это главное сквозило во всем, что бы они ни говорили.
И только у дверей ее общежития они вдруг замолкли. Гнусаво пели комары, и Марине казалось, что вот так же гнусаво и надоедливо ноет сердце от неизведанных чувств. Чувств и переживаний. Надо что-то делать, говорить, а что, Марина не знала. Она только видела, что Тараса тоже одолевают чувства, которых она, кажется, хотела и, несомненно, боялась.
Была ли это любовь?
Они стояли на высоком крыльце. Северная весна – печальная и медлительная красавица – заканчивала свое чудодейственное шествие по тайге. Важно раскачивая тяжелые вершины, стояли темные сосны. Они снисходительно поглядывали на стыдливо зазеленевшие березки. Марине казалось, что все окружающие так же поглядывают на нее – с покровительственным снисхождением. Это не возмущало ее, а только заставляло как можно тщательнее маскировать свои чувства, не давать им прорываться ни в словах, ни в поступках.
Стояла пора белых ночей – пора беспощадного света и ясности.
Марина с удивлением отмечала, что она, предпочитающая ясность всегда и во всем, сейчас охотно вернула бы дремучую многодневную северную ночь. Она не желала доводить свои отношения с Тарасом до той очевидной ясности, к которой он так безуспешно стремился.
Уже давно сказано все, что она считала необходимым сказать. Да, она любит его, но к этому надо привыкнуть, найти свою линию поведения.
– А чего же тут искать, – искренне изумлялся Тарас, – зря вы все выдумываете, Марина… Николаевна.
– Опять Николаевна?
– Ну, это не всегда получается. Надо мной Гольденко, на что мужичонко завалящий, и то смеется.
– Вот я уеду, и никто смеяться не будет.
И она снова, для его утешения, повторила в конспективном виде все свои доводы. Она уедет в Москву, окончит институт, к этому времени он поступит в лесотехнический институт, и тогда они встретятся…
– А сейчас, выходит, образование не позволяет…
– Нет, Тарас, не то. Как вы не понимаете? – уговаривала его Марина. – Надо проверить себя, прочно определить свое место в жизни. Будем переписываться, встречаться. Мы станем вполне достойны друг друга.
Тарас сказал, глядя на нежное пламя заката:
– Кончится тем, что я унесу вас… вот этими руками.
Она посмотрела на его могучие, чуть вздрагивающие от сдерживаемой силы ладони с темными пятнами смолы, и ровным голосом ответила:
– Да. Тогда, наверное, этим все и кончится. Я не люблю пасторалей и грубой силы. Вы это знаете.
А на другой день она уехала в Москву.
Проводив Марину, Тарас и Женя возвращались со станции. Они пошли почему-то не обычной дорогой, а свернули на широкую просеку, такую ровную, что она казалась стрелой, стремительно летящей в синеватую зыбкую от зноя даль.
Просека вела прямо на площадку строительства бумажного комбината. Через некоторое время здесь будет железнодорожная ветка, по которой легко и удобно можно будет доехать до Бумстроя за два-три часа.
Идти по моховым болотистым местам было трудно, а для человека, не знающего тайги, просто невозможно. Женя немного отстала от Тараса, который не выбирал дороги, но шел именно там, где лучше всего пройти. Но вот вышли на пригорок, поросший оленьим мхом – седым ягелем, идти стало легче, и Женя догнала Тараса.
– Шел бы потише… – попросила она.
Не отвечая, Тарас сбавил шаг.
Женя подумала: переживает.
Дошли до пятой диспетчерской, где через просеку проходит лежневая дорога. Вековые ели раскачивают мохнатые свои лапы в седых космах мха над деревянной крышей избушки. Здесь живут воспоминаниями. Они, подобно комариным полчищам, таятся в местах, недоступных солнечным лучам, и ждут своего часа. Дождавшись, нападают мгновенно, наваливаются всем скопом и терзают без жалости податливое на грусть по ушедшему человеческое сердце.
Подавленные печалью воспоминаний, Тарас и Женя остановились. В диспетчерской звонил телефон, и новая, малознакомая девушка, занявшая место Марины, неуверенно отвечала:
– Ясно. Приму на запасной. Прямо пропущу десятую. Порядок?
Тарас прикурил от своей собственной папиросы и, сосредоточенно глядя на струйку дыма, сказал:
– Завтра уеду на Бумстрой. Требует меня к себе Виталий Осипович.
У Жени вдруг неспокойно встрепенулось сердце: «А меня не требует, – подумала она, – без меня он может жить. Но зато я без него не могу». Она тоже посмотрела, как поднимается голубой дымок от Тарасовой папиросы, и попросила:
– Возьми меня!
Занятый своими мыслями, Тарас не успел ответить. Женя нетерпеливо проговорила:
– Не возьмешь? Сама уйду. Пешком. Дорожка-то до самого места вон какая пряменькая…
Тарас усмехнулся, и глаза его грустно потемнели:
– Ну собирайся, раз ты такая…
Да, она такая. Ее никто не зовет, а она все равно едет туда, где живет ее любовь. А как же иначе? Уж если она сумела сломать столько преград на пути к любимому, разве сейчас что-нибудь остановит ее? Девчонкой-несмышленышем привезли ее сюда, спасая от войны, дали ей трудную работу и скудный тыловой кусок хлеба, а все остальное, что требуется человеку, завоевала она сама: и товарищей, и уважение, и любовь. Завоевала сама и отдавать не намерена.
Кончилась война, люди – и фронтовые и тыловые – жадно устремились в свои родные места. Первым уехал Мишка Баринов, отчаянная голова и замечательный шофер. Прощаясь, он посмотрел на Женю горячими цыганскими глазами из-под крутого чуба и тоскливо сказал:
– Последний раз спрашиваю: поедем со мной на вечное счастье?
– У меня уже есть счастье, – ответила Женя, – может быть, на век, может быть, на один день.
Мрачным голосом Мишка предсказал:
– Засохнешь ты около своего счастья. Я знаю, об чем ты мечтаешь… На Виталия Осиповича надеешься. А он на счастье издали смотрит прищуренными глазами. У него в голове промфинплан. Ты это учти…
Уехала Клава, старший диспетчер, уехал на свою солнечную родину Гоги Бригвадзе, наконец уехала Марина. Уехали многие, но не все. Некоторым некуда ехать, а некоторые здесь, в тайге на севере диком поставили свой дом. Нет еще у Жени своего дома, но она уверена – будет. Будет дом в том таежном городе, которого пока еще нет, но который появится, потому что его строит очень любимый человек. И Женя обязана помогать в его трудном деле.
Иван Петрович Дудник, прощаясь с Женей, сказал:
– Ну, будь счастлива. Заработала, заслужила. А если что не так получится, возвращайся. Ты ведь таежница, закаленная.
Он, большой, громоздкий, вышел из-за стола и поцеловал Женю в лоб, как маленькую.
Она растерялась и заплакала. И волнение ее было так велико, что когда прощалась с конторскими служащими, то ревела без всякого стеснения. Ее усадили на деревянный диванчик около кассы и отпаивали водой. Здесь, наверное, она вылила все слезы, потому что, целуясь на прощание с Валентиной Анисимовной, уже не плакала. Удивленная Валентина Анисимовна заметила это:
– Ты, Женичка, молодец, взрослая становишься.
Потом прощалась с подругами по общежитию и уже вечером зашла к Петровым.
Это была не обычная семья. Она возникла из трех, разбитых войною семей. Не родством спаяна она, а влечением сердец исстрадавшихся, измученных, жаждущих тепла и ласки. И это влечение оказалось сильнее чувств родства.
Если человек перейдет через все муки, все страдания, вынесет все пытки, переживет смерть близких и вдруг увидит, что все он преодолел, что самое страшное позади, – как дорого для него станет тепло мирного дома! Как потянется он сердцем к родному сердцу!
Он не забудет, никогда не забудет пережитого и сделает все возможное и невозможное, чтобы оно не повторилось.
Жизнь семьи Петровых началась после войны. Все они крепко держались друг друга, и в этом было столько настоящей родственной любви, что никогда никто не поверил бы, что они, в сущности, чужие люди.
Чужие? Гриша помнит, как ждали приезда Ульяны Демьяновны с детьми. Нервно поглаживая черные усы, Афанасий Ильич как-то странно покашлял и объявил:
– А я, знаешь, Гриша, решил… с Ульяной мы решили…
Гриша поспешил прервать это трудное объяснение:
– Да знаю я.
– Знаешь? Кто сказал?
– Сам знаю. Она хорошая, Ульяна-то Демьяновна.
– Вот и ладно, – обрадовался Афанасий Ильич. И уже строго предупредил: – Значит, ты к ней по-родственному, как к матери…
– Ну не сразу…
– А ты, Гриша, постарайся. Натерпелась она. Ты пойми, дети ведь, – уговаривал Афанасий Ильич и, волнуясь, думал, как это у него у самого получится, по-родственному?
Но вот приехала Ульяна Демьяновна, и все получилось само собой, как и должно быть. Гриша первый подбежал к вагону и подхватил на руки тоненькую бледнолицую девочку с остренькими коленками. Она показалась ему такой легонькой и, как сухая сосновая веточка, хрупкой, что сердце его сжалось от боли и злобы: довели гады.
Он полюбил ее с этой самой первой минуты, как, наверное, любил бы сестру, если бы она у него была.
Девочка сказала, сощурив темные глаза:
– Я знаю: ты – Гриша.
Он поставил девочку на перрон и, держа ее за руку, смотрел, как Афанасий Ильич одной рукой прижимал к себе маленького лобастого мальчика, а другой ожесточенно сбрасывал на перрон какие-то узлы и кошелки. Потом оказалось, что все эти вещи принадлежали другим пассажирам. Ульяна Демьяновна привезла один только небольшой сверточек с бельишком, которое дали ей в детском доме.
Когда Афанасий Ильич сообразил, что он сбрасывает чужие вещи, то сразу притих, отошел в сторону и стал рядом с Гришей. Оба они смотрели на Ульяну Демьяновну. Она секунду помедлила и певучим своим голосом сказала:
– Ну, здравствуйте, хорошие мои.
И просто, как жена, приехавшая к мужу, закинула одну руку за его шею и, как истосковавшаяся в разлуке жена, уверенно и жадно поцеловала его в губы.
– Ульяша! – прошептал он, прижимая к себе мальчика.
Потом она поцеловала Гришу и, поцеловав, на секунду прижала его голову к своей большой упругой груди.
– Ну, ничего, – угрожающе сказала она, – мы двужильные, поднимемся.
Они поднялись и начали жить новой семьей.
Когда Женя вошла к ним в дом, то прежде всего увидела Гришу. Он стоял в кухне около железного корыта, поставленного на две табуретки. Перед корытом стояла Тамара – десятилетняя девочка, маленькая, смуглая и очень подвижная. Гриша, наверное, только что вымыл ей голову и сейчас, высоко подняв ковш, выливал остатки воды и при этом хохотал во все горло. Тамара тоже смеялась и визжала.
– Закаляйся, Томка! – кричал Гриша. – В тайге живешь.
Увидев Женю, Гриша смутился от того, что его застали за таким немужским занятием. Он положил ковш и суровым голосом спросил:
– Ну, чего тебе?
– От тебя ничего, – строго и слегка надменно, как, по ее мнению, и полагалось диспетчеру разговаривать с шоферами, ответила Женя. И, вспомнив, что она уже не диспетчер, посоветовала:
– Вон мыло у нее на шейке, смой.
– Не твое дело, – хмуро осадил ее Гриша. – Ну, хватит тебе, Томка, пошли.
Он накинул на голову Тамаре полотенце и повел в соседнюю комнату. Его неотмываемые от копоти, масла и всех шоферских неурядиц ладони ярко чернели на белом полотенце.
Женя услыхала, как он сказал суровым мальчишеским баском:
– Мама, к тебе Женька пришла.
Ульяна Демьяновна вышла из комнаты, на ходу завязывая синюю косынку. Она работала на лесозаводе и собиралась в ночную смену. Они вместе вышли из дому. Узнав о решении Жени ехать к Виталию Осиповичу, она одобрительно воскликнула:
– Женичка! Правильно! Поезжай! Учиться-то когда еще…
И, обняв Женю за плечи, напутствовала, как мать:
– Будь, Женичка, умной. На шее у него зря не виси, он тебя старше и жизнь видел, ты делай все, как он велит. Хмуроват он, это верно, но ведь ты сумеешь хоть кого развеселить…
Женя проводила ее до лесобиржи. Прощаясь, Ульяна Демьяновна тоже, как и все, напомнила:
– Голову держи гордо. Никогда не печалься. Если трудность случится – всяко бывает в жизни, – про нас не забывай, примем с радостью.
Возвращаясь, Женя думала, что вот и у нее, одинокой, бездомной девчонки, вдруг оказалось так много хороших, родных людей, которые обещают принять ее в трудную минуту жизни. Но о такой минуте она сейчас не могла и помыслить.
Рано утром Женя и Тарас двинулись в путь.
Весеннее солнце невысоко стояло над тайгой. Туман плыл над землей, цеплялся за разную хвойную мелочь и стекал в низины.
Тарас и Женя неторопливой походкой путников вышли из поселка и стали спускаться вниз к Весняне. Отсюда с вышины далеко видна тайга, безмолвная и неподвижная, как застывшее море, залитое солнцем, но в чаще еще таилась серая таежная ночь. Здесь было серо, проторенная тропка пружинила под ногами и стояла такая тишина, что даже за полкилометра слышно было, как звенит на перекате вода.
Тропинка круче пошла под уклон, и скоро меж сосен блеснула светлая река. Они спустились к воде и пошли вверх к повороту. Широкая река, вся в зоревых солнечных искрах, торопливо бежала через тайгу.
Жене пришла в голову веселая мысль о том, что река похожа на резвую девчонку, которая бежит, прыгая по камешкам, что-то напевая журчащим русалочьим голосом и своевольно бросаясь из стороны в сторону. Но, пройдя перекат, она круто свертывает влево и сразу как бы взрослеет. Это уже не девчонка-резвушка. Потупив глаза, она идет величавой поступью. Здесь в ней уже угадывается та полноводная красавица, какой немного погодя явится она людям.
– Плотик я связал, – сказал Тарас, – к вечеру на месте будем.
И в самом деле, у берега, ниже переката, стоял плот, связанный из четырех сосновых бревен.
Тарас постарался: плот был связан на совесть, хоть до самого устья плыви. На средине, чтобы не заливала вода, был устроен настил из жердей и сосновых веток.
Женя подумала: никогда бы Тарас не стал все это делать для себя. Да и для нее он сделал только потому, что она – подруга Марины, живое напоминание о ней. Наверное, весь вечер и часть ночи он, не зная куда себя девать, делал этот плот. Надо было свалить несколько сосен, подкатить их к реке, связать еловыми вицами, да еще позаботиться о том, чтобы ей, Жене, было удобно.
Всю тоску свою вложил он в эту нелегкую работу.
Женя ступила на мокрые бревна и начала пристраивать вещи свои и Тараса так, чтобы они не намокли.
Тарас уперся шестом в берег и с такой силой оттолкнулся от него, что плот сразу вынесло на середину реки. Он стоял в рабочей гимнастерке, заправленной в брюки, большой и ловкий, четко рисуясь на светлой воде, и, взмахивая шестом, гнал плот по течению. И как человек такой красоты и силы не смог удержать свою любимую? Это трудно понять.
Негодующе глядя на его спину, Женя мстительно сказала:
– Эх ты!
Он ничего не ответил, продолжая работать шестом.
И какой же должна быть та, другая сила, которая оказалась сильнее любви! Этого Женя уже никак не могла себе представить. Она была убеждена, что такой силы нет на свете.
Виталий Осипович только сегодня приехал из Москвы, куда его вызывали для утверждения в должности главного инженера строительства. Был вечер. На улицах областного города зажглись фонари. В театральном сквере трепетала молодая, еще не успевшая запылиться листва. На клумбах вокруг памятника Ленину расцвели первые цветы. И на улицах и в сквере гуляло много девушек и молодых военных.
Виталий Осипович прошел через сквер и спустился к пристани, где его должен был ожидать катер, чтобы отвезти на Бумстрой, но он не знал ни катера, ни моториста и поэтому не сразу отыскал их.
Моторист сказал, что надо ехать немедленно, потому что начальник строительства завтра тоже поедет в Москву.
Поужинав в ресторане речного вокзала, они выехали только ночью. Было совсем светло. На небе неподвижно висели легкие облачка, обведенные по краям теплым золотом заката.
Катер, мягко работая сильным мотором, рвался вперед. Под этот глухой однообразный гул Виталий Осипович задремал и проснулся уже только когда подъезжали к Бумстрою.
Было очень рано. Легкий туман поднимался над водой и наползал на берег. Все кругом было пронизано сыростью: и катер, и одежда, и даже лицо и руки. Когда Виталий Осипович закуривал, то долго не мог зажечь папиросу. И моторист тоже каким-то отсыревшим голосом сообщил:
– Вот и начальник кому-то дает прикурить.
На высоком берегу, задернутом туманной завесой, среди каких-то странных нагромождений нечетко, как на матовом стекле, вырисовывалась высокая фигура Иванищева. Судя по решительным взмахам руки, он за что-то распекал окружающих его людей, чьи фигуры тоже нечетко выступали из тумана. И Виталий Осипович сразу понял, что хотел выразить моторист, когда сказал, что начальник «дает прикурить».
Услыхав шум катера, Иванищев еще раз взмахнул рукой и вдруг начал как-то странно оседать, проваливаться сквозь землю. И все, кому он «давал прикурить», тоже начали проваливаться вместе с ним. И уже только когда катер, выключив мотор, приткнулся к мосткам, выяснилось, что это все они спускаются по крутому откосу к реке.
Расправляя затекшие ноги, Виталий Осипович не мог сразу подняться. Стремительно подошел Иванищев и, протягивая ему руку, сердито, словно все еще продолжая ругаться, проговорил:
– Ну, наконец-то. С прибытием вас!
И, сильно потянув рукой, он как бы выдернул Виталия Осиповича из катера. Представив его своим спутникам, которые все оказались прорабами или десятниками, Иванищев приказал:
– Захламили берег… Сегодня же все убрать! – и, обернувшись к Виталию Осиповичу, тоже приказал: – Вечером проверить. Ну, пошли чай пить.
Пили чай в столовой, под соснами. Собственно, никакой столовой еще не успели построить. Под навесом были сложены большие плиты с вмазанными в них котлами, а столы и скамейки просто врыты в землю и над ними никакого навеса не существовало. Официантки ходили в сапогах, телогрейках, но с наколками на завитых волосах.
После чаю, не дав Виталию Осиповичу даже отдохнуть, Иванищев повел его показывать строительство. Он должен был уехать сегодня же после обеда и потому торопился.
Все утро, до самого обеда, они ходили по обширной строительной площадке. Везде, где уже успели вырубить лес, кипела работа.
Вдоль реки гремели взрывы. Корчевальные машины оказались бессильными против столетних пней. Брызгало жидкое пламя, взметались фонтаны земли, клочья мха – и огромный пень отваливался в сторону, грозя искореженными корневищами.
Копали котлованы под многочисленные цеха бумажного комбината. Немного выше, прямо между сосен, строили длинные бараки – общежития. Это сейчас было главное. Ежедневно прибывали рабочие, их надо было прежде всего поместить под крышу. Каждый, кто способен был держать топор, становился плотником. Из леса, срубленного здесь же, ставились первые временные здания. Торопились: северное лето коротко, не успеешь на солнышке погреться, как снова запаливай костер.
Пообедав в той же столовой под соснами, Виталий Осипович сидел в наскоро срубленном домике, временной конторе строительства, и слушал, как Иванищев устало говорил:
– Сейчас основное: общежития. Плотников у нас мало. Не все, кто с топорами, – плотники… Сами убедитесь. На ваш беспокойный характер только и надеюсь.
Он расслабленно вытянул под столом ноги в пыльных кирзовых сапогах и закинул за голову руки с широкими ладонями. У него было тонкое с вечным, таежным загаром лицо, густая выхоленная и аккуратно подстриженная черная борода и такие же черные, но с обильной проседью волосы, зачесанные назад.
Еще работая в леспромхозе, Виталий Осипович много раз встречался с Иванищевым, но никогда не видел его таким усталым, как сейчас. Он участливо посоветовал:
– Вам бы отдохнуть перед дорогой.
Скосив на Корнева свои карие глаза, в которых не было ни тени усталости, а скорее лукавая смешливая искорка, Иванищев спросил:
– Разве похоже, что устал?
И тут же сразу преобразился: подобрал ноги, выпрямился и заговорил своим обычным, глуховатым, но веселым голосом:
– Уставать нам с вами, милейший, не позволено. А вот так отдохнуть с минутку очень хорошо. Попробуйте. Освежает. Так вот, о том, что предстоит сделать вам, мы договорились. Теперь о моей поездке. Это вам необходимо знать.
Нагретые полдневным солнцем нежно-кремовые бревенчатые стены кабинета источали кислый запах сохнущего дерева и всегда приятный, горьковатый и бодрый запах свежей смолы – живицы. Через рассыхающуюся дверь из конторы доносились обычные канцелярские звуки: щелканье счетов, лязг и шипенье арифмометра. Изредка слышались негромкие голоса людей.
Виталий Осипович слушал прощальные слова начальника строительства:
– По утвержденному плану мы строим фабрику на три машины. Если не смотреть вперед, то все в порядке. Но всякий, кто сколько-нибудь разбирается в производстве, скажет, что этого мало. Три машины, работая даже на самых высоких скоростях, никогда не переработают всего сырья, которое будут давать целлюлозный и древесномассный цеха. Первоначальный проект предусматривал два зала по три машины. Этот проект был утвержден, но потом его почему-то отодвинули на вторую очередь. Словом, неразбериха. Сейчас еду в Москву уточнять проект. Надо добиваться, чтобы решили вопрос о постройке второго корпуса именно сейчас, а не зимой. Попробуйте зимой долбить мерзлый грунт!
Через час он уехал.
