Текст книги "Шишкин"

Автор книги: Лев Анисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

И. Е. Репин протестовал против создания Совета в Товариществе, который, согласно внесенному изменению в Устав организации, формировался только из членов-учредителей, не оставлявших Товарищество со дня его основания. Новый устав преграждал дорогу молодым. «Старички» пеклись о собственном благополучии, и это было весьма заметно.

«Принято бранить Академию, называть ее мачехой, а я так или иначе ее вспоминаю, для меня она была родной. Я несказанно ей за все благодарен, я обязан ей художественным образованием, обязан моими художественными связями. В стенах ее, как в лучше всего обставленной высшей художественной школе России, я бы, конечно, был рад поделиться с подрастающим поколением тем, что сам приобрел в течение двадцатилетней трудовой жизни работы…» – напишет 3 ноября 1896 года В. Д. Поленов И. Е. Репину. И как созвучны были эти мысли мыслям Ивана Ивановича в то время, когда все более и более осложнялись его отношения со старыми товарищами.

«Иван Иванович не мог опять сразу сойтись по-прежнему с товарищами, не мог им в угоду бросить дело, которому он вполне сочувствовал, принимая к сердцу все, что происходило в Академии, и стараясь привлечь других к этому делу, – писала Комарова. – Больше прочих его поддерживал в этом Куинджи, с которым наружно продолжались дружеские отношения, хотя несколько раз готова была вспыхнуть ссора – больше всего из-за забот Куинджи о Товариществе, которым Шишкин не верил. Иногда Иван Иванович, написав ему резкое письмо, объявлял, что он один только вполне понимает «хитрого грека» и не поддастся больше на его добродушие и что между ними все кончено. Вдруг раздавался звонок, входил Куинджи и иногда со слезами извинялся, что у него что-то неловко вышло, нечаянно, и тогда из кабинета только слышалось громогласное: «Нет, ты постой, я говору, я говору». Куинджи говорил час, два, и Иван Иванович, выходя из кабинета с пристыженным видом, сообщал: «Помирились, ну его совсем… Что уж тут» – и они опять были друзьями до первого случая, задевавшего самолюбие Ивана Ивановича».

Отношения оставались напряженными, осложнялись все более. Судить о том можно по следующему факту: петербургские члены Товарищества, регулярно собиравшиеся по средам обычно у Ивана Ивановича, начиная с 1892 года заседания «сред» перенесли к другим членам Товарищества. К. В. Лемох, как бы сглаживая происшедшее, писал Шишкину: «Многоуважаемый Ив. IR! Дозволь выразить мое мнение относительно «сред»; конечно, тебе неудобно, и твоей любезностью мы злоупотребляем…»

Упоминание о «средах» у Шишкина встречаются впоследствии лишь в переписке 1895 года.

Вышел из состава Товарищества В. М. Васнецов, не согласный с изменениями в Уставе. Обсуждал с В. Д. Поленовым вопрос о возможном выходе из Товарищества Н. Д. Кузнецов. «Думаешь ли поднять вопрос об изменении устава подлого и в случае отказа ихнего что намерен делать? Одним словом, если ты выйдешь из Товарищества, то и я тоже», – писал он Василию Дмитриевичу.

Нельзя не упомянуть здесь и о том, что К. А. Савицкий серьезно подумывал о том, чтобы «крепко примкнуть» к выставке И. И. Шишкина и И. Е. Репина, состоявшейся в залах Академии художеств.

М. В. Нестеров решает не выставлять на двадцатой передвижной выставке своей картины и, даже не распаковав ее, отправляет назад.

О сложных делах в Совете свидетельствует письмо В. Д. Поленова от 17 февраля 1892 года.

«Сейчас вернулся из заседания Совета, – писал он жене. – Заседание было и бурное и абсурдное. Маковский говорил такие наглости, что повторять гадко. Савицкий изрекал успокоительные нелепости, Брюллов горячился, Киселев вилял, Ярошенко ссылался на каких-то знакомых ему юристов. Один Мясоедов спокойно и честно относился к делу. В конце концов я и Ге провалились по всем проектам и выходим из Совета…»

На XX передвижной выставке Иван Иванович показал две работы: «В сосновому лесу» и «Летний день». Вероятнее всего, на этой выставке состоялось знакомство Ивана Ивановича с Александром III, о чем рассказывал с чьих-то слов в своих воспоминаниях Я. Д. Минченков: «Иван Иванович не был поклонником каких бы то ни было чинов и гордился независимостью своего положения. Он всячески старался избегать встреч царя на выставке, когда должны были собираться члены Товарищества, да еще во фраках. Шишкин никак не мог представить свою фигуру во фраке. Однако пришлось и ему натянуть на свои плечи чужое одеяние. Царь Александр III пожелал видеть знаменитого автора лесных пейзажей.

Пришлось к открытию следующей выставки, к приезду царя, взять напрокат фрак, обрядить в него молодца Ивана Ивановича, как к венцу, и представить перед государевы очи.

– Так это вы пейзажист Шишкин? – спросил царь.

Тот потряс бородой, молча соглашаясь с тем, что он действительно пейзажист Шишкин.

Царь похвалил его за работы и пожелал, чтобы Иван Иванович поехал в Беловежскую пущу и написал там настоящий лес, которого здесь ему не увидеть.

Шишкину и на это пришлось в знак согласия потрясти бородой.

Царя проводили, Иван Иванович подошел к зеркалу, посмотрел на свою фигуру, плюнул, скинул фрак и уехал домой без него, в шубе.

Повезли Шишкина в Беловежские леса, а там уже было известно, что едет художник из Петербурга по повелению царя. Выслали за ним из царского охотничьего дворца экипаж и нянчились с ним во все пребывание его там, как с великим вельможей. Иван Иванович жаловался, что нельзя было шагу сделать без того, чтобы не спрашивали: «Куда вам угодно, что прикажете».

Не оставляли его в покое и на этюдах. Один раз пишет лес, где на первом плане стоит полузасохшее дерево. Подъезжает к нему управляющий лесами. Посмотрел на этюд и обращается с просьбой: «Нельзя ли полузасохшее дерево на этюде уничтожить?» Шишкин удивлен, а управляющий поясняет: «Ведь вы повезете картину в Петербург, а там посмотрят и скажут: «Ну и хорош управляющий – довел лес до того, что деревья стали сохнуть».

Этот обширный отрывок из воспоминаний весьма характерен: по нему нетрудно судить, как, с какой теплотой рассказывали художники о Шишкине. Уважение к нему явственно чувствуется за строками рассказа.

Впрочем, Я. Д. Минченков не совсем точен. На этюды в Спаду в Беловежскую пущу Иван Иванович выехал с Е. П. Вишняковым и А. Н. Шильдером. Работали как всегда с раннего утра дотемна. Лето выдалось холодное. В июне Шишкин перебрался в Шмецк. Дожди не мешали его работе. Возвращаясь домой продрогший, он позволял себе пропустить рюмочку-другую, «с холода». В лесу, как всегда, мастерил сиденья из пней, сучьев и мха. Писал большие этюды.

В конце лета из-за холодов выехали на Крестовский. На островах Иван Иванович работал до первых белых мух.

58 этюдов (из них 17 «громадных»), наработанных за лето и осень, Шишкин решил выставить в Академии, дабы заставить замолчать тех, кто все упорнее начинал говорить, будто он исписался, выдохся, не может больше работать.

Да, иному и трех лет не хватило бы на то, чтобы сделать то, что он сделал за несколько месяцев.

Зрители и критика увидели, что и в колорите он истинный виртуоз.

В январе 1893 года множество публики съезжалось и сходилось к зданию Академии художеств, в залах которой демонстрировались летние и осенние работы Шишкина.

Издатель Ф. И. Булгаков выпустил, с небольшим разрывом во времени, два альбома с репродукциями работ Ивана Ивановича.

Сам же художник, переведя всю прибыль от выставки в пользу вновь основанного Петербургского общества пособия потерпевшим от пожара в Петербурге, приступил к работе над картиной «Старый валежник».

В феврале 1893 года, на двадцать первой передвижной выставке, вместе с двумя другими работами Шишкина «Пасмурный день» и этюдом «Лес» ее могли увидеть зрители.

Печать на сей раз, словно бы сговорившись, почти не упоминала работ Ивана Ивановича. Лишь неизвестный автор в «Семье» назвал лучшей картиной выставки «Старый валежник».

«Никто, кажется, не спорит, что истинная задача пейзажной картины – создать в смотрящем на нее известное более или менее тонкое настроение, более или менее приближающееся к тому, какое в самом художнике вызвала изображенная действительность и какого непосредственно не может она дать обыкновенному смертному, – писал он и продолжал: – Картина Шишкина достигает этой цели в совершенстве: недаром перед ней всегда толпится несколько человек, недаром, обойдя всю выставку, опять возвращаешься к «Старому валежнику», и не хочется уходить из этого угла, где так хорошо пахнет смолою и мхом и пробившееся сквозь зонт хвои солнце ласкается к зеленому пушистому ковру, где все навевает тихую сладкую дрему и гонит прочь всякую мысль об оставшейся там, позади опушки, суетливой сутолоке…»

Молчание газет отнюдь не было случайным. Сдержанность журналов человеку наблюдательному могла также сказать о многом. В Академии художеств происходила внутренняя реорганизация, и далеко не безразлично кому-то было, кто возглавит Совет Академии, кто будет руководителями мастерских, кто будет направлять русское искусство.

В Академии и художественных кругах, а также в печати с настороженностью приглядывались к деятельности И. И. Толстого, который ратовал за новые академические порядки, введение индивидуальных мастерских, занятия в которых велись бы «исключительно по системе и личному усмотрению профессоров-руководителей».

Смутное время сказалось и на Иване Ивановиче. Летом, выехав на дачу в Дудергоф, которую наняли еще зимой, он почти не работал. Начал несколько больших этюдов, но ни один не кончил. Смотрел на войска, проводившие учения на Красносельском поле, да иногда наблюдал красивые тучи.

На какое-то время мрачное настроение рассеял А. И. Куинджи. Приехав к Шишкиным, он объявил, что И. И. Толстой назначен вице-президентом Академии художеств.

Возвратившись в Петербург, Иван Иванович приступил было к работе, по какие-то семейные неприятности (Комарова не вполне внятно упоминает о них) вывели вновь его из душевного равновесия. Всех в чем-то подозревал, ходил из комнаты в комнату, по ночам не спал, читал, чтобы отвлечься, детективные романы, но и они не помогали, и он обратился к шкалику. Сидел один до утра со своими тяжкими думами.

Надо полагать, не одни академические дела вывели его на время из равновесия. Возможно, донеслись до семейных известия из Елабуги о последнем и глубоком увлечении Ивана Ивановича. Впрочем, то лишь предположения.

18 декабря 1893 года он получил уведомление о назначении его профессором – руководителем пейзажной мастерской Высшего художественного училища при Академии художеств.

«…по ходатайству августейшего президента Академии воспоследовало высочайшее государя императора соизволение на назначение Вас профессором – руководителем мастерских…

К сему долгом считаю присовокупить, что вступление Ваше в отправление обязанностей профессора-руководителя последует с осени будущего, 1894 г.», – писал ему граф И. И. Толстой.

Предложение, к которому он, казалось бы, должен быть готов, привело его в смятение. Он не мог сразу решиться принять его. Слишком серьезен был шаг, и надо было настроить себя сделать его. А пока он нагнетал страхи, уговаривая себя и родных, что в Академии надо «действовать», то есть интриговать, а он не умеет этого. «Как это можно кого-нибудь учить», – с сомнением произносил он, но учеников у него было предостаточно, и сомнение оказывалось неуместным. Пугал его и Куинджи, который более десяти лет не выставлял работ, а теперь брался преподавать. Как же работать с таким человеком? Но Архип Иванович был так решителен, что настрой его передался Ивану Ивановичу, и он, по настоянию Куинджи, принялся писать программу для учеников мастерской, как надо учиться пейзажу.

С Куинджи договорились действовать сообща.

Сомнения, однако, не покидали его. Приходившим из Академии ученикам и людям посторонним, ежели видел талант, давал советы. Но бывал столь строг, что приводил в смущение молодых живописцев. Барышни, по свидетельству Комаровой, почти всегда ударялись в слезы 01 его суровости. Не менее растерянно чувствовали себя и юноши. Правда, в добрую минуту его трудно было узнать. Был мил и внимателен. Но такое бывало редко.

Весну и лето работалось плохо.

Осенью пришлось вступать в обязанности преподавателя.

Вместе с Шишкиным на должности профессоров-руководителей были утверждены А. И. Куинджи, И, Е. Репин, В. В. Маковский.

В Собрание Академии, которое направляло и руководило всеми делами, находящимися в ведении ее, вошли наиболее крупные художники: Суриков, Поленов, В. Васнецов, П. Чистяков, В. Маковский. Передвижники, казалось, могли праздновать победу.

«Если Академия дает стены, дает полную автономию преподавателю, полную свободу устройства своих выставок, так отчего теперь ломаться? – писал И. Е. Репин В. В. Стасову. – Теперь Академия в руках у такого милого, доброго, просвещенного человека, как И. И. Толстой, ни капли формалиста, говорящего прямо: сделайте хорошее дело, – ручаюсь, пока я здесь, никто не помешает вам, придите и устройте Академию, как собственную школу, о которой вы мечтали и которой не могли осуществить; вам полное доверие и возможность открывается».

Репин даже пошел на разрыв с критиком, который считал, что возвращение передвижников в Академию «есть шаг назад к мраку и погибели».

Тревога и сомнения Шишкина случайными не были. Порождены они были отнюдь не неверием в собственные силы как педагога, руководителя мастерской, нет, мысль о предстоящем столкновении с «чиновничьим духом», чиновничьим миром, который продолжал существовать в Академии художеств и который не смог бы изжить и И. И. Толстой, приводила его в смятение. Не мог не знать он, что совсем недавно еще против II. П. Чистякова плелись хитроумные интриги в Академии, прямого и честного человека и художника хотели выгнать и говорили, что Чистяков сведет с ума Академию. Лишь с уходом Исеева интриги прекратились, но надолго ли?

Неприязнь к интриганству и бесила его. Плести интриги, а следовательно, лишаться душевного мира он положительно не мог.

Постепенно «чиновничья среда» сделает свое дело. Уйдет из Академии Шишкин, уволят Куинджи, расстанется с Академией Репин. Но все это в будущем. А пока… пока по утрам Иван Иванович отправлялся на набережную Невы, в здание Академии художеств.

– Чтобы стать настоящим художником, надо полностью подчинить себя натуре, – говорил он ученикам. – Будем учиться создавать портреты природы.

Учеников знал не первый год, и те знали его требования. Борисов, Химона, Бондаренко, Вагнер, Рушиц и другие частенько в прежнее время бывали у него дома.

В первый день занятий он был весел, дружелюбен и очаровал всех.

– Приступим к рисунку. И коль скоро слякотная погода не позволяет пребывать нам на природе, обратимся к фотографии, – предложил он и выложил из папки несколько фотографических снимков, отобранных им накануне.

Живой, импульсивный, прямодушный Куинджи не признавал системы обучения, развиваемой Шишкиным. Не рисунка, но цвета требовал Архип Иванович от учеников. У него писали картины, и это привлекало в его мастерскую учеников Шишкина, которые принуждены были корпеть над рисунком с «мертвой», как им казалось, фотографии. Частенько они появлялись в мастерской у Куинджи и подолгу задерживались там. Чаевничали, обсуждали новости. Впрочем, «деда» своего любили и уважали.

Мастерские художников находились в смежных помещениях нижнего этажа Академии с окнами, выходящими на 3-ю линию Васильевского острова.

Иван Иванович ценил в Куинджи колориста и однажды предложил ему слить мастерские и преподавать вдвоем. «Я буду учить рисунку, а ты – колориту», – сказал он. Архип Иванович неожиданно наотрез отказался от предложения и прямодушно заявил, что находит метод Шишкина вредным для живописи. Иван Иванович обиделся. Между руководителями мастерских произошло охлаждение.

Все ревнивей относился старый лесовик к тому, что ученики его скучали над однотонными фотографиями лесных пейзажей, снятых с натуры в увеличенном виде. Похоже, не все из них осознавали, что зимой нельзя учить с натуры передаче формы и рисунка деревьев. Не у всех хватало терпения дожидаться лета. Все дольше и дольше задерживались они у Куинджи и испрашивали у него совета. Те же, что принимали идеи Шишкина, кропотливо учились рисунку.

Донеслись до Шишкина и неодобрительные отзывы Куинджи о его некоторых работах. Разрыв стал неминуем. Честолюбие взяло верх в преподавателе Куинджи. Чтобы наработать авторитет, он не всегда заставлял работать учеников, предоставляя им в том полную волю. Дело, правда, кончится тем, что однажды, через два-три года, он признается с сокрушением знакомому:

– Я знаю, что такое природа, и знаю, что ее не схватить. А у них?.. (Разговор шел об учениках.) Они гвоздями прибивают к небу облака. Они из булыжника делают воду. Когда издали они увидят меня, то как зайцы бегут в сторону… Да. Были моими учениками. А теперь они не ученики мои. Мажут. По небу кистью мажут и думают, что эт-то небо… Кровь вся в голову кидается, все дрожит внутри. Думаю: не спал, не ел, шел в мастерскую, всю душу клал за человека, а он тучи контуром обводит. Понимаете, тучи черным контуром!.. Зачем же я учил их, зачем все внутренности перед ними выворачивал? И как это в Евангелии говорится: на песок или на камень упало? И так напрасно все, и в результате – никому не нужная деятельность…

«Он захлебывался и волновался, руки хватали воздух. Он смотрел на меня и не видел, – вспоминал собеседник Куинджи. – …Вдруг лицо его омрачилось. Он стал серьезен и пасмурен. Он замолчал.

– Что вы, Архип Иванович?

– Я знаете… эт-то… Кажется мне, что я жизнь как надо прожил… эт-то сделал, что было нужно сделать… А порою думаю, что эт-то что-то не то.

– Отчего же?

– Оттого что… Ну, может, хорошо меня помянут. Ну а результат какой же?.. Все-таки в пустышку играл…»

Экспансивный Архип Иванович несколько сгущал краски, но в искренности его признания сомневаться трудно. Не станем забывать и того, что среди его учеников в Академии были и такие, как замечательный пейзажист А. Рылов.

Начав ревностно занятия с учениками, Иван Иванович сперва почти каждый день ходил в Академию, но затем все чаще и чаще оставался дома.

– На что я там? – говорил он. – Теперь я уже больше не нужен.

Он даже начал подумывать об отставке, но его уговорили остаться (по-видимому, граф И. И. Толстой).

Надо думать, не столько испортившиеся отношения с Куинджи послужили поводом к мысли уйти из Академии, сколько сама обстановка в ней и разразившиеся разногласия между художниками.

Чуткая критика улавливала возникшую атмосферу, и потому, когда в феврале 1895 года открылась 23-я передвижная выставка, в печати все более начали рассуждать о развитии и росте отдельных группировок и, что не менее важно, усиленно заговорили о низком уровне современной живописи.

В большинстве статей Шишкин либо не упоминался, либо о работах его сообщалось весьма сухо.

Вслух говорилось о распаде Товарищества, о слиянии с Академией, о том, наконец, что передвижники захватили ее.

Бранили Шишкина и передвижники, обвиняя в том, что он увлек за собой членов Товарищества в Академию.

«…Отношения с передвижниками обостряются – вообще образуются довольно отчетливо три течения: одно – это фанатические патриоты передвижничества: Савицкий, Киселев, Касаткин, до известной степени Архипов. Второе – это передвижники и передвижнические экспоненты, которые стоят на том, чтобы поднять местные московские выставки, но с мелкотой якшаться не желают, сюда относятся – Аполлинарий Васнецов, Серов, Нестеров, Пастернак. Они поддерживают Дмитровку и ее общество, и третье – это наше Товарищество, – писала 24 января 1895 года Е. Д. Поленова И. В. Поленовой. – Открытой борьбы между членами этих сект хотя и нету, но нет-нет да и покосятся друг на друга. Я считаю, что тут дурного ничего нет, напротив, где жизнь, там и столкновения, без этого нельзя…»

Словно сговорившись, печать яростно бранила работы тех художников, которые ратовали за объединение с Академией. В газете «Новое время» 18 и 19 февраля сообщалось, что «нет ни одной особенно выдающейся картины, так называемого гвоздя…». Критик Квидам в газете «Новости дня» в ироническом тоне писал: «Передвигаются гг. передвижники с места на место усиленно – это точно, но едва ли подвигаются вперед…» «Правительственный вестник» высказался более категорично: «…нынешняя передвижная выставка, может быть, и не выдержит строгой критики».

Едва в печати прознали о желании группы передвижников устроить выставку в залах Академии художеств, как лавина ругательств хлынула со страниц газет и журналов в их адрес.

В. В. Стасов критиковал «отступничество». Когда же И. И. Толстой, дабы пригасить страсти, пригласил его» войти в состав Совета Академии, критик ответил резким отказом.

– Принимать участие в реформе Академии означало бы подпирать новыми бревнами старое здание, – восклицал он.

II в среде передвижников бушевали страсти. «У передвижников есть партия, явно желающая скандала с Академией, эта партия с Ярошенко во главе, из товарищей, не попавших в члены Академии, терроризирующая остальных, попавших, и считающих почему-то своей обязанностью извиняться перед остальными…» – писал 10 февраля 1895 года И. И. Толстой хранителю императорского Эрмитажа Н. П. Кондакову.

К. А. Савицкий, занявший в данной позиции сторону II. И. Шишкина, писал ему в марте того же года: «…Видно, ненадолго дано нам утешаться своей выставкой в академических залах. Людская зависть, не замечавшая в продолжение 20 лет неудобства для Товарищества скитаться с выставкой по чужим углам, заговорила! Ополчились художники, печать, а с ними и публика. Вопиют: партийность, захват, свободному искусству дышать нечем!

Залы Академии заняли передвижники!..

Экие мы простофили, будто не догадывались раньше, что это будет так… Нет, догадывались, а только кому нужно было, гнули облобызаться с умытой Академией, и вот теперь утремся от предательских поцелуев…»

Как выразился М. О. Меньшиков, «злая сила» заговорила в печати, которой ненавистна была одна мысль о слиянии Товарищества с Академией. Не брезговали кляузами, нечаянными слухами, прямым очернительством.

«…в художественные критики всего чаще идут неудавшиеся художники: не умея создать своего, они принимаются ругать чужое, и это называется художественной критикой, – писал М. О. Меньшиков в одной из своих статей. – Нужно ли добавлять, что на их обязанности ложится поддерживать ту партию, которая, несмотря на сравнительную бездарность, захватила господствующее положение в Академии. Партия эта протежирует кому угодно, лишь бы только на первые места не пропустить художников. Русским приходится в своей же родной столице выдерживать глухую обструкцию этой среды и покровительствующего ей начальства. Одолевать обструкцию они в силах лишь могуществом таланта, который, благодаря Бога, на их стороне. Однако даже богатырская сила иногда сдает».

Статья М, О. Меньшикова увидела свет в апреле 1911 года и написана была под впечатлением кончины художника Крыжицкого. Но многое в ней можно отнести и к И. И. Шишкину. Позволим себе привести здесь выдержки из этой не публиковавшейся долгие годы работы известного русского журналиста.

«…Говорят: искусство вне национальности. Какой вздор! Именно искусство и есть последнее выражение национального духа. Если вы скажете, что все таланты составляют одну национальность, то, может быть, это и так; подобно горным вершинам, они составляют одну семью за облаками, но зато какое кромешное разделение в ущельях, какая вражда жизни!

Не один Крыжицкий, – если верить знающим людям, целая плеяда русских талантов сошла со сцены, измученная модернизмом, столь же посредственным, сколь завистливым и крикливым. Крамской, Шишкин, Киселев тоже ведь умерли от какого-то надрыва, уставшие от всевозможных «товарищеских» оскорблений. К глубокому несчастью Господь, даруя художникам удивительное зрение, не лишает их слуха. Никто, кажется, так не чувствителен к отзывам товарищей как художники. Нигде столь не свирепствует товарищеская зависть (а иногда и товарищеское обожание), ревность ремесла, острое чувство конкурса, как здесь…»

Да, прав литератор, подметивший главное в судьбе Академии художеств: «…Пока Академия крепко захвачена сплоченными инородцами, глядящими враждебно на каждый русский талант, – последний будет вынужден или терять свою независимость и приспособлять, или сходить со сцены…»

Дух чиновничества в Академии был все еще силен. И одному И. И. Толстому было не в силах справиться с ним, по-иезуитски ловким и коварным.

Иван Иванович, явно осознавая всю важность пребывания в стенах Академии русских художников, продолжил работу в ней.

Неприязнь прессы и опрометчивые упреки сотоварищей, конечно же, не прошли безболезненно, у Шишкина врачи обнаружили грудную жабу.

Всю зиму он работал над елабужскими сюжетами. Как и всегда, в трудную минуту обращался памятью к родным местам.

На передвижной выставке, которая, конечно же, была интересной, если не сказать больше, Иван Иванович выставил две картины: «Кама близ Елабуги» и «Сосновый бор». Последнюю приобрел император.

В апреле 1895 года в Москве открылось экстренное общее собрание членов Товарищества передвижных художественных выставок. Решался один из главных вопросов – об отношении к Академии художеств. Из-за болезни Иван Иванович не смог быть в первопрестольной, но направил письмо в поддержку Товарищества. Осознавая неизбежность раскола, он искал примиренческой позиции, искал единения, так необходимого для победы русского искусства. Не беда его, что его не понимали.

Несмотря на одышку, приходил в мастерскую, смотрел рисунки, поговаривал о выезде летом на этюды.

– Главное для художника – общение с природой, – говорил он.

Иван Иванович начал убеждать руководство в необходимости нанимать дачу для художников-пейзажистов, но, не найдя понимания, уговорил студентов ехать вместе с ним на этюды в Меррекюле, что и было сделано.

Иван Иванович работал вместе с учениками, писал одни и те же этюды. Работой увлекся и радовался, видя успехи учеников. Успехи были настолько очевидны, что на осенней выставке выявилось – в его мастерской, по общему мнению, были лучшие работы.

В тот год Иван Иванович в последний раз посетил Елабугу. Судить о том позволяет письмо сестры Анны Ивановны к нему от 16 ноября 1895 года. Наверное, о многом, главном для себя, размышлял он, пребывая в родном доме, бродя в последний раз по любимым с детства окрестностям города.

Осенью и без того натянутые отношения с Куинджи прекратились вовсе. В один из дождливых дней профессора выбирали в музее Академии наиболее слабые вещи для отправки в провинциальные школы. На одну из работ указал А. И. Куинджи: «Вот и эту дрянь послать можно». (Знал он или нет, что она шишкинская, сказать трудно.) Иван Иванович, присутствовавший с другими в музее, был обескуражен. Смутило и то, что ни один из профессоров, находившихся рядом, не возразил Куинджи. Вернулся Иван Иванович домой вконец расстроенный, ни с кем не разговаривал долгое время, а затем сказал, как бы для себя, вслух: «Ежели не способен бороться и отстаивать даже самого себя, надо уходить».

Людям, окружающим Шишкина, было ясно, что не фраза, обороненная Куинджи, была причиной появившегося вскоре официального прошения об отставке, а несогласие с деятельностью стоящих во главе Академии чиновников. Куинджи лишь ускорил развязку.

Архип Иванович через близких людей просил извинения, но Иван Иванович на сей раз руки не протянул.

Отставка о прошении была принята 15 октября 1895 года. Ученики Ивана Ивановича перешли в мастерскую Куинджи.

«Среды» более не собирались у Шишкина в доме, он остался как бы один. Было время поразмыслить над происшедшим.

Не в это ли время пишет он эскиз картины «На окраине соснового бора близ Елабуги», которую выставит на юбилейной, четвертьвековой передвижной выставке 1897 года? Сверху на рисунке напишет: «Раздолье, простор, угодье. Рожь. Божия благодать. Русское Богатство. На окраине (Край) Соснового леса (бора) близ Елабуги».

Оставшись в одиночестве, он возвращается к главной мысли своей. Время торопит исполнить задуманное.

Да, важно веру не потерять, не отступиться от нее.

Бог свидетель: противу совести не поступил, не согрешил. Интригой жить не начал.

Знал ли Иван Иванович, как внимательны были к словам его и поступкам молодые художники, как много значили для них суждения и высказывания его?

«…Вчера был я у Ярошенко, там опять все те же либеральные разглагольствования, и только лишь Шишкин говорил по-иному, спасибо старику за правду», – писал М. В. Нестеров в одном из писем.

Важно отметить, что Шишкин горячо поддержал картину М. В. Нестерова «Монахи» («Под благовест»), по поводу которой «острили и придирались милостиво» Н. А. Ярошенко и Г. Г. Мясоедов, будто бы молодой художник играл на руку Владимиру Соловьеву – проповедовал соединение церквей, написав православного старика и молодого католика.

В дар Казанской художественной школе, открытой в этом году, Иван Иванович послал этюды: «Лес», «Обрыв», «Сосновый лес».

«Ваши этюды произвели страшную сенсацию среди учеников, и уж сколько про них разговоров и толков… – писал художнику директор школы Н. Н. Белькович. – Кроме непосредственно сильного впечатления от Ваших этюдов, самый факт такого ценного подарка отразился сильно на подъеме духа всей школы, стало быть, мы чего-нибудь да стоим, когда нам дарят такие вещи. Ученики «ура» кричали, целый день ног под собой не слышали…»

Зиму писал он картины «Дубовая роща», «Северный еловый лес», «Вечерняя заря», «Лес осинник» («После дождя»).

В свободную минуту захаживал в Академию, смотрел панораму Шильдера, над которой тот работал в одной из мастерских. Шильдер радовал его. На часок, а то и меньше заходил к А. А. Киселеву. Остальное время уходило на работу. Его нельзя было встретить на вечерах ни у И. Е. Репина, ни у Маковского, ни у других. Он работал. Работал, словно предчувствуя скорую кончину.

Авторитет его был столь велик, что в январе 1896 года передвижники, ощущая необходимость собраться, пришли к единодушному мнению, что сделать это можно только на квартире у Ивана Ивановича.

На лето Шишкины сняли дачу на станции Преображенская.

Он было принялся за работу, но дала знать о себе болезнь. Он загрустил. Загрустил, ибо понял, что многое ему теперь не под силу, как раньше, – возраст не тот. Но к юбилейной выставке не хотел прийти с пустыми руками.

Радовался, когда человек дельный и чисто русского характера Котов был выбран директором Центрального училища технического рисования барона Штиглица вместо немца Месмахера. «…Браво! И слава богу. Еще одно несносное немецкое иго сброшено. Месмахеров долой. Как это приятно, что наконец такое большое дело будет в русских руках…» – писал он в октябре 1896 года М. П. Боткину.