Текст книги "Шишкин"

Автор книги: Лев Анисов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Подарил он этюд и талантливому художнику В. Д. Поленову, который 24 февраля 1889 года, за день до открытия передвижной выставки, зашел вечером к Ивану Ивановичу. «…Очень много говорили и обо многом договорились.

…Шишкин мне даже подарил этюд, что он очень редко делает, – в такую я к нему взошел в милость», – писал В. Д. Поленов.

Говорили, вероятно, не об одной выставке, рассуждали, надо думать, и о делах академических. В то время, по свидетельству Комаровой, на «средах», происходивших в доме у И. И. Шишкина, только и говорилось, что об Академии. Многие радовались тому, что Исеев попался на взятках, и ратовали за закрытие Академии, другие выступали за ее реорганизацию. В числе последних был и Иван Иванович Шишкин. Не раз и не два вспоминал он Крамского, мысли его о необходимости создания школы.

– Армия противников увеличивается молодежью, – говаривал Иван Николаевич, – и молодежь эта враждебна даже нашим положениям в искусстве… Товарищество наше не увеличивается в силах и работниках, а Академия увеличивается и с каждым годом все больше и больше будет увеличиваться…

– Вот когда такой человек был бы нужен, – повторял Иван Иванович, – никто бы теперь не был так на месте, как Крамской. Поймите, – говорил он, обращаясь к товарищам, – академическое дело – позор для нас, русских художников, и каждый по мере сил должен стараться его исправить.

На него нападали Куинджи и Ярошенко.

– Вы связались с графом Толстым, Иван Иванович, выдумали помогать Академии, – говорили с осуждением они, – и того не понимаете, что для передвижников важнее всего, чтобы ей было как можно хуже.

Шишкин горячился и отвечал весьма сердито:

– Юноши, будущие художники, идут не к нам, а в Академию, надо подумать и о них. И пока товарищи будут держаться и работать, как они и прежде работали, никакая Академия им не страшна, так как задача их различны.

Споры были ожесточенными. Большинство шло за Куинджи и Ярошенко. Но шли больше по привычке, и это особенно вызывало раздражение у Шишкина.

Поостынув, более спокойно говорил он:

– Русские должны положить почин, у них нет еще вековых традиций. А дело новой Академии – на века Старая Академия, построенная по образцу западных, в России не могла привиться. Она, на мой взгляд, должна заключать ныне в себе управление всеми школами и художественными делами, и сделаться должна заведением, где были бы не ученики, а художники, уже заявившие себя чем-нибудь, но еще молодые и неопытные; они пользовались бы там советами людей опытных и имели бы помещение для занятий.

Ярошенко, до конца дней оставшийся непримиримым врагом Академии, говорил Шишкину:

– Толстой уйдет, что станете делать?

– А он уйдет, уйдет, – убежденно поддакивал Куинджи.

– Иван Иванович, не делайте глупостей, не связывайтесь с Академией, не сближайтесь с графом Толстым, – настаивал Ярошенко.

Шишкин стоял на своем.

– Вперед надобно смотреть, – говорил он. – Дело важное, на десятки лет, целое сословие затронет.

В конце концов лед тронулся. Куинджи, поразмыслив хорошенько, перешел на сторону Ивана Ивановича, а за ним следом и еще несколько человек разошлись с Ярошенко. В Академии художеств назначили комиссию для создания нового устава, и в нее выбрали некоторых передвижников: Поленова, Савицкого, Мясоедова, Куинджи. Ивана Ивановича не выбрали; знали, он не любит заседаний, терпеть их не может. Шишкин был благодарен за это.

В 1891 году Г. Мясоедов написал портрет И. И. Шишкина. Иван Иванович изображен в мастерской в тот момент, когда рассматривает только полученный оттиск офорта. (В скобках заметим, велико было влияние Шишкина, бесед его на Г. Г. Мясоедова, для которого потребностью, необходимостью было запечатлеть на полотне Шишкина.) Засучены рукава модной куртки, на ногах красивая обувь. Он обихожен, спокоен, уверен в себе. Но одно лишь, видимо, интересует его по-настоящему – работа.

Угадывается и внимание, которым он был окружен в семье. И как тут не вспомнить ревнивого замечания И. Е. Репина, сообщавшего в одном из писем В. Д. Поленову: «У Шишкина, как всегда, много этюдов. Очень комфортабельно у него устроила сестра жены его квартиру: прекрасная мебель, уютно и очень мило. Хорошо, когда женщина способна устроить семейный очаг; только редкость такие женщины!»

Сохранилась фотография, на которой Иван Иванович, в этой же модной одежде, запечатлен за работой на природе.

После Шмецка, близ Нарвы, где был превосходный лес, подходивший к самой даче, Шишкины отправились на острова и прожили там до середины октября 1888 года на Крестовском. Иван Иванович писал Неву, запущенный сад Лаваль, к которому ездил на лодке. В Шмецке («места хорошие, а люди дрянь… Немцы и немецкие чухни ужасно надоели») много фотографировал. Ждал Волковского, но тот так и не объявился. Приезжала жена Гине с дочерью.

Осенью предполагалось на Всемирной выставке в Париже показать картины передвижников. Но затея не выгорела. Подвели сжатые сроки.

Зима выдалась морозная и держалась долго. По-видимому, в эту зиму И. И. Шишкин написал один из лиричнейших этюдов «Золотая осень», который он выставил позже, в 1891 году, на выставке работ передвижников. Осенний лес, берег озера. Истинная музыка звучит в нем. Иван Иванович как цветовик в этой работе трудно сравним с кем-либо. Такой воды у него еще никогда не видели.

На следующее лето он отправился в Петрозаводск. Побывал на знаменитом водопаде Кивач, по пути делая зарисовки леса. Писал этюды в Мери-Хови, гостя, по-видимому, у Бориса Николаевича Ридингера – владельца мызы, будущего супруга дочери Лидии.

Съездил он и в Финляндию, где сделал несколько набросков горящего леса.

Возвратившись в Петербург, приступил к работе над картинами «Зима в лесу» и «Зима».

В апреле обратился с просьбой к управляющему морозовскими мануфактурами Е. М. Хруслову помочь заполучить от владельцев мануфактуры нечто вроде «открытого листа», ибо с целой компанией собирался выехать на этюды в Тверскую губернию. Сведений же о местности, кроме Ниловой пустыни, не имели никаких.

Картины, несмотря на высокие цены, им назначенные, находили покупателей. Журнал «Нива», приобретя в собственность две картины Шишкина – «Сосновый лес» и «Запущенный парк», – воспроизвел их на своих страницах, дав и портрет его. О впечатлении, полученном от воспроизведенных работ, известил в том же апреле месяце долго молчавший друг детства, двоюродный брат М. Н. Подъячев. «Затем с особенною отрадою вгляделся в портрет твой в № 52 «Нивы», – писал он. – К сожалению, портрет этот произвел на меня не отрадное впечатление: выражение болезненности, тяжелого духовного состояния, желчи (если только не исказила литография натуры), выражающаяся в лице и даже всклокоченной большой бороде… Таким и я себя нередко вижу в зеркале в тяжелом тревожном состоянии…»

Е. М. Хруслов выполнил просьбу И. И. Шишкина. Был получен следующий документ: «Приказчикам зашлюзных рощей Крупскому, Щербакову и другим. Правление поручает Вам принять сего Ивана Ивановича г. Шишкина и его товарищей, показать им лес и озера во владениях Товарищества, предоставив им помещение в лесных конторах и все возможные удобства. Директор Я. Гартунг».

В мае вместе с Е. П. Вишняковым отправились к истокам Волги, в Тверскую губернию. Но сделано было немного. Сам Иван Иванович через год напишет следующее: «Малочисленность этюдов с верховьев Волги была обусловлена как не совсем благоприятной погодой во время поездки (стояли холода), так, в особенности, чрезвычайно дурными дорогами для проезда к верховьям. Приходилось с большим трудом двигаться по топям, болотам и грязям при почти полном безлюдье этой стороны».

Закончилась поездка деревней Коковкпно.

Связана с именем Шишкина в Тверском крае и еще одна деревня – Волговерховье. Здесь он сделал несколько этюдов. Известно из рассказов людей местных, старожилов, что Шишкин в благодарность гостеприимным хозяевам, коковинским крестьянам, подарил картину, изображающую ручей Волгу. Местонахождение этой картины неизвестно.

Тронул его красотой своей Селигер. Особо привлекли его острова Столобный и Городомля, на которых он работал.

Городомля – второй по величине остров на Селигере. Вековые сосны на нем. А в глубине леса – внутреннее озеро.

Когда-то остров принадлежал боярину Борису Федоровичу Лыкову. В 1629 году тот подарил его мужскому монастырю Нилова пустынь. На острове был основан Гефсиманский скит, в котором селились престарелые монахи-схимники^[16].

Деревянная ярусная церковь да несколько деревянных домов в одно-два окошка – вот и все жилье на острове. По ночам, в глухом лесу, ухал филин, кричала у озера выпь…

«Роща, принадлежащая Ниловой пустыни», «Старая сосна в Ниловой пустыни», «Часовенка над ключом, дающим начало Волге», «Первый мостик через Волгу», «Лесная глушь в начальном течении Волги», «Лес Ниловой пустыни» – эти работы Иван Иванович представит на персональной выставке, которая откроется в Академии художеств в 1891 году.

Из Тверской губернии Иван Иванович отправился в Финляндию, на этюды, ненадолго задержавшись в Петербурге. В Финляндии, по свидетельству Комаровой Иван Иванович принялся за изучение солнечных пятен на соснах и песке, нарисовал несколько бесподобных рисунков больших сосен.

Работа была прервана свадьбой дочери. Лидия обвенчалась в 'Териоках с Борисом Николаевичем Ридингером и уехала в его имение Мери-Хови.

Грустно и одиноко было Ивану Ивановичу. Не сразу и нелегко согласился он с мыслью, что первенец его – Лидия, с которой, чего греха таить, иногда бывал суховат, отныне будет жить не с ним, а в чужой семье.

«Слава богу, что довольна и счастлива, – тяжело вздохнув, напишет он ей 18 июня 1890 года из Петербурга. – Дай вам бог и впредь согласия и любви… Примите от меня благословение на все доброе, честное и хорошее. Остаюсь любящий вас сердечно. А ты, милая Люля, не думай, что я к тебе был суров и сух, и не пеняй за прошлое. Остаюсь любящий отец твой…»

«Вот и остался почти что один, – думал он, поглядывая на десятилетнюю Ксению. – Старый-престарый трухлявый пенек… И начинается у одних новая жизнь, а у других… у других закат на горизонте. Закон жизни…»

Дела Академии художеств увлекли его. Мысль об учениках не оставляла его. Он подумывал о программе обучения.

Талантливому Фомину, который спрашивал у него, как надо учиться, говорил:

– Учиться надо сначала у природы. И только потом, когда научился видеть, понимать натуру, уже для приобретения изящества, для усвоения высшей красоты, созданной человеком, нужно изучать вечные образцы человеческого творчества.

Они частенько беседовали с ним о пейзаже, назначении его. «О пейзаже Шишкин говорил, что это самый молодой род живописи, так как всего только каких-нибудь сто лет прошло с тех пор, как люди начали понимать и изучать жизнь природы, а прежде самые великие мастера становились в тупик перед деревом, что человек среди природы так мелок, так ничтожен, что отдавать ему преимущества нельзя».

– Разве в лесу не чувствуешь себя таким слабым, уничтоженным, разве не сознаешь, что составляешь только какую-то ничтожную частицу этой невозмутимой и вечно прекрасной природы? – спрашивал он Фомина. – Природа вечна, и вечен лишь дух человека. Нынешнее поколение не умеет еще понимать таинства природы, но в будущем, помяните мое слово, в будущем придет художник, который сделает чудеса, и он будет русский, потому что Россия страна пейзажей.

Так, со слов И. И. Шишкина, записала разговор Комарова.

В один из дней познакомился через И. Е. Репина с Н. С. Лесковым. Начал бывать у него. Любил этого писателя. Познакомившись, почувствовал близкого человека.

– Люблю ваши задумчивые леса, – сказал при первой встрече Лесков.

– А я ваш давнишний читатель и поклонник, – ответил Иван Иванович.

Заговорили о Валааме, петербургских знакомых, литературе.

– От того, чем заняты умы в обществе, нельзя не страдать, – говорил Лесков, – но всего хуже понижение идеалов в литературе. Рассолилася она совсем. Многие пишут гладко ныне, да это ничего не стоит. Я вот, признаюсь вам, жду чего-нибудь идейного разве что от Фофанова. Старики уходят, а молодежь… молодежь… Чехов вот талантлив очень, да не знаю, коего он духа. Самом-нящее в нем есть нечто и сомнительное. Впрочем, возможно, и ошибаюсь.

– Репин вот говорит об «оподлении» общества. Сказывает, и в коей-то степени верно, произошло это по той причине, что вытравлены лучшие, даровитейшие силы. Убеждает, настает царство посредственности. А ведь происходит такое, на мой взгляд, по одной причине, – отходит человек от церкви и забывает идею, идеалы нации.

– Верно, верно, Иван Иванович. Тогда не радеет человек за душу нации, когда свою душу без пригляда оставляет. Вот оттого и забывают люди пишущие о назначении своем. Где она, скажите, нынешняя критика? Кто из них до сих пор понял вред нигилизма, игравшего в руку злодеям, имевшим расчеты пугать царя Александра Второго и мешать добрым и умным людям его времени? Не для России ли русский человек жить должен?

С Н. С. Лесковым не раз и не два будут говорить они о литераторах и художниках, задачах их.

В июне 1894 года, узнав о смерти Н. Н. Ге, интересуясь, где и при каких условиях умер он и где и как схоронили его тело, Н. С. Лесков направит письмо Т. Л. Толстой, в коем будут такие строки: «А за час до известия у меня сидел Шишкин, и мы говорили о Ге. Здесь много художников, и все вспоминают о нем с большими симпатиями, и всем хочется знать: где и как он совершил свой выход из тела».

Мысль о «выходе своем из тела» подстегивала Шишкина, торопила сделать главное. А главное заключалось во внимании к ближнему, помощи ему.

Нельзя не упомянуть здесь и еще об одном знакомстве И. И. Шишкина.

Фамилия Д. Н. Кайгородова ныне мало что говорит читателю. А ведь его книгами «Беседы о лесе», «Краснолесье», «Из зеленого царства», «Из царства пернатых» зачитывалось не одно поколение людей.

«Я страстно полюбил лес с тех пор, как узнал его поближе, и чем больше узнаю его, тем больше люблю», – писал Д. Н. Кайгородов.

Мальчишкой, получив в тринадцать лет в подарок от отца ружье, он по целым дням пропадал в лесу, на берегах речушки Полоты. Но возвращался с охоты чаще всего с пустыми руками. Более всего заинтересовала его жизнь леса и степи. Охотником он так и не стал.

По настоянию отца окончил кадетский корпус. Начал служить в конной артиллерии. И тогда попала ему в руки книга А. Брема «Жизнь животных» и «Естественно-исторический атлас» Шуберта. Мысль о том, что подобных книг нет у русских натуралистов, не давала ему покоя.

Через много лет в своей книге «Беседы о лесе» Дмитрий Никифорович напишет: «…цель этих «Бесед»: распространение знаний о лесе и, при посредстве этих знаний, приобретение друзей и хранителей для нашего родного русского леса. Не сомневаюсь – многие могли бы написать лучше меня, я ждал – не написали. И вот я решился сам написать и написал как умел…»

Появятся книги «Собиратель грибов», «О наших перелетных птицах»…

Но все это будет потом. Проходя службу в Польше, молодой поручик много и увлеченно наблюдает за природой, и приходит мысль, что военная служба – ошибка. На его счастье, его переводят из конно-артиллерийского полка в Санкт-Петербург, на Охтинский пороховой завод, на должность технического офицера-пороходела. С сентября по апрель предприятие не работало, и у Кайгородова появилась возможность серьезно заняться изучением жизни пернатых.

Он поступил вольнослушателем в Земледельческий институт, а через четыре года окончил его и получил диплом. Вышел в отставку и начал новую жизнь – лесничим. Два года провел в Австрии, Германии, Франции, Швеции, где изучал технологию лесного дела.

Вернувшись в Россию, начал работать в Земледельческом институте, возглавив кафедру лесной технологии и лесного инженерного искусства.

Он публикует множество работ, и некоторые из них привлекли внимание Шишкина. Образный язык и, главное, глубокая любовь к лесу. И какая!

«Черным лесом, или чернолесьем, называет русский народ лес, состоящий из лиственных деревьев, т. е. таких, у которых лист состоит из пластинки с черешком и которые на зиму теряют свой лист – из зеленых становятся черными. Береза, дуб, липа, ясень, клен, вяз, ольха, осина, тополи, разные ивы и многие другие деревья и кустарники, растущие в наших лесах, принадлежат именно к таким лиственным древесным породам и составляют наше чернолесье.

Хорошо это чернолесье! Такое оно уютное, приветливое в сравнении с угрюмым, хотя и более величественным красным или хвойным лесом. Какое славное в нем сочетание различных теней и оттенков зеленого цвета листвы, начиная со светлой серовато-зеленой и вечно тревожной осины и до темно-зеленого, величавого дедушки-дуба…

Но зато сколько радости доставляет нам весеннее возрождение лиственного леса!

Кому не дорого то время, когда

Еще прозрачные леса

Как будто пухом зеленеют.

У кого в это время года не бьется радостно сердце и не становится на душе веселее, как бы праздничнее?!

Вот зазеленели «будто пухом» березы, зажелтели своими маленькими цветочными букетиками клены, забелели кистями белых цветов черемухи и рябины; точно лиловатым дымком подернулись раскидистые ильмы и вязы, усыпанные кучечками крошечных цветочков, а между тем на них не видно еще ни одного листика; зарумянилась своими молоденькими листочками беспокойная осина; точно золотой пылью осыпаны, стоят цветущие вербы, ракиты и ивы».

Немудрено, что они сошлись быстро, и скоро Иван Иванович дополнил одну из книг Д Н. Кайгородова своими рисунками. «Беседы о русском лесе» переиздавались восемь раз.

– Ах, Иван Иванович, глядя на ваши картины, так живо вспоминаешь детство, – говорил Дмитрий Никифорович. – Я мальчонкой так любил бродить по таким вот заброшенным тропинкам. И эти цветы. Сколько, бывало, ромашек нарвешь, васильков. Идешь во ржи, а она, матушка, выше головы твоей, а вокруг васильки да птицы над головой. И хочется лечь наземь и вдыхать свежие запахи лазоревых цветов. Знаете ли, Иван Иванович, есть у меня мечта наладить выпуск доступного журнала, в котором можно было бы сообщать о весенних и осенних признаках в окрестностях Петербурга.

– Верная, верная мысль, Дмитрий Никифорович. Чем могу, пособлю обязательно.

Журнал станет издаваться в 1888 году. Не одно десятилетие «Дневники» станут любимым чтением детей и взрослых. Ученый-лесовод М. Е. Ткаченко так выскажется о «Дневниках Петербургской весенней и осенней погоды»: «…от них веяло такой любовью к природе и такой свежестью поэтическою чувства, что и взрослые, и дети душных городов отдыхали на них, как бы соприкасаясь с целительными силами матери-земли».

Архип Иванович Куинджи, небольшого роста, но крупный, плотный, плечистый, с головой Зевса олимпийского вел жизнь свободную, созерцательную. Посещал выставки, академические собрания, мастерские знакомых, но сам не выставлялся. Не выставлялся с 1882 года, вскоре после того, как нашумела в Петербурге его картина «Лунная ночь на Днепре».

– Почему вы бросили выставляться? – спрашивали у него.

Архип Иванович отвечал:

– Ну, так эт-та вот так (он слегка заикался): художнику надо выступать на выставках, пока у него, как у певца, голос есть. А как только голос спадет – надо уходить, не показываться, чтоб не осмеяли. Вот я стал Архипом Ивановичем, всем известным, ну, эт-то хорошо, а потом увидел, что больше так не сумею сделать, что голос стал как будто спадать. Ну, вот и скажут: был Куинджи и не стало Куинджи! Так вот я же не хочу так, а чтобы навсегда остался один Куинджи.

Изредка ходил он в театр, любил особенно оперу, но чаще предпочитал попросту посидеть с друзьями.

Лет в сорок он пришел к мысли, что, нажив огромное состояние, многое можно будет изменить в этой жизни. Он считал, бороться со всяким злом можно только деньгами. Надо только распределять их разумно.

Целеустремленный и настойчивый, он упорно шел к своей цели. Купил и привел в порядок три огромных пятиэтажных дома. Покупал, перепродавал и зарабатывал на картинах. Не стеснялся не слишком благовидных финансовых операций, для него цель оправдывала средства.

А хотел он одного – помогать студентам Академии художеств, тем, кто особенно нуждался в помощи. И добился своего. На его деньги уезжали они за границу, больные отправлялись на курорты, на лечение, многие получали помощь от него, когда, казалось, ждать ее не от кого было.

Он чуть ли не в три раза дороже продал свой дом, чем купил – за четыреста тысяч, но вскоре сто тысяч отдал в Академию на премии художникам за картины.

На себя тратил мало. Даже прислуги не имел. Единственная роскошь, которую он позволил себе, был маленький сад на крыше дома. «Семирамидины сады», любил говорить Иван Иванович Шишкин, бывая в гостях у Архипа Ивановича. Они подружились в конце восьмидесятых годов. Куинджи бывал у Ивана Ивановича чуть ли не каждый день. Говорили об искусстве, о борьбе добра и зла в обществе, обсуждали работы Ивана Ивановича, даже мелом чертили перспективу задуманной или ‘начатой картины, выискивая верное решение. Иван Иванович долгое время находился под обаянием Архипа Ивановича и называл его чародеем. Как человек наблюдательный, он подметит, что честолюбие было главной и, может быть, единственной слабостью Куинджи, но до поры до времени не придаст тому большого значения.

Много было верного и близкого в его суждениях, высказываниях. Любопытно было и послушать этого «хитрого грека».

– Меня давно уже, – говорил Архип Иванович, – занимает вопрос о причине влияния пейзажа на зрителя именно теперь, в наше время. В древности ведь пейзаж был не особо почитаем. Даже в XVI веке, помните, Иван Иванович, пейзаж если и был, то служил рамкой: тогда вдохновлялись человеком, тогда поклонялись уму человеческому. В старину пейзажу не было места. Теперь другое. Теперь разуверились в самобытной силе человеческого разума и в том, что верный путь к истине можно найти, только углубясь в самих себя, становясь метафизиком, поняли, что, изучая природу, поймут лучше и себя. И век наш когда-нибудь будут характеризовать появлением естествознания и пейзажа в искусстве. Оба черпают из природы. Бесконечное, высшее, разумнейшее, божественное и вдохновляющее нашлось вне человека, в понимании, изучении и изображении природы.

– Вот-вот, – соглашался Иван Иванович.

– И думается мне, как естествознанию принадлежит в близком будущем высшее развитие, так и пейзажной живописи между другими родами искусств. Человек не потерян как объект изучений и художества, но он является теперь не как владыка, а как единица в числе.

Кроме любви к искусству, была у обоих и еще одна страсть – к птицам, объединяющая их. В доме у Ивана Ивановича была даже птичья комната: канарейки, скворцы, синицы оглашали ее своим пением. У Архипа же Ивановича чуть ли не со всего Васильевского острова слетались воробьи и вороны в его сад, когда он в полдень выходил на крышу с зерном и кормил их. Он подбирал на улицах больных птиц, лечил их. Рассказывали, птице, заболевшей дифтеритом, он вставлял перышко в горло и тем спас ее от гибели. Живой, разгоряченный беседой, он вдруг внезапно грустнел, а на вопрос, что случилось, вздыхая, жаловался на жену:

– Вот моя старуха говорит: с гобой, Архип Иванович, вот что будет – приедет за тобой карета, скажут, там вот на дороге ворона замерзает, спасай. И повезут тебя, только не к вороне, а в дом умалишенных.

И слушатель не мог удержаться от смеха.

По заказу петербургского издателя П. П. Кончаловского, одного из пайщиков известного книгоиздательства И. Н. Кушнерева, Иван Иванович исполнил два рисунка к произведениям М. Ю. Лермонтова, собрание сочинений которого готовилось к выпуску в свет и приурочивалось к 50-летию со дня гибели поэта. В подготовке богато иллюстрированного издания приняли участие Врубель, Серов, Васнецов, Поленов… Иван Иванович выбрал для иллюстрации два стихотворения: «Сосна» и «Родина». Работа над рисунками навела на мысль написать и картину маслом «На севере диком…». Когда ее увидит В. К. Бялыницкий-Бируля, он, человек требовательный, скажет: «Помните М. Ю. Лермонтова «На севере диком…» – лунная ночь, сосна как ризой одета. Я убежден, что если бы Лермонтов увидел картину Шишкина, он был бы счастлив».

В зиму 1890/91 года Иван Иванович несколько раз выезжал в Мери-Хови. Ему важно было наблюдать зиму и снег. Зимние сюжеты заинтересовали его. На мызе у дочери им написаны были «Морозный день», «На севере диком», «К вечеру».

Именно в то время П. Ф. Исеев, как уже говорилось, был снят с должности конференц-секретаря по обвинению в расхищении значительных государственных сумм, отдан под суд и сослан в Сибирь. В. И. Якоби, который был близок с ним и пользовался его покровительством и поддержкой, а потому и сам имел влияние в Совете Академии, пострадал также.

В. Д. Поленов писал жене: «Эти дни в русском артистическом мире – огромная сенсация по поводу выгонки из Ак. худ. Исеева и Якоби. А я нахожу, что таких исеевых у нас так много, что всегда найдутся новые, тем более, что дело не в них, а в тех, кто во главе стоит…» Мнение В. Д. Поленова совпадало с точкой зрения П. П. Чистякова, который считал, пока «чиновник действует, Ак. художеств вне зависимости от лиц, занимающих административные посты, будет приходить в упадок».

В Академии художеств под председательством президента великого князя Владимира комиссия (в числе ее были и некоторые из передвижников) работала над новым уставом. В. В. Стасов, предчувствуя, что реорганизация неминуема и многие художники перейдут преподавать в Академию, бранился, рвал и метал против В. Д. Поленова и других за то, что они «опозорили» имя передвижника, приняв участие в реформе Академии. По обыкновению, говорил в горячности «кучу вздора», по выражению одного из современников.

В комиссии же пришли к общей мысли, что Академия есть собрание из всех выдающихся деятелей по искусству в России, она будет заведовать всем делом поддержки и развития искусства в России. Предполагалось, первый состав будет назначен государем. Решено было, что под ближайшим наблюдением Академии станет находиться Высшая школа изящных искусств. Состоять она будет из натурного класса и мастерских. Назывались предположительно и фамилии возможных преподавателей: Репина, Чистякова, Васнецова, Шишкина. Куинджи…

Весну и лето Иван Иванович работал в Ораниенбауме. Возвратившись с семьей осенью в Петербург, он задумывается о ретроспективной выставке своих этюдов и рисунков, написанных за 40 лет. Важно было собрать по годам, в строгом порядке, все рисунки, офорты, литографии и цинкографии… Да, именно так. от первого ученического рисунка до картины «В лесу гр. Мордвиновой…», написанной этим летом, на которой в изображенном старике внимательный зритель узнал бы самого Ивана Ивановича.

Ретроспективную выставку, связанную с двадцатилетием художественной деятельности, решил устроить и И. Е. Репин. Вместе начали вести переговоры с Академией художеств о выделении помещения для выставки. Была и еще одна цель, которую преследовали художники: устраивая выставку в стенах Академии, они начинали глубокий разговор с ее учениками о важности реализма в искусстве.

Разрешение на выставку было получено, и Шишкин занялся приготовлением к ней. Нужно было привести триста этюдов и почти столько же рисунков в порядок. Работы пропасть.

«В голове у меня сумбур от затеянной мною выставки своих этюдов, столько хлопот и разных страхов. Пускаюсь в большое мирское плавание… А как на меня накинулись за (Мою выставку Ярошенко, Брюллов, Лемох, – но я огрызаюсь сильно. Да, еще забыл одного – Куинджи, этот миллионер о «честности высокой говорит», – писал Иван Иванович 15 ноября 1891 года А. А. Киселеву.

Н. А. Ярошенко, узнав от Ивана Ивановича Шишкина о готовящейся выставке, вспылил.

– Идти в Академию значит пачкать свою репутацию, – сказал он. Его поддержал Куинджи.

– Да поймите вы, – доказывал, сердясь, Иван Иванович, – я имею дело только с залой Академии, Товарищество наше всю жизнь боролось не со стенами, а с людьми, которые там были.

С Н. А. Ярошенко поссорились всерьез. Остальные глухо и недовольно ворчали, поговаривали, что он сам себя хоронит, даже называли выставку «посмертной».

На заявление одного из старых товарищей он так обиделся, что готов был порвать с Товариществом. На «средах», когда передвижники собирались у него в доме, он уходил в другую комнату и в общем разговоре не участвовал, ибо боялся сорваться и наговорить дерзостей. Сам он знал, что не заигрывает с Академией. В одну из «сред», разгоряченный общим возмущением (один лишь Куинджи начал потихоньку заступаться за него), Иван Иванович пошел в наступление.

– Занять на время залу Академии не значит войти в ее состав, признать какое-нибудь ее начальство, – говорил он. – Вы хоть это способны понять?

Все чувствовали искренность слов Ивана Ивановича и начали говорить, что ничего не имеют против него, что все были недоразумения.

Худой мир лучше доброй ссоры, решили все, и мир был заключен.

26 ноября 1891 года выставка открылась в залах Академии художеств и имела небывалый успех. Всех поражало, что все это сделано одним человеком: 300 этюдов и более 200 рисунков. И это лишь черновая работа!

Иван Иванович, довольный, говорил:

– Вы, нынешние, ну-тка!

Он уже не сердился на товарищей, может быть, памятуя слова В. Д. Поленова: надо брать у людей, что в них есть хорошее, а не портить себе существование их дурными сторонами.

В каталоге выставки приводятся слова Шишкина: «В деле искусства – будь то живопись, архитектура или другая отрасль – великое значение имеет практика. Она одна только дает возможность художнику разобраться в той массе сырого материала, которую доставляет природа. Поэтому изучение природы необходимо для всякого художника, а для пейзажиста в особенности.

Любя русскую природу и работая над изучением ее около 40 лет, у меня накопился значительный запас этюдов, рисунков и проч, материала, необходимого для сознательного воспроизведения этой природы. Материал этот я представляю в настоящее время на суд публики, предполагая при этом, что подобные выставки работ художника за все прожитое время дают довольно определенное понятие о приемах, с которыми художник относится к изображаемой им природе».

Выставка имела успех. «Шишкин и Репин дали «возможность зрителю получить законченное представление о формировании их творческих индивидуальностей, о процессе работы над картиной, об их художественном методе…» – писал один из рецензентов.

Множество работ было закуплено с выставки Академией.

Внимательный наблюдатель, анализируя события, не мог не прийти к мысли, что в среде передвижников происходят важные изменения. И. Е. Репин, устраивая ретроспективную выставку, на очередной передвижной выставке не участвовал. Он вышел из Товарищества. Шишкин, выставляя свои работы в залах Академии совместно с репинскими, как бы поддерживал его, негласно вставая на его сторону.