Текст книги "Время дождей"

Автор книги: Леонид Словин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Проверка личности Кремера не заняла много времени. Молоденький участковый инспектор сам установил его алиби:

– Я видел, как вы приехали, как вы молоковоза искали. Мне бы махнуть сюда вместе с вами! – Возвращая документы, он не удержался. – Летом тут туристов! Но больше ленинградцы… Вы остаетесь?

– И так задержался…

– Сейчас трактор пойдет, – инспектор был приветлив, белозуб, с открытым взглядом. Он с удовольствием оглядел Кремера, желая помочь. – Выберетесь к поселку.

– Там телефон есть?

– Найдется. Позвонить надо?

Долго разговаривать им не пришлось.

– Трактор уходит! – крикнул кто-то.

Из прицепленных к трактору саней Кремер в последний раз оглядел Торженгский погост.

Безупречным вкусом был наделен тот, кто строил строгий деревянный храм, выбирал пропорции колокольни, крыльца и уверенно вывел их над горизонталями берегов. В не меньшей мере сопутствовало чувство прекрасного его земляку – талантливому иконописцу, что писал Благородство и Совесть, вглядываясь в здешних мужиков, и чьей редкостной иконы «Святого Власия» – теперь Кремер был уверен в этом – больше не было в Торженге.

Искать ее следовало далеко отсюда, совсем в другом месте.

4

Гонта прибыл в Каргополь в субботу утром. Моложавый майор с красным ромбиком Высшей школы МВД мельком взглянул в его служебное удостоверение.

– Раздевайтесь, садитесь.

Гонта снял куртку, придвинул стул, но так и не сел.

– К Смердову поедем завтра с утра, – майор закурил, – председатель райпотребсоюза грозился дать трактор…

– Бездорожье?

– Полное, раньше там глухомань была. В детстве, помню, когда из Торженги кто-нибудь приезжал, вся деревня собиралась. «Иди, говорят, торжак приехал!»– Затягиваясь, майор следил, чтобы пепел не попал на ковровую дорожку, тщательно протертое настольное стекло. В кабинете чувствовались неторопливая основательность, прочный армейский уют. – Сейчас там почти никого нет.

– Давно?

– Порядочно. К удобствам народ тянется, чтобы детский сад, асфальт… – он говорил как о давно известном. – Значит, слыхали в Москве про Фадея Митрофановича?

– Есть перечень икон, представляющих художественную ценность. В нем указаны владельцы…

– Но на фото, которое нам прислали, не Смердов, – майор вынул из стола репродукцию. На Гонту глянуло знакомое торжественное лицо старика на завалинке. – Хотя лоб как у настоящего торжака. Не указано, правда, как нашли фотографию. Преступник потерял?

– Подбросил. – Гонта подошел к печке, тонкий запах тепла поднимался кверху.

Майор не переспросил.

– А письмо про Торженгу? С одной стороны: преступник неизвестен… В то же время – деревня, фотография!

– Письмо нам тоже подбросили.

– Простите… – майор недоуменно развел руки. – Но если сам преступник подбросил… Как же вы надеетесь обнаружить его в Торженге?

В тусклых огнях падал снег, белый, как купола каргопольских соборов. Над колокольней шестнадцатого века с криком кружили галки.

Гонта прошел центральной улицей, заканчивающейся вмерзшим в лед дебаркадером.

Вопросы начальника каргопольского райотдела были как раз теми, на которые ни Гонта, ни Ненюков не могли ответить.

«О чем предупреждал неизвестный преступник, подбросив письмо с упоминанием о Торженге? Блокнот с телефонами, фотографию старика на завалинке? На что он рассчитывал, оставляя в квартире онколога странные свои улики?»

На оперативном совещании у генерала Холодилина один из инспекторов спросил:

– Представьте, что преступник нашел в одном из дворов, рядом с мусоросборником, пачку старых бумаг, фотографий и теперь подкидывает по одной на местах происшествий… Что дальше? В лучшем случае мы отыщем этот мусоросборник…

Отвечал Ненюков:

– Если преступник нашел фотографию старика, письмо следовательно, он нашел и блокнот с телефонами. Кто бы вписал номера телефонов вперемежку с семизначными числами, без указаний абонентов да еще в количестве четырехсот!

Была и другая загадка. Среди икон профессора первой – наиболее самобытной и уникальной – считалась «Апостол Петр», на обратной стороне ее бежали две сохранившиеся строчки: «В лето 6922 а писана бысть икона си рукою раба божия Антипа Тордоксы».

Однако именно от «Апостола» преступник отказался, подсунув под икону пакет с уликами. Глупость? Дилетантство? А может ему помешали? Вторую подписную икону Тордоксы – «Сказание о Георгии и змие» – преступник, однако, взял.

Расстилавшееся впереди поле оказалось легендарным Лаче, переметенным поземкой, с черными точками застывших над озером рыбаков.

Гонта повернул назад. Из городской бани выходили женщины. Раскрасневшиеся, с белыми косынками под платками, они вели закутанных до самых глаз детей. Мужчины ждали их на тротуарах.

«Есть ли вообще логика во всех этих действиях?» – думал Гонта, разыскивая гостиницу среди двухэтажных деревянных домов.

На рассвете его разбудил стук в дверь:

– Товарищ Гонта! Здесь товарищ Гонта из Москвы? К телефону!

Звонил начальник райотдела, в голосе звучала растерянность.

– Обстоятельства пока неизвестны… В общем, убийство в Торженге. Группу по охране места происшествия уже отправили. Сейчас уходит трактор со следователем, кинологом…

– Подробности известны?

– Найден труп Смердова…

– Смердова?

– Подозреваемые на месте, все здешние. Сейчас за вами заедут… Я приеду со следователем прокуратуры.

– Срочно сообщите в Москву.

Майор вздохнул:

– Чепе!… В Архангельске уже знают.

– Собачку, – приказал следователь.

Огромную служебно-розыскную собаку, прибывшую вместе с ними в санях, подвели к брошенной под куст телогрейке, молоденький сержант-кинолог пригнул ее к земле.

– След, Гримм!

Пес, как слепой, заводил мордой.

– След!

Внезапно, будто уступив настойчивым просьбам, Гримм нагнул морду, на секунду замер. Люди у изб напряженно застыли. Вдруг, словно выдернув из снега что-то невидимое для всех, Гримм бросился к озеру. Кинолог еле поспевал, скользя на коротких местных лыжах как на водных, несколько человек бросились вдогонку.

Бежать пришлось недалеко. У избы ветеринара пес сбавил бег и беспомощно закрутился на месте, будто то, что он до этого видел, стало для него таким же невидимым, как для остальных.

– След, Гримм! – неуверенно попросил кинолог.

Пес вернулся к крыльцу, несколько раз когтисто провел лапой.

– Во времянку никого не пускать, – приказал следователь.

Осмотрев место преступления, он вместе с Гонтой направился к избе Смердова, чтобы оттуда снова вернуться к церкви. Их сопровождал участковый инспектор, организовавший охрану следов до прибытия оперативной группы.

В избе Смердова оказалось немало улик – окурки, забытая кем-то шариковая ручка, чистая тетрадь.

Трое сидели за столом в злополучный день перед бураном. Следователь и участковый инспектор без труда определили место, которое занимал хозяин, – рядом с чашкой Смердова лежали щипцы, кусковой сахар. Гости пили чай сладкий. Курил один, сидевший по левую руку старика, – сигареты «Визант» с фильтром. Другой разливал спирт, а когда бутылка опустела, поставил под стол, у ноги.

– Пальцы! – обрадовался следователь, осветив бутылку косым лучом фонаря. – В верхней трети – указательный, средний и безымянный…

Осмотр избы продолжался до позднего вечера, однако «Святого Власия» обнаружить не удалось.

Во времянке пенсионера Игната Васильевича тоже ничего не нашли, кроме лыж, засунутых за печь, да зеркальца, принадлежащего убитому.

Труп Смердова накрыли брезентом, к нему разрешили подходить, затем перенесли в избу. На вытоптанной площадке перед церковью теперь всюду валялись ватные тампоны, пористые куски гипса. Вместе со следователем Гонта осмотрел церковный двор и показал на нитку с узелками. В присутствии понятых следователь обмерил и спрятал нитку в конверт, потом поднялся на крыльцо церкви, включил диктофон и, глядя в записи, стал наговаривать протокол осмотра. Молоденький инспектор светил ему фонарем, Гонта стоял у крыльца. Иногда следователь выключал диктофон и перебрасывался с инспектором короткими, понятными им одним замечаниями.

– Пенсионер не отрицает, что спрятал лыжи.

– Бесполезно.

– Со Смердовым жили как кошка с собакой. Будем разбираться.

«Заодно разберитесь и со Степаном, – мог посоветовать им Гонта, – чтобы пьяный не лазил по сараям».

«Вы считаете, разгром у Смердова учинил молоковоз?» Следователь обязательно бы остановил вращающиеся кассеты диктофона. «Конечно, Степана нельзя сбрасывать со счетов…» – «На ларе его окурок, и ссадины он получил здесь». – «Он вспыльчив, горяч! – вспомнил бы молоденький инспектор. – Но что понадобилось молоковозу у Смердова? Зачем ему рыться в чуланах?» Тогда кто-то из них – следователь или инспектор – вспомнил бы о спирте…

Короткий несвязный диалог промелькнул в мыслях, пока следователь диктовал протокол.

Молоковоз, знавший о трех бутылках спирта, мог в среду погнать из Ухзанги сюда, в Торженгу, чтобы опохмелиться. При такой простой версии прояснялось поведение Рябинина. Пенсионер не мог не слышать поднятого Степаном шума. Потом он обнаружил труп…

– Пенсионер ходил в Ухзангу, попросил завмага вызвать милицию, – с середины не очень внятно начал Гонта, редактируя и без того короткие фразы. – А чтобы убийца не скрылся, убийцей он считал молоковоза, спрятал лыжи. На самом же деле недопитый спирт унесли гости Смердова. Вместе с иконой… «Святой Власий» – ключ к раскрытию преступления.

Следователь выключил диктофон и долго не включал – думал.

Другие вопросы Гонта считал сложнее: кого и откуда ждал Смердов, для кого приготовил спирт, переоделся в чистое, даже побрился. Что успел написать перед смертью шариковой ручкой? Наконец, что искали у него после убийства, и, видимо, сразу нашли и не полезли в другие карманы.

Между покосившимися воротами храма и церковью простирался узкий снежный коридор. Дальше были кусты – буйно поднявшиеся, они давно поглотили площадку, вытоптанную лет двести назад, когда строили, а затем освящали поднявшийся над озером шатер.

– Не орешник? – Гонта показал на кусты.

– Орешника здесь нет, – сказал участковый инспектор. Гонта правильно угадал в нем любителя природы, может, охотника.

– Логично, ничего не скажешь, – следователь присел на крыльцо, его лицо оказалось на одном уровне с лицом стоявшего у крыльца Гонты, – начальник райотдела рассказал о вашей версии…

«Те же недоуменные вопросы…» – догадался Гонта.

– Непонятно, зачем преступнику намекать на существование Торженги? Тем более, если здесь предполагалось преступление, почему не отослать нас на Ямал, что ли? Или в Горно-Бадахшанскую автономную область? Главное, подальше отсюда… Вам не приходило в голову…

– Мусоросборник?

– Преступнику подвернулось письмо из Торженги. Чье-то письмо! Он подбросил…

Несмотря на мороз, у костра против церкви стояло много людей, проживших в Торженге не один десяток лет. Гонта вынул репродукцию старика на завалинке и передал следователю.

– Старики! – Следователь выпрямился. – Посмотрите на фотографию… Кто узнает? Внимательно посмотрите!

Следователь передал фотоснимок и снова вернулся к тревожившей его теме.

– Обнаружили вы на месте происшествия хоть одно доказательство в пользу своей версии? Хоть одну улику?

«Нитка с узелками, – подумал Гонта, – преступники обмеряли икону…»

Толпа у крыльца вдруг зашевелилась. Пожилая, едва ли не старше всех, женщина отставила от глаз фотографию, попросила огня. Молоденький инспектор ближе поднес фонарь, женщина вгляделась:

– От Марьи Сенниковой родство, – сказала она, возвращая снимок. – Вся еённая природа… – Женщина зевнула, зябко перекрестила рот.

Кто-то еще потянулся к фотографии:

– Верно! Иван это Сенников.

– Сына, сказывают, его видели – Костентина!

Молоденький инспектор, наблюдавший за опознанием, вынул блокнот, пошел от костра на голос.

– Предположим, вы правы, – выждав, снова заговорил следователь, – предположим, Фадея Митрофановича убили из-за редкой древней иконы… Но зачем убийцам обыскивать его карманы? Что взять у торжака? И эта паста на губах!

Отмалчиваться дальше было едва ли удобно.

– Может, преступники искали документ, который перед тем составили? – предположил Гонта. – Что они сделали, чтобы заставить Смердова показать икону? Может, привезли сфабрикованную заявку от музея? Может, в заявке были проставлены данные их паспортов? Карабчевский еще говорил: убивая, хотят не убийства, а чего-то другого… Потом необходимо было вернуть компрометировавший их документ, и они его взяли. У убитого. Кстати, в избе, видимо, тоже что-то писали, поэтому, подписываясь, Смердов поднес к губам авторучку…

Следователь искоса оглядел Гонту.

У костра делились воспоминаниями:

– …Худо-бедно, семьсот куниц заготовляли, норок под сто…

– Оскудевает лес.

Откуда-то из темноты вынырнул молоденький инспектор:

– Пишите: Сенников Иван Александрович, здешний житель, умер четыре года назад. Жены его тоже нет в живых. Сын, Сенников Константин, судим за кражи, характеризовался отрицательно… – участковый инспектор с трудом перевел дух. – Недавно появился на Кен-озере с неизвестным… – Он глотнул воздуха. – Про икону Фадея Митрофановича знали многие. Нельзя было ему здесь оставаться с таким богатством… И сегодня, между прочим, тоже был один. Из Москвы. – Он кивнул убежденно. – За иконой охотились.

Глава третья
ВИЗИТ В КАРПАТЫ

(Четыре дня до задержания Спрута)

1

На третий день после кражи в Клайчевском замке обитателей гостиницы за завтраком ждал сюрприз.

У замка остановился новенький автобус, из него вышел приятный молодой человек. Молодой человек прошел в ресторан, поднялся на невысокую эстраду.

– Минутку внимания! Областное туристическое бюро приглашает всех в короткое путешествие по Карпатам…

За столиками прошел шумок.

– Продолжительность экскурсии три с половиной часа, выезд после обеда. К восемнадцати мы доставим всех к гостинице. Визит в Карпаты!… Вы увидите удивительную природу нашего края, убедитесь в чудесных превращениях карпатской зимы!…

– Когда выезд?

– В четырнадцать. Автобус будет ждать в парке.

– На лекцию не опоздаем? – спросил кто-то.

– Ни в коем случае.

На девятнадцать была назначена лекция Поздновой, посвященная Антипу Тордоксе и его иконам.

– Надо взять термос, – Шкляра мучила жажда. – Поедешь?

Кремер пожал плечами.

Художник и его подруга спешили, Кремер так и не узнал, что у них за дела в городе.

– Сервус! Скоро вернемся!

После завтрака Кремер спустился в вестибюль, старичок администратор сидел за конторкой.

– События развиваются, – он поманил Кремера трубкой. – Теперь преступникам с иконами отсюда не выбраться! Следственные органы держат дорогу из Клайчева вот как! – старичок поднял смуглый кулачок, но Кремер снова обратил внимание на запястья, тонкие, как у ребенка, – я думал, вы знаете как понятой! И в городе заслоны…

Кремер вздохнул:

– Подполковник Ненюков перестал со мной советоваться!…

– Безобразие! – Администратор засмеялся. – На Веречанском перевале смотрят… А если на Веречанском милиция, то на Скотарском тем более! – Происшествие в замке придало ему дополнительный заряд бодрости. – А эти, должно быть, ходят по Клайчеву – тот, который на чердак лазил, и кто его закрывал снаружи… Делают вид, что незнакомы: «Разрешите вашу лыжную мазь?» – «Чудесная погода, не так ли?» – Он покачал головой. – Интересная жизнь у этих мошенников, не приведи, пречиста дева! Я рассказ читал. Оказывается, за крупными жуликами идут по пятам другие – рангом ниже. Следят за первыми: чуть те зазеваются – тут же выхватят их добычу. – Старичка явно забавляла ситуация. – Причем среди этих, вторых, и образованные люди встречаются! Никогда не подумаешь на них! Вот как!

У конторки смотритель-кассир Буторин разговаривал с уборщицей. Он кивнул:

– Крупные мошенники всегда неплохие артисты.

– На что надеются? – развел руками старичок. – Вызнали, где печная разделка, где что… Все разведали! А перед отъездом их все равно проверят на перевалах! Выставка закрылась! Не могут же они вечно здесь оставаться! И народ прибывает…

Последние дни зимы привели в Клайчево толпы туристов.

– Продажный город Рим, говорили древние, – Кремер разворошил почту на конторке. Свежую корреспонденцию доставляли после обеда, невостребованной телеграммы, адресованной Мацу-ре – «ребенок здоров», – не было, ее отдали дежурному по этажу.

– Я за съемки переживаю! – Старичок наконец нашел спички. – Нет погоды…

Кремер заметил, что вестибюль выглядит скучнее. Роман, подчиненный Буторина, таскал за собой по вестибюлю старую, закапанную краской стремянку и снимал афиши клайчевской выставки.

На видном месте висело объявление:

«ДЛЯ УЧАСТИЯ В СЪЕМКАХ ХУДОЖЕСТВЕННО-ДОКУМЕНТАЛЬНОГО ФИЛЬМА, ПОСВЯЩЕННОГО ОСВОБОЖДЕНИЮ ЗАКАРПАТЬЯ, ПРИГЛАШАЮТСЯ…»

– На лыжах пойдете? – спросил Буторин. По случаю вынужденного безделья работники выставки большую часть времени проводили в парке.

Кремер поблагодарил:

– Мне на почтамт. – Почтамт он придумал в последний момент.

Смотритель-кассир, прощаясь, поднес руку к шапочке.

«О каких заслонах идет речь?»– подумал Кремер, выходя на площадь.

За два дня он познакомился со всем Клайчевом. Административные учреждения – горисполком, почтамт – находились в здании бывшей ратуши. Здесь же, на Холмс, окруженная магазинчиками, возвышалась старая церковь – грубой кладки с крохотными узкими окнами.

Кремер вошел в церковь. Она оказалась непохожей на северные храмы – небольшой, темноватой. Экскурсовод выставки Володя Пашков разглядывал икону «праздничного чина» [2]2
  Праздничный чин – третий по счету ряд пятитяблового иконостаса.


[Закрыть].

Заметив Кремера, он махнул рукой.

– Любуюсь, – Пашков кивнул на икону. – Есть в ней что-то… Бэм! Звучит вещь. Слышите?

На иконе был изображен богочеловек, спускавшийся по обломкам в ад, чтобы вывести жалких, сбившихся в кучу праведников.

– Рериха «Весть Шамбалы» помните? А «Гесерхан»? Нестерпимо громкий аккорд. – Пашков отчаянно жестикулировал. – Барабанная перепонка не выдерживала!…

– Пожалуй, – Кремер обратил внимание: похищенные во время кражи икон часы Пашкова так и не нашлись. След ремешка белел на запястье.

– …Музыковед объяснил бы лучше! Но иногда… Я говорю экскурсантам: «Слушайте картину. Именно слушайте…»

Пашков все больше запутывался в объяснениях. На них обратили внимание.

Кремер не заметил, как появилась Позднова.

– Что ты скажешь, Ассоль? – Экскурсовод оживился, его круглый картошкой нос наморщился. – Как композиция?

– Лицо Христа повернуто влево, в то время как на большинстве икон Христос берет руку Адама справа. Первое…

– Как у Тордоксы, – вставил Кремер.

Позднова посмотрела благодарно.

– Потрясающий мастер композиции… Правда? А глубина проникновения в образ?

– Вы видели «Святого Власия»? – спросил Кремер.

Она кивнула:

– Мы пробирались болотами: Кен-озеро, Семкин ручей… Фадей Митрофанович вынес икону. Он куда-то ходил за ней, икона была не в избе. Мы ждали… Я умоляла выставить «Власия» в музее Рублева!

– И все-таки уехала без иконы!… – перебил Пашков. – Я бы увез! – Экскурсовод стукнул себя в грудь. – Вы не знаете меня!

– «Не могу расстаться, – говорил Смердов. – В ней – моя жизнь». Подумайте! Если человек так поверил в искусство мастера, если репродукцией Тордоксы сегодня открывается каталог крупнейшей выставки…

– Аминь! – провозгласил Пашхов. – Ты опять расплачешься, а у тебя лекция.

– Вы плакали? – спросил Кремер.

– У Антонина Львовича был сердечный приступ…

«Значит, Терновский не уехал из Клайчева», – Кремер вспомнил свой разговор с собирателем икон в Москве, в кафе «Аврора».

– Он здесь?

– В Мукачеве. Сейчас ему лучше…

Они вышли на площадь. Металлический петух свешивался над входом в кафе.

– По чашечке кофе? – Пашков показал на дверь.

Кремер отказался:

– Работа.

В номере его ждали «Нравы обитателей морских глубин», перепечатка двигалась медленно.

– В добрый час.

Назад Кремер возвращался кружным путем. На почтамт он не пошел, крутыми улочками поднялся к рынку. Там было пусто: ларек, несколько женщин с яблоками. Рыжий красавец в фартуке предлагал лечебные травы, адамов корень. Кремер снова повернул к площади.

Никаких признаков милицейских заслонов в городе он не заметил.

– Владимир Афанасьевич! – Ненюков узнал голос дежурного по райотделу. – Москва. Заместитель начальника управления у аппарата.

Ненюков начал доклад: розыск приходится вести на глазах у Спрута, поэтому из пяти оперативно-розыскных мероприятий четыре направлены на то, чтобы прикрыть пятое.

– Не густо, – Холодилин помолчал.

В конце, как обычно, следовал короткий инструктаж:

– Специалисты пришли к выводу о том, что в замке был взорван фугас. Вы говорили, что до немцев и сразу после их отступления бреши в потолке никто не видел. Архив далеко от вас?

– В Берегове.

– Поднимите материалы, счета на выполненные работы. Надо искать, кто произвел ремонт.

Холодилин ни словом не обмолвился об обручальных кольцах, изъятых в Москве во время обыска. Между ним и инспектором по особо важным делам существовало полное доверие: если Ненюков молчал, значит, ничего нового о владельцах колец установить не удалось.

– Понял, товарищ генерал.

Кабинет был не обжит, и работалось в нем хуже, чем на Огарева. Подобные мелочи почему-то всегда влияли на Ненюкова.

Он прошел по комнате. Под настольным стеклом лежала фотография эрдельтерьера, которую Гонта возил за собой, – Хаазе-Альзен-младший, восьмимесячный щенок, откликавшийся на имя Кузьма.

Ненюков вынул фотографию из-под стекла, прикрепил к стене.

– Эрдельтерьеры считают нас умнее, чем мы есть, Владимир Афанасьевич, – заметил вошедший Гонта, – они бросают короткий взгляд на окно, потом долго смотрят вам в лицо, – Гонта повесил куртку, – зовут на улицу! А мы думаем, что им интересно наблюдать за нами…

Он подождал.

– …Ассоль Сергеевна очень удивилась, когда я попросил мукачевский адрес ее знакомого. «Какого?» – «В замшевой курточке, – ответил я, – того, кто сидел в кабинете экскурсоводов в последний день работы выставки». Она тоже долго смотрела на меня и только один раз коротко взглянула в окно.

– Узнаю Ассоль!

– Мне пришлось назвать фамилию Терновского. «Вы его знаете?» – «Антонин Львович слишком заметная фигура среди собирателей древностей…» Сейчас он будет, Владимир Афанасьевич. – Гонта посмотрел на часы, затем в форме рапорта, урезая по обыкновению каждое предложение, добавил: – Новость. У парка висит объявление: «Человека, потерявшего лотерейный билет, просят быть у источников по средам и пятницам. С одиннадцати до двенадцати…»

По распределению обязанностей на Гонте лежала общая оцен ка оперативной обстановки.

– Вообще-то я впервые встречаю объявление о том, что найден лотерейный билет.

– Может, речь идет о выигрыше?

– Тем более!

Их прервал стук в дверь.

– Антонин Львович, – Гонта поставил стул ближе к окну.

Терновский оказался человеком лет шестидесяти, в замшевой курточке, с седеющими волосами, насмешливым и осторожным.

– Кражи – дикость, – он кивнул обоим сотрудникам. – Вроде воздушного пиратства. Да. Кражи, разбои… Я к вашим услугам. Но у меня просьба: в одиннадцать я должен быть в поликлинике. Не возражаете? К тому же сегодня экскурсия и интересная лекция. День для беседы, по-моему, выбран неудачно.

– Много времени мы не займем, – Ненюков показал на стул. – Садитесь. Вы интересуетесь живописью…

– Вы угадали. Да. – «Да» у Терновского получалось нейтральным, почти телефонным. – Но только голландцами. Это ваш? – Он показал на фотографию Хаазе-Альзена, смотревшего со стены. – Лично мне эрдели не нравятся: суетливы и, простите, глуповаты…

Гонта жалобно вздохнул в углу.

– С ними важно не переходить границы вежливого взаимотерпения: эта порода переносит все, кроме амикошонства!

– Вы поклонник агрессивных собак? – поинтересовался Ненюков.

– Если уж держать… Однако, думаю, меня вызывали не для этого.

– Вы покинули Клайчевскую выставку одним из последних…

Терновский засмеялся:

– Меня подозревают? Ходатайствую о вызове адвоката.

– Но только на стадии предъявления обвинения.

– А раньше?

– Не предусмотрено…

– Извините! Представление о следствии черпаю из остросюжетных телефильмов…

– В тот день вы приезжали по делу?

– Мне нужно было встретиться со смотрителем выставки.

Ненюков знал эту манеру: собеседник спешит с ответом, схватывает все на лету, но дальше дело не идет: каждое слово, ответ на любой вопрос подвергается строжайшей внутренней цензуре – взвешиваются и шлифуются.

– Вы знакомы с Пашковым?

– Вчера познакомились, но я встречал его раньше.

– В комнате экскурсоводов Пашков оставил часы…

Терновский театрально всплеснул руками:

– Пропали? Нет, часов я не видел. Благородное слово. Да. И вообще часы – это незначительно. Как у вас говорят, по мелочи не работаю. Предпочитаю нечто внушительное – Нотрдам де Пари или Колокольню в Кондопоге. В крайнем случае Страсбургский собор. Никто из вас не бывал в Страсбурге? Блестяще совершенно!…

– Когда вы возвращались из Клайчева, – Ненюков вернул разговор в прежнее русло, – ничего подозрительного не заметили?

– Если говорить серьезно, в Мукачево я вернулся поздно. На часы не смотрел. Едва успел поставить машину, как пошел снег.

– Около трех ночи, – уточнил Гонта.

– Возможно, – Терновский посмотрел на часы, – полагаю, этот деликатный вопрос был последним. Спасибо. Я был на выставке. Я не похищал имущества молодого Пашкова. Да. И мне в высшей степени было приятно побывать в вашем уважаемом учреждении.

Ненюков поднялся, чтобы его проводить. В дверях коллекционер обернулся:

– Мы говорили об экскурсоводе. Приятный юноша, но несколько шумный. Вчера мы вместе ужинали, у нас общие знакомые. Прощаясь, он предложил приобрести у него несколько старых икон…

Ненюков и Гонта молчали.

– Я, естественно, отказался.

2

Вновь прибывший выглядел худым, в пиджаке, надетом словно поверх хоккейных доспехов, на ногах тяжелые туристические ботинки. Пока дежурная по этажу занималась квитанцией, он с любопытством оглядел сидевших в холле.

Несколько человек, в их числе Кремер, в ожидании обеда смотрели телевизор. Передавали «Волшебную флейту». Вероника вязала, Шкляр играл с Поздновой в шахматы, он выглядел пьянее обычного.

– Позвольте! – неожиданно громко удивилась дежурная по этажу. – Как ваша фамилия? Мацура? – В голосе послышалось сочувствие: – У вас один ребенок? Над единственным всегда трясутся… Он здоров! Получена телеграмма!

Сидевшие, как по команде, обернулись.

Вновь прибывший смутился, сунул телеграмму в карман.

– Спасибо.

Стуча тяжелыми ботинками, он протопал к себе в номер.

– Знаешь его? – спросила у Шкляра Ассоль.

– Конечно.

– Когда я выступила с гипотезой о Тордоксе, Мацура присутствовал на заседании кафедры. Он не выдержал и фыркнул.

– Он же такой выдержанный!

– Недавно читаю статью «Новое имя?». Малюсенький вопросительный знак, автор – Мацура. «Существенными и типичными являются своеобразные и только ему присущие приемы и системы изображения лиц и отдельных деталей одежды…» Господи, о ком это? Переворачиваю, глазам не верю – «Антип Тордокса»! И Мацура считает… «Он считает»! Каков? «Суд Пилата» тоже написан Тордоксой.

– «Суд Пилата»? – переспросил кто-то. – Похищенный в замке?

– Тогда он еще не был похищен!

– Значит, точка зрения Мацуры возымела последствия?

Кремер сделал движение подняться.

– Торжествует, – сказал Буторин сквозь дрему. – Мне кажется, он приехал с проверкой…

– Тебе это не впервой кажется, – Шкляр снял с доски короля, поставил на ручку кресла, – монарху здесь безопаснее…

– Проиграл? – Вероника в кресле не подняла головы над вязанием.

– Ты же знаешь! – Он заметил движение Кремера. – Пойдемте, писатель?

Они вышли в коридор.

– Несчастного Мацуру будут обсуждать долго.

– Вы знакомы?

– Мы вместе учились… В Москву не собираетесь? Здесь делать нечего.

– Пора, наверное.

«На что надеются? – Вспомнил Кремер старичка администратора. – Все разведали, вызнали! А перед отъездом их все равно проверят на перевалах. Выставка закрылась. Не могут же они вечно здесь оставаться…»

Обедать было рано.

– Может, нам выпить? – Не дожидаясь ответа, Шкляр продолжил: – А я загулял. Повод есть: мы с Вероникой решили пожениться.

– Поздравляю.

Недалеко от дежурной они снова увидели Мацуру: в спешке искусствовед взял не тот ключ.

– Дима? – удивился Мацура. – Тебя же ждут в Москве!

Шкляр пожал плечами. Мацура обернулся к Кремеру:

– У вас найдется лыжная мазь?

– К вашим услугам, с удовольствием…

– Спасибо, – Мацура качнулся, уходя добавил: – Неплохая погода устанавливается.

Шкляр ждал Кремера у своего номера.

– Итак, выставку не откроют. – Он порылся в карманах, нашел ключ, но дверь оказалась незапертой. – Можно уезжать… Входите. – Пропустив Кремера, он вошел следом, но дверь снова не закрыл, она так и осталась открытой.

В номере царил беспорядок: тюбики с краской, обертки от конфет. На столе в темной лужице плавали кусочки бумаги с цифрами.

У кровати сверкали лаком горные лыжи.

– Ваши? – спросил Кремер. – Интересные крепления…

– Из Дрездена привезли, – Шкляр засмеялся.

Дверь оставалась открытой – Кремер пожалел, что зашел в номер.

– И у Вероники такие?

– Нет, извините… – Шкляр пальцем вытер слезу. – У Вероники другое счастье. Машину выиграла. «Волгу».

Кремер посмотрел на него.

– Лотерейный билет… Честное слово! Вероника и проверять не хотела. Я пошел в сберкассу, у источника, – рассказывая, Шкляр протрезвел. – Первый раз в жизни я держал билет, выигравший машину!

– Как он выглядит?

– Вверху текст, внизу номер. Семнадцать тысяч сто восемьдесят пять ноль двадцать пять. Шестьдесят седьмой разряд. Вид на гостиницу «Россия», Москва…

Они помолчали.

– Что Вероника думает делать? – Кремер все еще рассматривал замысловатые крепления.

Шкляр не понял.

– То у себя в номере держит, то здесь…

Вероника появилась бесшумно, Шкляр замолчал.

– Вот ты где! – Кремеру показалось, что, прежде чем войти, Вероника стояла в коридоре, слушала. – Есть предложение! Антонин Львович и Ассоль предлагают вместе посидеть перед экскурсией. Нам уже сдвинули столы.

– Терновский – душа! – Шкляр оживился.

Кремер подошел к зеркалу. Ему было хорошо видно, как Вероника наметанным глазом быстро обыскала комнату. Не забыла она и обрывки бумаги на столе, и трехрожковую немецкую люстру под потолком.

– Идите вниз! – Вероника подошла к шкаф. – Я сейчас, только приведу себя в порядок.

«Если билет существует, – подумал Кремер, спускаясь по лестнице, – он в люстре, прижат пластмассовым стаканом к потолку. После нашего ухода Вероника перенесет его к себе в номер».

В ресторане уже сидели Пашков и Терновский. Над головой Пашкова чернело художественное литье – вид на гору Говерлу, верхнюю точку Украинских Карпат.

– Двигай сюда, Дима! – крикнул Пашков, увидев Шкляра.

На долю Кремера досталась быстрая, как ему показалось, удивленная улыбка Терновского.

– Сервус! – Он показал на стул между собой и Пашковым. – Какими судьбами?