Текст книги "Республика ШКИД (большой сборник)"

Автор книги: Леонид Пантелеев

Соавторы: Григорий Белых,В. Сорока–Росинский,Константин Евстафьев,Павел Ольховский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 74 страниц) [доступный отрывок для чтения: 30 страниц]

– Определенно, – поддержал Роман. – И знаешь, где сделаем? Напротив их клуба, в другом углу.

Выпросив у дворника две лопаты, Роман и Пеца побежали на пустырь и, не обращая внимания на дождь, стали копать землянку. А из клуба социалистов выглядывали насмешливые рожи и кричали:

– Большевики-дураки!

– Буржуй, воблу жуй! – отвечали им большевики.

К вечеру землянка была готова. На кусочке картона Роман нацарапал:

КЛУБ БОЛЬШЕВИКОВ

Партия Романа и Пецы жила самостоятельно и все время боролась с партией Женьки. Чтобы как-нибудь соблазнить ребят, Роман и Пеца стали украшать свой клуб. Они устроили в своей землянке окошки, поставили деревянные скамейки, пол застлали железом, а сверху покрыли соломой, так что в землянке всегда было сухо. Женька, догадавшись, в чем дело, перещеголял Романа, устлав пол в своей землянке старым рваным ковром. Пробовали большевики и устно агитировать. Но из этого ничего не вышло.

«Не умеем, – думал Роман. – Вот быть бы настоящим большевиком, тогда другое дело!» Он с завистью думал об Иське, который гордо заявлял, что он большевик, и советовал Роману поступить на завод. Роман приставал к матери с просьбой устроить его на завод, но мать только качала головой:

– Трудно теперь пристроить. Рабочие, которые давно работают, и те без дела ходят. Фабрики закрываются, куда же пойдешь? Вот подожди, – может, будет полегче, куда-нибудь суну.

Роману иногда становилось до слез обидно, что он родился в такое время, когда и на завод нельзя попасть.

По-прежнему собирались соседи у Рожновых. Разговоры не умолкали до позднего вечера. Однажды, после обычных споров, когда все, устав говорить, пили чай, кто-то попросил Худоногая прочитать стихи. Худоногай не ломаясь начал читать:

Герцен много пострадал

За революцию хватился,

За границей умер он

И домой не воротился.

Поэма о Герцене подходила к концу, когда в сенях загремели тяжелые шаги. В комнату вошел старший дворник, покопался в большой папке и вытащил пачку бумажек:

– Расписывайтесь в получении избирательных бланков. Голосовать будете. Депутатов в правители выбирать. Который за кого хочет, тот опусти свою партию в конверт, – после мне сдадите.

Александр расписался за всех. Мать перебрала листки и спросила:

– За кого же голосовать?

– За кого хочешь, – сказал Александр. – Для того на всех листочках программы партий и написаны, чтобы могла разобраться.

– Голосуй за четвертый номер, – сказал Колька, усмехаясь.

Листочки получили все, кроме Романа. Роман с завистью следил за родными. Александр по очереди читал программы, напечатанные на листках, а все внимательно слушали, изредка вставляя замечания:

– Вот правильная партия.

Но все партии сулили так много хорошего, что даже трудно было выбирать.

– Чума их забери! Я вот возьму, да все и суну в конверт, – сказал дед. – Пусть все правят да жизнь полегче делают.

Колька вложил свой листочек и запечатал. Потом стал что-то нашептывать сестре, но та, отмахнувшись, громко сказала:

– Отстань ты со своими большевиками…

– Большевик-то агитирует! – расхохотался Александр. – Только ничего не выходит.

– Где надо, – выйдет, – сказал Колька и нахмурился. Видно, ему стало неприятно, что больше никто не голосовал за большевиков. Роману тоже стало жалко Кольку и обидно за партию. Мать, бабушка и дед выбрали листки какой-то церковной партии, а сестра вместе с Александром голосовала за социалистов-революционеров.

Легли спать, но Роману не спалось. История с голосованием не на шутку встревожила его. Роман потихоньку встал и подошел к комоду, где лежали конверты. Некоторое время разглядывал их. Тусклый свет лампы бледно освещал комнату. Роман видел неясные очертания фигуры брата, спавшего на кровати, видел голову матери. Из-за перегородки доносился ровный, густой храп деда. Все спали.

Тогда Роман на цыпочках добрался до печки и тихонько открыл дверцу. Стараясь не шуршать бумагой, Роман вытащил брошенные матерью листки, вернулся к комоду, забрал оттуда конверты и юркнул под одеяло.

– Вот увидим, кто победит, – злорадно шептал он, отогревая дыханием заклеенные конверты.

Вскрыв и выпотрошив все конверты, за исключением Колькиного, Роман вложил в них большевистские листки и снова заклеил. Потом спокойно завернулся, зевнул и стал засыпать. Победа большевикам была обеспечена!

КОЛЬКА В ПОДПОЛЬЕ

– Ромка, Ромашка-а!..

Роман выглянул в окно. Внизу топтался Пеца.

– Выходи скорее!

Роман схватил шапку и кубарем скатился по лестнице.

Пеца уже бежал к воротам. Роман пыхтя понесся за ним.

– Что случилось?

– Стреляют… Большевиков бьют! – на бегу, задыхаясь, говорил Пеца.

На улице было все спокойно. Побежали на Садовую. Вскочили в трамвай и поехали к Невскому. У Гостиного трамвай стал. От Невского шли и бежали люди.

Спрыгнув с площадки, мальчишки помчались вперед.

На перекрестке толпа милиционеров налаживала движение. Из подъездов и подворотен выходили испуганные прохожие, подбирали кепки, шляпы, тросточки… Кучки любопытных стояли на углах.

– Шли, шли тихо, мирно, – рассказывал кто-то взволнованно. – Вдруг как начали жарить. Ну, конечно, кто куда…

– Поделом!.. Нечего с флагами ходить. Не при старом режиме! Сволочи!

– Опоздали, – разочарованно сказал Роман. Пошли тихонько обратно.

Около Юсупова сада стояла толпа. Оттуда доносились крики. Ребята замешались в самую гущу.

– Погляди, чего там?

Пеца приподнялся на цыпочки и испуганно вскрикнул:

– Ой, там батька! Лезем в середину! Оба протиснулись в толпу.

Высокий мужчина с желтыми усами кричал на Худоногая:

– Вам что здесь надо? Вы зачем вмешиваетесь в разговор? Агитировать пришли?..

– Я не вмешивался, – отвечал Худоногай. – Но я вижу, что вы тут говорите неправду…

– Я? Неправду? – взвизгнул мужчина. – Как вы смеете?

– И смею, да! Большевиков шпионами называете…

– Называл, – продолжал кричать высокий, – и буду называть!

В этот момент, растолкав толпу, на середину выбрался солдат в большой рваной шинели до пят. Солдат был пьян. Серые водянистые глаза его скользнули по кругу и остановились на Худоногае.

– Ты кто ?

– А вам это зачем? – усмехнулся Худоногай. Солдат побагровел.

– Ты кто? – заревел он, надвигаясь на сапожника. Высокий с рыжими усами пронзительно засмеялся.

– Известно кто! Большевик! Шпион немецкий!

– Товарищи! – крикнул Худоногай. – Не слушайте его!

– Ты против Керенского? Агитировать пришел? – заорал солдат и, размахнувшись, ударил Худоногая.

Кузьма Прохорыч упал. Роман видел, как высокий с желтыми усами, засопев, ткнул его тяжелым сапогом в бок. Толпа сомкнулась. Началась свалка. Пеца плача порывался кинуться в середину, но его оттирали.

– Большевик! Так ему! – хрипел кто-то в толпе.

– Убьют!.. Караул!

И уже недалеко свистел милиционер. Толпа разбухала и ширилась. Роман и Пеца видели, как подъехал извозчик, как долго он ругался, отказывался ехать. Потом зачмокал, задергал вожжами, и толпа расступилась. Роман и Пеца стояли неподвижно, не обращая внимания на толчки. Пролетка прокатила мимо них. На минуту оба увидели окровавленное лицо Кузьмы Прохорыча, которого поддерживал милиционер. Пеца морщился. По щекам его катились слезы.

Вернувшись домой, Роман застал родных в страшной тревоге.Во время его отсутствия на квартиру приходл Андреяшка с юнкерами и требовал, чтобы мать сказала, где находится Колька. Кольки дома не было.

– Он большевик, и мы должны его арестовать, – заявил Андреяшка и, уходя, пригрозил: – Мы будем следить.

Скоро домой прибежал Александр.

– Николай дома?

– Нет…

– На улицах расстреливают демонстрацию большевиков, – выпалил он.

Колька пришел только к вечеру. Мать наспех приготовила ему поужинать, но едва он подсел к столу, как на дворе раздался шум.

Роман выглянул в окно. К «Смурыгину дворцу», спотыкаясь и громко разговаривая, двигалась компания подвыпивших юнкеров.

Колька схватил шинель, шапку и побежал в квартиру Гультяевых. Там через окно выскочил на задворки.

Юнкера долго буянили в квартире.

– Перестреляю, если спрятали! – грозился Андреяшка. Потом, пригласив Александра выпить с ними, удалились.

Было уже темно, когда Роман пробрался на задворки.

Около землянки большевиков кто-то стоял. Роман остановился.

– Кто там?

– Это я, Ромашка, не бойся.

– Иська?

Роман подбежал к нему.

Иська стоял, разглядывая небо и засунув руки в карманы кожанки. Потом, опустив голову, поглядел на Романа.

– Ты что?

– Ничего, – сказал Роман. – Тут Кольки не видел?

Иська, помолчав, сказал:

– Колька ушел… только что. Велел передать, что пока жить будет в другом месте… В подполье…

Роман потоптался на месте, потом спросил:

– Разбили большевиков?

– Ничего, – усмехнулся Иська. – Большевиков разбить нельзя. – И, погрозив кому-то кулаком, сказал: – Мы еще вернемся.

ПОСЛЕДНЯЯ «МАРСЕЛЬЕЗА»

Был вечер, не по-обычному тревожный. Рано закрыли ворота в доме веселых нищих. В подворотне стояли несколько жильцов из портных, Григорий Иванович и управляющий. Молча смотрели на улицу сквозь переплет чугунной решетки.

Изредка быстро пробегали прохожие. Где-то стреляли. Мимо ворот проехало три грузовика, в которых сидели вооруженные штатские и солдаты.

– Большевики, должно быть, – опасливым баском прогудел Григорий Иванович.

Больше никто ничего не сказал. Роман, стоявший тут же, напрасно ждал, надеясь, что жильцы заговорят и тогда будет ясно, что делается там, на улице. А там было что-то интересное. Он попытался пробраться, но дворник не пустил его. Стоять и прислушиваться к далеким выстрелам было скучно. Роман побрел домой.

Дома все уже спали. Только мать сидела у окна, задумчиво глядя на улицу.

– Поздно являешься, – сказала она Роману. – Отдельно готовить ужин не буду.

Роман промолчал. На столе для него лежал кусок крутой каши, вобла, ломтик хлеба. Он быстро поел, но остался голоден. Подобрал все крошки и тогда только встал.

Мать убрала посуду и опять села к окну. Роман попробовал было подсесть к ней, но мать не позволила.

– Ложись спать.

Роман лег. Завернулся в одеяло с головой и сразу заснул.

Проснулся он от громкого стука и разговора. Открыв глаза, увидел Николая.

С июля пропадал Колька. Несколько раз Александр говорил, что видел его где-то на митинге, но домой Колька не приходил, верно, боялся. Его появление теперь было как праздник. Колька стоял в шинели, улыбающийся. В руках у него были какие-то кулечки, за плечами висела на ремне большая громоздкая винтовка, которой он все время цеплялся за углы и сундуки. Около Кольки суетилась мать.

– Да ты сними ружье-то. Перебудишь всех, – говорила она.

– Ничего, пусть проснутся, – смеялся Колька, – будем чай пить.

Но все уже и так проснулись. Колька поставил винтовку в угол и снял шинель. Потом, увидев, что Роман не спит, подсел к нему на край сундука.

– Колюха, а Колюха! – крикнул из-за перегородки дед. – Что там, как? Опять революция?

– Опять, – откликнулся Колька. – Все хорошо. Большевики победили. Керенского по боку.

Зимний взяли.

– И Колька поглядел в угол, где спал брат.

– Врешь! – раздался оттуда хриплый голос Александра.

– Посмотри, коли не веришь, – усмехнулся Колька.

– А зачем же Зимний взяли? – спросил Роман.

– Потому что в Зимнем Временное правительство засело. Что ж ты, братишка, таких вещей не знаешь, а еще большевиком себя именуешь?..

Мать поставила самовар.

– Вставайте, кто есть хочет, – крикнула она и стала развертывать кульки с мукой, сахаром, галетами.

Это Колька получил паек. Все потянулись к столу. Из-за перегородки, кряхтя, вылез дед, вышла сестра.

– А по мне – все одно, какая власть, только б кормили, – сказал дед, довольный.

Закутавшись в одеяло, Роман тоже подсел к столу и слушал, как Колька рассказывал о Зимнем. Было немного обидно, что проспал революцию.

Потом Колька завел граммофон. Он долго искал подходящую пластинку. Ничего не нашел и поставил старую, заигранную «Марсельезу».

– Последний раз, – сказал Колька. – Завтра купим «Интернационал».

Стрелки показывали ровно пять, когда возобновилась прерванная ночь.

Только Александр долго ворочался на своей кровати, и в углу тлела, поминутно вспыхивая, его папироска.

На другой день Роман и Пеца держали совет

Надо было показать, что и они не дремлют. Постановили произвести переворот и разгромить клуб социалистов-революционеров.

Улучив момент, когда социалисты во главе с Женькой пошли кататься на трамваях, Роман и Пеца принялись за работу. Землянка была разрушена в четверть часа. На ее месте образовалась глубокая яма, из которой торчали доски, куски железа, а вокруг были разбросаны плакаты, тряпки и картинки. Выбрав кусок бумаги, Роман долго выводил буквы, слюнявя химический карандаш. Потом прикрепили бумажку к доске, которая высоко торчала над ямой. На бумажке было ясно написано:

ДОЛОЙ БУРЖУЕВ!

ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

ПРОВОДЫ

Под ногами чавкала бурая каша снега, смешанного с грязью. На лицо и руки садился тяжелый и липкий туман.

Идти по дороге было трудно. Ноги скользили и проваливались в грязь. Роман видел, как братья, шедшие впереди, то и дело оступались, а гроб, который они несли, угрожающе колыхался, готовый шлепнуться в грязь посредине дороги. Тогда трусивший сзади замызганный священник, с редкой, слипшейся от дождя бородкой, семенил к ним и ласково говорил:

– Полегоньку, милые. Тихонько идите…

Братья не отвечали. У обоих лица были мокры от пота. Они, видно, здорово устали. Гроб был тяжелый, и оба брата, худые и заморенные, в огромных солдатских шинелях, едва переставляли ноги. Носы острые, как клювы, выделялись на их исхудавших лицах.

За гробом шли бабушка, дед и хозяйка квартиры, в которой жила Настасья Яковлевна – женщина с красным лицом и желтыми волосами цвета соломы.

– А скрутило ее, родные, в три дня, – говорила, придыхая, женщина. – Пришла она с рынка. Ничего как будто, только дышит тяжело. Ну, легла в кровать, лежит и вроде как заснула. Мы ходим потише, чтобы, думаем, не беспокоить старуху, а она уже померла.

Бабушка перекрестилась.

– Славная была старуха, дай ей, господи, царствия небесного.

На кладбище было тихо и печально. Могила для Настасьи Яковлевны была уже готова. По левую сторону ямы стоял огромный склеп, а справа – большой мраморный ангел, склонившийся на одно колено. У ангела была отбита ступня, а над губой нарисованы синие усы.

Сторож с пухлым и рыхлым, как опара, носом, что-то бурча, махал кадилом. Священник пел:

– Упокой, господи, душу рабы твоея… Голос священника перебивало надрывное карканье ворон.

– Вот и убрал господь доброго человека, – сказал дед, когда возвращались с кладбища.

Никто ему не ответил.

Дома мать уже ждала всех. Она приготовила поминальный обед, сварила кутью.

За столом мало говорили. Только краснолицая женщина, тоже приглашенная на поминки, ела и говорила не переставая.

Раньше всех вышли из-за стола Александр и Николай. Мать шепотом сказала:

– На фронт едут сегодня. И, вздохнув, добавила, словно жалуясь: – Сколько уж мытарились – и опять…

Вечером братья вместе ушли в казармы. А позже Роман пошел на вокзал.

На платформе около теплушек стояли провожающие. Собралась делегация от завода. Начался митинг. Сперва выступил комиссар полка. Потом представители от рабочих.

– Вы там бейте генералов, – говорили рабочие, – а мы будем тыл укреплять и поможем вашим семьям. Да здравствует власть советов!

Оркестр играл «Интернационал». Красноармейцы кричали «ура». Поезд тронулся, а оркестр все играл. Играл до тех пор, пока поезд не скрылся за семафором.

– Уехали? – спросила мать, когда Роман вернулся домой.

– Уехали.

Мать вздохнула. Взбивая подушки, тихо сказала, ни к кому не обращаясь:

– Вот и опять одни, – и с силой бросила подушки, так что скрипнула кровать и задрожало стекло на лампе.

Через некоторое время в доме закрылась сеточная мастерская. Щелочная тоже перестала существовать.

Хозяин мастерской заплатил деду за два месяца вперед, попросил заколотить досками мастерскую, чтобы ничего не растаскали, и изредка поглядывать. Роман вместе с дедом ходили забивать двери и окна.

Одна кузница работала еще, но Женька сообщил, что мастеровых пришлось всех уволить и отец работает один с сыном.

Григорий Иванович и два младцщх дворника долго ходили по двору, осматривая зачем-то стены. Потом Степан принес лестницу, он долго прилаживал колокол к крюку, а Григорий Иванович тем временем объяснял стоящим жильцам:

– Власть теперь общая. Так вот: как колокол зазвонит, так все собирайтесь на собрание. Надо домовый комитет выбирать.

В тот же вечер колокол загремел, впервые сзывая жильцов на собрание. Весь дом устремился в помещение, где раньше находилась сеточная мастерская. Народу набилось много. Не вместившиеся в мастерскую стояли на дворе и у окон. А в мастерской выступали ораторы и говорили речи о том, что домами надо править самим. Стали выбирать домовый комитет. Но выбирали осторожно и нехотя, все время оглядываясь на темный угол, где стоял бывший хозяин дома.

Скоро свечная мастерская, где работала бабушка, тоже закрылась, и бабушка осталась без дела. Судя по тому, что она даже ворчать перестала, мысли ее были серьезные. Она копалась в своих сундуках, доставала какие-то узелки и платья, от которых по всей квартире разносился запах сырости и нафталина, перетряхивала их и откладывала в сторону. А покончив с тряпками, решительно объявила:

– Поеду в деревню к себе. А вы ждите. Буду вам гостинцев присылать, – может, и не помрете с голоду.

– А ведь это ты верно, мать, надумала, – радостно подхватил дед. – Поезжай, пришли-ка сдобных на коровьем да свининки к рождеству.

Обычно тяжелая на подъем бабушка собралась в два дня. Дед и Роман отвезли на вокзал бабушкин багаж и проводили ее.

– Ждите, – говорила бабушка из окна вагона. – Приеду – первым делом вам посылку слажу.

– Свининки пришли да яичек, ежели будут. К свояченице зайди, к брату наведайся, – говорил дед на прощанье. – Они не оставят, не может того быть, чтобы забыли…

Бодро говорил дед, а когда поезд скрылся в темноте, мигнув напоследок красным глазом, сразу осунулся старик, посерел.

Всю дорогу шли молча. Только около самого дома дед вдруг остановился и, обращаясь к Роману, сказал:

– Напрасно отпустил-то. Время – оно вон какое! Вместе надо бы, а то даст ли бог свидеться?

В первый раз дед говорил с Романом как со взрослым. Роману было приятно это, и он бодро сказал:

– Ничего, бабушка хлеба нам привезет.

– И то верно, – согласился дед.

АМЕРИКАНСКИЙ ЩЕЛОК

Очередь стояла с утра. Она то уменьшалась, то увеличивалась, разрастаясь вширь и вдаль. Ждали хлеба. Ждали упорно, настойчиво, ругаясь и перешептываясь, изнывая от удушливой и смрадной жары нечищеной улицы. Город был грязен, не убран. Около тротуаров дымили кучи мусора, подожженные заботливыми руками домоуправленцев.

По дороге протопали красноармейцы. Несколько человек шли в кальсонах.

Из очереди вслед красноармейцам злобно кричали:

– Вояки! Портки на фронте оставили!

– Это чтоб пороть лучше было!

Роман и Женька с раннего утра толкались около потребиловки. Бегали смотреть, не везут ли хлеб. Читали новые приказы, только что расклеенные по стенам.

«Генерал Деникин, кучка офицеров и бежавшие от революции приверженцы монархического строя ведут за собой отстающую часть казачества, удерживая их посулами…»

В полдень привезли хлеб. Перед лавкой остановились два воза, доверху нагруженные теплыми штабелями буханок. Хвост пришел в движение.

Роман и Женька таскали хлеб в лавку, отламывая на ходу маленькие корочки, потом без очереди получили свои четвертки и пошли домой.

Четвертки оба проглотили мгновенно, а бурчание в животе не прекращалось.

– Сейчас бы фунтешник завернуть, – вздохнул Женька. – Еще и мало было бы!

– А на рынке до черта хлеба, – сказал задумчиво Роман. – По триста рублей фунт.

Походив по двору, ребята отправились на пустырь. Около дверей щелочной Женька на минуту остановился, поднял окурок и, оторвав конец, хотел идти дальше, как вдруг оба замерли. Из-за заколоченных дверей щелочной мастерской доносился голос, беззаботно распевавший:

Матрос молодой,

В ногу раненный,

Торговал на Сенной

Воблой жареной.

Потом послышались глухие удары молотка. Эти удары были знакомы ребятам. Так могли только набивать щелок в пачки.

Ребята переглянулись. Мастерская была давно закрыта. Щелоку там не было, и все-таки кто-то набивал пачки. Роман подкрался к дверям и, внимательно осмотрев их, увидел, что доски едва держались. Со стороны было похоже, что дверь забита, а на самом деле она свободно открывалась. Тогда, не сговариваясь, оба ворвались в мастерскую.

В пустынном помещении, около стола, где набивали пачки, стоял Васька с деревянным молотом в руках. В станке у него был заложен готовый кулек, в руке он держал совок со щелоком, а на столе ровными рядами стояли десятка два готовых пачек, точь-в-точь таких, какие раньше изготовляли в мастерской.

Сначала Васька перепугался и бросился было бежать, но, увидев ребят, плюнул и, сгоня с лица испуг, выругался.

– А я-то думал – Григорий Иванович!

– Ты что тут делаешь? – спросил Женька, алчно шныряя глазами по мастерской.

Васька усмехнулся:

– Не видишь разве?

Взяв совок, он направился к ящикам, в которых когда-то остужали щелок, и, забравшись в ящик, стал соскребывать ножом со стенок приставший порошок. Набрав полный совок, он рассыпал щелок по пачкам и стал его утрамбовывать молотком, проделывая все это так, как настоящий рабочий.

– Здорово, – с завистью пробормотал Женька. – И давно это ты?

– Порядочно, – сказал Васька.

– А потом продаешь?

– А ты что думал?

– И берут?

– Еще как! Вчера десять пачек продал, а позавчера пошел, так…

Но Женька уже не слушал. Быстро схватив первый попавшийся под руку совок, он забрался в ящик и стал торопливо соскребывать щелок, словно хотел догнать Ваську. Роман тоже схватил совок.

– Еще товарищ, – ругался Женька, яростно чихая. – Потихоньку от нас! Думал, не узнаем?

Так снова заработала законсервированная фабрика и началось производство необходимого в хозяйстве патентованного американского щелока.

Компания развернула дело и поставила его на широкую ногу. К делу привлекли и Пецу. Сначала думали, что щелоку хватит пачек на сто, но набили сто, и двести, и триста, а щелоку все еще было много. За долгие годы работы мастерская насквозь пропиталась едким порошком. Щелок был в каждой щели и дырке, в каждой скважине. Всех охватила щелочная горячка. Каждему хотелось заработать больше другого. Ребята грызлись из-за каждого ящика. Однажды Роман, чтобы заработать побольше, забрался в мастерскую в шесть часов утра, но, придя на другой день в это же время, увидел Женьку. Женька пришел в пять. Тогда учредили компанию на паях и пригласили Пецу. Двое набивали, двое собирали щелок, а доход делили на всех.

Щелок охотно раскупали лавочники уцелевших ларьков. Ребята ходили сытые и довольные. Потом выработка стала падать. Ящики выскребли

так, что, если бы их вымыть, они не стали бы чище. Тогда Женька посоветовал перевернуть ящики. Принялись скрести их с другой стороны. Потом взялись за котел, в котором варился щелок. Потом стали выскребывать щелок из щелей в полу, из углов, со стен. С каждым днем доставать его становилось тяжелее, да и щелок, вначале белый как мел, теперь напоминал золу. Наконец настал день, когда, облизав весь сарай, ребята не набрали и горсти порошка.

– Все! – сказал Васька сокрушенно. – Как языком вылизали.

– Языком так не вылизать.

– А мне вчера торговец говорит: приноси еще, – сказал Женька.

– А если землю? – сказал Пеца. Ребята удивленно поглядели на него.

– Что землю?

– А в пачки набивать.

– Зачем же?

– Да так! И сверху чего-нибудь белого – извести или мелу.

В этот день заготовили двести пачек, наполненных землей.

Поверх земли в каждую пачку насыпали немного истолченной в порошок извести. Заклеили пачки ярлыками.

– Как настоящие! – говорил в восторге Васька, любуясь пачками.

Женька и Пеца понесли щелок в лавку, а Роман и Васька стояли у дверей. Пачки сложили на прилавок. Одну пачку торговец взял в руки. Он всегда открывал одну пачку на пробу. И тут ребята поняли, какую огромную ошибку допустили они, очумев от радости. Пачка была одинакова с обеих сторон. А известь насыпали только с той стороны, с которой заклеивали пачки.

Лавочник не торопясь стал отдирать ярлык.

Женька задрожал и, поглядев на Пецу, быстро пошел к выходу. Пеца испугался не меньше Женьки, но решил спасать положение.

– Стойте! – крикнул он.

Лавочник вопросительно поглядел на него.

– Не с того конца открываете, – сказал Пеца.

– А разве не все равно?

– Так сыпаться будет.

– А это не страшно.

– Дайте, я сам распечатаю! – в отчаянии крикнул Пеца, но торговец уже сорвал ярлык и, выпучив глаза, глядел на комья бурой высохшей земли, плотно утрамбованной в пачке. Ребят в лавке уже не было.

– Дураки! – ругался Васька. – Не могли догадаться!

Огорченные неудачей, ребята окончательно разгромили мастерскую. Разломали ящики, выворотили из печей котлы, а на другой день продали на барахолке молотки, совки и деревянные станки.

КАК ВЫСЕЛИЛИ ВАСЬКУ

Жил Васька экономно, но как ни ухитрялся, а скоро все распродал, что осталось после отца. Сначала разбазарил одежду: отцовы рубахи, пиджаки, два пальто, ботинки, потом стал продавать мебель. Скоро имущества осталось немного: табурет сломанный, кровать старая, комод, портрет отца да начатая банка гуталину со щеткой. А работы не было. Васька и сам знал, что взять ее неоткуда, но продолжал надеяться. Григорий Иванович – бывший старший дворник, а ныне управдом – стал наведываться к нему и, качая головой, говорил:

– Шел бы ты в приют.

– На кой он мне черт? – хмуро отвечал Васька.

– А что же ты делать-то будешь? Попрошайничать?

– Вовсе нет! Работать!

– Да какая ж теперь работа? Дурень! Хорошие рабочие без дела сидят. Воровать ты будешь, а не работать. Только воровать не позволю. Коли что замечу или люди скажут, сразу отправлю, – грозил управдом.

Васька огрызался.

– Не имеешь права ругаться! Что я – украл? Васька прикидывался обиженным, и управдом уходил. Но Васька уже давно промышлял на стороне, отыскивая все новые пути для существования. И чем дальше, тем таинственнее были эти пути.

Однажды он притащил из казармы маленький кавалерийский карабин.

Ребята с восхищением разглядывали его. Васька предложил им купить и заломил три косушки.

Никто не купил.

– Дерешь больно, – сказал Женька. Карабин Васька куда-то запрятал, а продавал

ребятам патроны за хлеб и на деньги.

Но это не спасло Ваську. Скоро пришлось продать комод, последнюю ценную вещь. Продал спекулянту за большую пачку «косух» и за каравай хлеба.

Ребята, присутствовавшие при продаже, тут же нанялись нести комод на вокзал. На вокзале мужик рассчитался с мальчишками. Ребята пошли домой и по дороге зашли на толкучку – лакомиться лепешками.

Бродили по толкучке, разглядывая товар, как вдруг Васька стал прицениваться к колоде карт. Парень, продававший карты, расхваливал их без зазрения совести, хотя карты были старые, потрепанные.

– Да брось ты! Идем! – сказал Женька, но Васька не пошел.

Он взял карты, пересчитал их и спросил:

– Сколько заплатить?

– Пять тысяч.

Васька отдал карты и задумался.

– Три дам, – сказал он через некоторое время.

Женька ужаснулся.

– Три тысячи!

– Гони монеты – так и быть, – сказал парень, всовывая карты в руки Ваське.

На другой день ребята лежали в траве на пустыре. Разговоры все были переговорены. Изнывая от тоски, зевали. Тут Васька достал карты:

– Давайте играть.

– А как? – спросил Пеца. – В дурака, что ли?

– В дурака и мараться нечего, – усмехнулся Васька. – В очко будем играть.

– Денег нет, – сказал Женька.

– А и не надо. Будем играть на папиросы.

Ребята уселись в кружок.

Васька перемешал карты и стал сдавать.

– В банке две папиросы

– На две даешь карту, – весело крикнул Женька.

Игра началась. Через четверть часа у Женьки и Романа папиросы иссякли. Еще через полчаса Женька проиграл зажигалку, перочинный нож и ремень. Но ремень не отдал, а обещал за него принести завтра фунт соли. Роман проиграл пачку папирос. Пеца выиграл десяток. Васька выиграл больше, хотя и не радовался так, как Пеца.

Когда расходились домой, Пеца сказал:

– Приноси и завтра карты. Опять сыграем.

На другой день снова играли. Женька принес с собой денег, папирос и пять фунтов соли. Соль он стащил у отца.

– У нас много этого барахла, – хвастался Женька в начале игры. – Батька запас.

Но ему снова не повезло, и чем больше он проигрывал, тем больше горячился.

В этот день все проиграли Ваське. Расставаясь, Женька хмуро сказал:

– Завтра приходи пораньше.

Ребята втянулись в игру. Играли каждый день и каждый день проигрывали Ваське.

Это уже не было развлечение от скуки. Ребята собирались мрачные. Как только приходил Васька, начинали играть. Если был дождь, то играть переходили на чердак «Смурыгина дворца». Васька по-прежнему выигрывал. Роман играл, но все чаще задумывался. Пора было прекратить игру, а сил не хватало. Пеца и Женька играли яростно. Больше всех проигрывал Женька и, чем больше проигрывал, тем больше приходил в ярость. Соль он таскал теперь каждый день.

– Смотри, – предупреждал Роман. – Батька запорет

– А тебе что? – огрызался Женька

– Давай еще карту! – хрипит Женька, тараща глаза на колоду.

Васька молча сдает. Роман и Пеца внимательно смотрят за ним. Женька, взяв карту, сперва кладет ее, не глядя, на землю и считает внимательно очки в трех картах, потом осторожно прикрывает карту, лежащую на земле. Лицо у него в пятнах от волнения, рука дрожит. Но вот карта открыта. Женька бледнеет и чертыхается.

– Двадцать семь очков, – говорит Пеца и, не сдержавшись, фыркает.

– Ты что? – вдруг орет Женька и вскакивает, готовый драться. – Ты что?

– Ничего! Какой же дурак прикупает к казне?

– А тебе что? На твои играю?

Женька дрожит от злости и обиды. Но виноват не Пеца. Женька здорово проигрался.

– Бей!

– Шишки!

– Ваши с дыркой!

Васька-банкомет обходит круг и считает банк. В банке четвертка табаку, две воблы, десять тысяч дензнаков и на рубль царского серебра.

– Застук, – говорит Васька.

Все, притаившись, напряженно следят за Васькиными руками, раздающими карты. Тишина полная. Никто не говорит, но у всех одна мысль, одно желание: не дать Ваське сорвать банк.

Первый играет Пеца.

– На сколько? – спрашивает Васька, Пеца с несчастным видом смотрит на банк,

морщит лоб и что-то подсчитывает, беззвучно шевеля губами. Роман видит, как хочется Пеце сыграть «по банку». Наконец Пеца лезет за пазуху и достает со вздохом полфунта хлеба: Пеца только что получил паек за четыре дня. Пеце тяжело. Он смотрит нерешительно на хлеб, но ставить больше нечего, и, вздохнув, он кладет хлеб на кон.

Хлеб оценен в четвертку табаку.

Пеца берет карту. Играет осторожно. Прежде чем взять еще, – раздумывает, но все же проигрывает.