Текст книги "Республика ШКИД (большой сборник)"
Автор книги: Леонид Пантелеев
Соавторы: Григорий Белых,В. Сорока–Росинский,Константин Евстафьев,Павел Ольховский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 74 страниц) [доступный отрывок для чтения: 30 страниц]
– Это что же вы тут делаете? – спросил он.
– Ничего, – сказал Роман. – Сказки рассказываем.
– А землянку-то сами вырыли? – опять спросил дворник.
Ребята приободрились. По-видимому, дворник пришел не для того, чтобы разогнать их.
– Сами. Мы клуб устроили здесь.
– Клуб? Ишь ты! Ну играйте, играйте. Только не бедокурить, а то всех прогоню и землянку разрушу.
Григорий Иванович уже собирался уходить, как вдруг, словно вспомнив что-то, остановился.
– А что, Васька тут, у вас?
Ребята насторожились, а Васька, побледнев, молчал.
– Тут он, – сказал Роман, выталкивая вперед Ваську.
– Иди завтра в Обуховскую больницу, – сказал дворник. – Батька нашелся, а после, как сходишь, приходи ко мне. Слышишь, поговорим.
– Слышу, – отозвался Васька, и дворник, крякнув, ушел.
На другой день ребята вместе с Васькой ходили в больницу. Васькиного отца нашли в покойницкой. Он лежал среди других трупов, голый, посиневший и скрюченный, словно ему было холодно. Голова его была разбита и залита запекшейся кровью. Рот оскален. У ног лежали изорванная в клочья шинель и сапоги, а на желтой щиколотке на тонкой бечевке болтался номерок.
Васька не плакал. Он так же, как другие мальчишки, с ужасом и любопытством смотрел на отца и только был бледен, да губы у него дергались.
Потом в конторе Ваську спрашивали о похоронах. Васька отказался хоронить. Ему отдали какие-то письма, бывшие у отца, и кошелек с тринадцатью рублями. Да еще сапоги прихватил Васька. Сапоги, возвращаясь домой, продал за пять рублей маклакам на рынке.
ГЕРОИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ
Революция, перевернувшая весь город, совсем не коснулась училища.
Там по-прежнему было чинно, скучно, и даже портреты царей Александра Второго и Николая Первого по-прежнему висели в классе, и только последний царь был затянут черным коленкором. Собственно, Роману было все равно, висят цари или нет, но иначе на это смотрел Пуговочкин, худенький, маленький парнишка, новый товарищ Романа. И когда он, покачав головой, показал многозначительно на портреты, Роман вдруг тоже покачал головой:
– Царизм разводит Гликеша… – И, нахмурив брови, заявил: – Надо принять меры…
Собрали экстренное собрание. Роман держал речь:
– Мы, как революционеры, не можем учиться в классе, где висят портреты царей-вампиров…
– Врешь! – кричали ему. – Сам вампир! Хулиганы! Портреты не мешают!
– Нет, мешают! Долой царей!
– Не позволим снимать! – выкрикивал Зелинский. – Знаем вашу шатию!
Но тут вмешались другие ребята и закричали на Зелинского. Большинство оказалось за Романа.
– Снимай портреты! Долой! – вопили ребята» Сбегали на кухню, притащили стремянку, и Роман с Пуговочкиным полезли за портретами.
Под бешеное «ура» стащили бородатого Александра и уже принялись за Николая. Но тут на шум прибежала Гликерия Петровна.
Класс позорно струсил. Мгновенно все очутились на своих местах, и только Роман с Пуговочкиным застыли у стремянки.
Гликерия Петровна оглядела класс, потом подошла к стремянке.
– Вы сняли?
– Мы, – сказал хмуро Пуговочкин.
– Зачем? Они вам мешали?
– Цари, – опять буркнул Пуговочкин.
– Дурак, – захихикали на партах, где сидела компания Зелинского.
Гликерия Петровна долго молчала, потом, отвернувшись, не глядя сказала:
– Повесь на место.
– На место, – захихикали на партах. – Вешай!..
Но Пуговочкин не двинулся с места. Гликерия Петровна обернулась.
– На место! – резко крикнула она.
Роман дернулся к портрету, а Пуговочкин стоял, хмуро поглядывая на учительницу, потом повернулся и, дойдя до своей парты, сел.
– Вон! – крикнула Гликерия Петровна. Пуговочкин встал и вышел.
В марте начались экзамены. Роман окончил начальную школу с хорошими отметками.
Теперь он целыми днями пропадал на улице. Все было ново и интересно. Каждый день ходили демонстрации. Появилось много солдат и матросов. Они гуляли по городу с девушками. Высыпали на панели тысячи торговок и торговцев. Они продавали семечки, яблоки, мармелад и книжки про Распутина.
В садах играла музыка и все дорожки были забиты гуляющими.
Было везде весело и празднично. Даже не верилось, что война еще не окончена. Все как будто забыли о ней.
С фронта самовольно стали возвращаться солдаты. Это еще больше усиливало впечатление, что война окончена.
Однажды вечером, когда Рожновы всей семьей пили чай с ржаными лепешками, испеченными бабушкой, в дверь тихонько стукнули, потом загремели тяжелые шаги, и в комнату вошел солдат. Солдат был в потрепанной грязной шинели, в папахе и с большим вещевым мешком за плечами. Из-под поднятого воротника видна была светлая курчавая бородка.
– Вам кого? – спросила несмело мать, выходя ему навстречу.
Солдат, медля с ответом, оглядел комнату, потом улыбнулся и спросил:
– Любовь Никифоровна здесь живет?
– Здесь, – сказала мать и вдруг, тихо вскрикнув, кинулась обнимать солдата.
– Александр!
– Шуратка! Внучек, дорогой ты мой! – запричитала бабушка.
Теперь и все узнали солдата. Бросились к нему, тормошили, наперебой обнимали.
Александр по очереди перецеловался со всеми, потом сбросил на пол мешок, разделся и пошел умываться. Мать, бабушка и Роман побежав ли за ним. Они толкались вокруг рукомойника, помогая ему, но больше мешали.
Опять все уселись за стол. Опять пили чай, хотя была глубокая ночь. Александр до рассвета рассказывал о фронте, о войне, о страшных «чемоданах», о революции в окопах. Рассказывал про большевиков, как они с фронта бегут. Называл их изменниками.
– А ты-то совсем приехал?
– Нет, – сказал Александр. – Мы, фронтовики, приехали тыл чистить. Много тут паразитов развелось, а на фронте воевать некому и незачем.
Жара душила город. Зеленая стена пыли повисла над улицами. Люди едва передвигали ноги. Собаки лениво трусили, высунув языки и часто дыша. По улицам бегали мальчишки с четвертными бутылями в руках. Бутыли были наполнены зеленоватой и розовой водой.
– Квасу! Клюквенного, лимонного! – кричали мальчишки.
Роман забрался за пушки памятника. Лег в тень на траву и стал смотреть на улицу, на извозчика, который напрасно понукал остановившуюся лошадь.
Недалеко от Романа на камне сидел парень. Лицо парня, давно не бритое и заросшее грязью, было весело. На парне едва держались рваная рубаха и синие крестьянские шаровары. Рядом с ним лежали толстая суковатая палка и мешок. Парень часто поглядывал на Романа. Он тоже следил за извозчиком, а когда тот бросил кнут, подошел и ударил лошадь кулаком по морде, парень не выдержал и выругался.
– Вот сволочь! – сказал он, оборачиваясь к Роману. – Думает, лучше будет. Самого бы так съездить по рылу.
– Не понравилось бы, – сказал Роман. Наконец лошадь пошла. Говорить было не о
чем. Парень достал из мешка хлеб и стал есть.
– Недалеко, верно, живешь-то? – спросил парень неожиданно.
– А вон в том доме, – ответил Роман.
– Большой дом!
– Порядочный.
– А как тебя звать?
– Роман. А тебе зачем?
– Да так, – парень вдруг засмеялся и замолчал, пристально разглядывая Романа.
Роман перестал обращать на него внимание. Задумался. Глядя на пыльную траву сада, он вспоминал, как когда-то здесь гуляли кантонисты и собиралась шайка «Саламандра». Теперь все исчезло. Около памятника по вечерам собирались солдаты, пели песни, тирликали на гармошке.
«Когда-то здесь и Колька гулял с ребятами», – подумал Роман. Где-то он теперь? Писем от него совсем не приходило. Если на фронте еще, то почему не едет домой? Ведь Шурка приехал же.
– Паренек, а нет ли у тебя закурить? – спросил оборванец неожиданно.
Роман вздрогнул. Минуту соображал, потом, кивнув головой, полез в карман. Оборванец взял папироску и чиркнул спичкой. Роман тоже закурил.
– Давно куришь-то?
– А тебе что за дело?
– Значит, есть дело, если спрашиваю, – и парень снова улыбнулся.
«Чего он скалится?» – подумал Роман, внимательно и осторожно приглядываясь к парню.
Оборванец затянулся, пустил струйкой дым и сказал:
– А ведь я тебя знаю.
– Соври лучше, – сплюнув, спокойно ответил Роман.
– И врать не буду, – ухмыльнулся парень. – Не только тебя, а всех родных твоих знаю и, где живешь, знаю. Вон там, на заднем дворе живете.
– Верно?
– Верно.
– А что, брат-то старший вернулся с войны?
– Вернулся, – сказал Роман и разинул от изумления рот. – Ты его знаешь?
– Шурку-то? Еще бы не знать. Вместе росли. Парень словно давился от смеха.
– В кантонистах вместе были? – расспрашивал Роман.
– Зачем в кантонистах? В одном доме, вместе росли.
– Ну, это ты врешь! Я что-то тебя не помню.
Парень захохотал.
– Не помнишь?
– Нет, – твердо сказал Роман.
Тогда оборванец, перестав смеяться, вдруг спросил:
– А Пинкертонов кто тебе давал читать? Не помнишь? А про Наполеона кто рассказывал?
Роман вздрогнул. Приподнявшись, пристально стал разглядывать парня. Парень, чуть улыбаясь, смотрел на Романа. И по этой манере улыбаться, чуть скосив губы, Роман вдруг признал оборванца.
– Колька! – испуганно прошептал он, все еще не веря.
Парень кивнул головой.
– Наконец-то! – сказал он, улыбаясь. – А я уж думал, ты совсем забыл, что у тебя есть брат. Давно слежу за тобой, а ты все узнать не мог. Ну, да и тебя не легко узнать. Вырос тоже здорово.
– Как же ты попал сюда? – спросил Роман.
– Очень просто – где пехом, где на поезде, так и добрался.
– И давно здесь?
– Порядочно.
Роман перевел дух,
– Что же ты домой не идешь?
Колька сидел опустив голову, молчал. Роман решительно вскочил,
– Идем домой, – сказал он. – Мать будет рада как!
– Рада? – недоверчиво спросил Колька.
– Ей-богу, рада. Она ж тебя каждый день вспоминает.
Колька задумался.
– Вот что, – сказал он наконец. – Пока не говори. Скажешь, когда я велю тебе, а пока сбегай домой да принеси чего-нибудь, жрать здорово хочется.
Спустя полчаса Роман лежал на траве и смотрел, как брат жадно ест селедку. Никогда не думал он, что брат вернется с фронта не в новенькой шинели с медалями или нашивками, а исхудавший, обросший бородой, в драных холщовых штанах и в замызганной рубахе.
Колька, словно угадав его мысли, усмехнулся.
– Что, не ждал такого?
– Нет, – сказал Роман.
– Еще бы!
Колька бросил селедку, вытер губы ладонью и, закурив, развалился на траве.
– Я и сам думал, что вернусь домой на худой конец поручиком. Да чего поручиком! Когда удирал, так, честно скажу, думал – генералом буду…
– Генерал, – фыркнул Роман.
– Чего смеешься? На войну-то я зачем подрал добровольцем? Герой нашелся какой!
Колька говорил, словно подсмеивался над собой.
– План был у меня наполеоновский. Доехать до Пскова, а оттуда, думал, прямо в окопы попаду и начну немцев лупить. Пошел на Варшавский вокзал. Денег-то было мало. Решил ехать зайцем в товарном вагоне. Смотрю, стоит состав – вагоны с сеном. Двери закрыты. Я забрался в один вагон через окно, закопался в сено. Заснул. Просыпаюсь – поезд жарит вовсю. Обрадовался. Ехал так трое суток. Вылезти боялся – вдруг останусь? Потом приехали. Выглянул в окно – вокзал большой. Псков, наверно. Дождался вечера, вылез, читаю на вокзале: «Станция Клин». Э, думаю, не доехал. А тут пассажирский подошел. Сел в него – и дальше. А Клин-то недалеко от Москвы был. Ну, и приехал в Москву. Что будешь делать. Ехал к фронту, а уехал, наоборот, от фронта.
Колька потянулся, зевнул и, замолчав, уставился в небо. Роман тоже поглядел на небо. Там, летели клочковатые, как комья ваты, облачка, освещенные заходящим солнцем.
– А дальше?.. – не вытерпел Роман.
– Что дальше?
– Ну, как поехал на фронт?
– Не поехал, а пехом пошел… Два дня шел по тракту, был в Бородинском поле, в Малоярославце был. В Малоярославце деньги кончились. Есть нечего стало. Пошел тогда на базар. Выменял сапоги и опорки, купил булку и в чайную двинулся. Напился чаю. Вышел на дорогу и зашагал.
– На фронт?
Колька как-то странно усмехнулся.
– Да, на фронт… Дней пять болтался по дорогам. Ночевал в стогах или в сараях. Покупал у крестьян молоко, хлеб. Потом деньги опять вышли. Сутки голодал – совсем ни крошки во рту не было. Брел вперед потихоньку. Добрался до деревни. Идти дальше – сил нет, а попросить боюсь.
Остановился у одной избы, смотрю – баба вышла, кур кормит. Я на нее поглядываю, а она на меня.
«Откуда будешь, паренек?» – спрашивает.
Стал я врать.
«Издалека, – говорю, – беженец я. Отца и мать убили, остался один…»
Баба охает, а я разошелся, про сестру и маленького братца стал рассказывать.
«И их убили?» – охает баба.
«И их, – говорю, – сразу обоих…»
Взяла меня баба в избу, накормила щами с кашей, простокваши поставила. Набил живот – пальцем не тронуть. А вечером приехал хозяин. Я опять давай рассказывать. Второй раз совсем гладко рассказал.
«Оставайся у меня, – говорит мужик. – Лениться не будешь, – буду кормить…»
Я так обрадовался, что и про жалованье спросить забыл.
Месяца три проработал у него. В поле ездили – за лесом для избы. Богатый был мужик и новую избу себе рубил. Работал я у него здорово, но после все-таки стал подумывать, что не мешало бы и денег получить. А он молчит, как будто так и полагается. А тут еще староста пронюхал, что я без документов. Пришел раз и спрашивает, кто да откуда.
Стал я ему опять историю свою рассказывать. Слушает чертов старикашка, поддакивает, а после говорит:
«Так-то так, но все-таки должен я тебя в волость направить»
Испугался я, стал просить, чтоб не отправлял. Сдался.
«Ну ладно, – говорит, – понимаю горе твое. Так и быть, промолчу, а ты приди-ка завтра ко мне – дров поколоть».
Обещал я, а сам думаю: «Добры, сволочи, все, да, видно, за доброту содрать шкуру хотят».
Собрался я ночью, прихватил у хозяина фунта два сала да хлеба и задрал дёру.
Иду себе дальше, посвистываю. Шамовка была, да и сам я подправился, пока жил у мужика. Кое-как добрался до Смоленска. И опять тут круто пришлось. Стал я понемножку продавать с себя вещи. Рубашку хорошую продал, штаны запасные. Стал ходить на биржу – такое место было около рынка, там работу разную можно было достать. Кое-что зарабатывал. Однажды стою там, смотрю – идет дядька. Бороденка рыженькая, паршивая, нос толстый, прыщеватый. На башке картуз, блуза замасленная, а в руках связка мелких шестеренок.
«Эй, дядя, давай поднесу», – говорю ему.
Посмотрел дядька, усмехнулся.
«Неси, – говорит, – если делать нечего».
Взял я шестерни, взвалил на плечи и попер. Долго шли. По дороге дядька расспрашивает, кто я, да что делаю, да где живу… Я ему накручиваю: «Безработный и беженец…» И всю историю старую выкладываю…
Так доходим мы до слесарной мастерской. Взял у меня шестерни дядька, дает гривенник.
«Ты вот что, – говорит. – Поступай ко мне в мастерскую. Выучишься на слесаря, а пока разную работу будешь делать. Харчи мои, жилье мое и жалованья трешку…»
Подумал я: где лучше сыщешь? И остался.
Была мастерская небольшая, на шесть станков. Восемь рабочих, я девятый. Работали по десять часов, а вечером все вместе или в карты играли, или песни пели. Пьяные каждый день напивались. Всё, бывало, денатурат перегоняли на спирт. Это моя обязанность была. Сидишь и трясешь бутыль с денатуратом, а потом через ватку цедишь.
Напьются вечером работники и начнут ругать все и вся. А больше всего войну костили, и так это у них складно выходило, что никак не переспоришь их. Особенно хорошо ругался один слесарь. Шмель по прозвищу. Как начнет крыть – царя ругает, царицу ругает, министров, войну… Одно за другое цепляет, и получается так, что царь во всем виноват и война никому не нужна, а министры-сволочи только деньги на ней заколачивают…
Говорили ребята, что Шмель раньше в Москве на заводе работал и за свою ругань даже в тюрьме сидел, а потом без работы мотался с волчьим паспортом, пока наш дядька не подобрал его к себе.
Хотелось мне с ним поближе познакомиться, да не пришлось. Выгнали меня. №
И выгнали-то из-за него.
Принес как-то вечером Шмель книжку, подает мне.
«Вот прочти-ка мальцам. Больно веселая сказка…»
Ну, я взял и стал читать. Читаю и вижу, что сказка-то не простая, а про нашего царя, и таким он палачом выведен, что даже читать страшно. Ребята присмирели, слушают. Вдруг появляется наш дядька-хозяин. Сначала и не заметили его. Послушал немножко дядька, потом говорит:
«Покажи-ка книжку-то».
Я и дал ему, а он ее в карман и говорит:
«Завтра я приставу покажу. Узнаю вот, можно ли такие книжки читать».
И ушел.
«Ну, – говорит Шмель. – Удирай сегодня же… А то в тюрьму посадят. Политическая это книжка».
Собрали мне мастеровые пятерку денег, я и ушел.
Потом работал в Клястицах у бараночника и тоже не усидел долго на месте, потому что начал я ребятам проповедовать про хозяев, что обирают они рабочих. Однажды наш булочник услышал, ввязался:
«Так, говоришь, хозяева рабочих обирают?»
«Обирают».
«Значит, и я обираю?»
«Обираете», – говорю, потому что никак мне не вывернуться и надо крыть на чистоту».
Подумал, подумал булочник.
«Так, так, – говорит. – А я думал, что от голода тебя спас да от смерти. Ну, коли я кровосос, то получай расчет и шагай дальше.
Долго болтался я после этого. Однажды арестован был – в облаву попал.
Нагляделся всего, а главное – на что ни взгляну, все слова Шмеля-слесаря вспоминаю: как он говорил о рабочем классе, так все и выходило правдой.
Потом попал в одну деревню. Батрачил, с хозяином воровать лес по ночам ездил. Потом в драке порезали меня парни. В больнице долго лежал. Тогда и письмо сочинил вам от скуки.
Колька встал, отряхнул листья, прилипшие к платью.
– А как же война? – спросил Роман. – Значит, не был на войне?
– Нет, – усмехнулся Колька. – Там без меня обошлись… Ну вот что, – сказал он. – Иди домой, а завтра опять приходи сюда.
Колька засмеялся, шлепнул Романа по затылку и, насвистывая, пошел из сада.
В этот же вечер Роман, не удержавшись, раскрыл матери свою тайну. На другой день она пошла вместе с Романом и на пустыре, плача, обнимала растерявшегося и сконфуженного оборванца. Потом вместе пошли домой.
Только поздно вечером, когда уже все были в кроватях, улеглось радостное возбуждение.
– А ты давно с фронта? – спросил Колька брата.
– Весной приехал. Наша часть сюда нарочно послана.
– На отдых?
– Нет.
– Значит, пополняться?
– Нет, – сказал Александр. – Мы приехали, чтобы поддерживать Временное правительство и ударить кое-кого как следует. Ты что-нибудь слыхал о большевиках?
– Слыхал, – сказал Колька, и в его голосе Роману послышалась усмешка.
– Ну так вот. Понимаешь, какое положение? Мы на фронте кормим вшей, a тут изменники сдавать Россию хотят.
– Это кто же вшей-то кормил? спросил Колька.
– Мы кормили, – сказал Шурка холодно.
– И ты кормил? А еще что делал?
– Воевал.
– С корнетом? Немцев маршами пугал?
Роман с удовольствием следил за разыгравшейся ссорой братьев.
– Никто не собирается сдавать Россию, – сказал Колька. – А сам народ хочет кончить войну и уходить с фронта.
– Врешь. С фронта бегут только мерзавцы и сволочи.
– А ты как же?
Роман фыркнул. Ловко Колька поддел брата. Александр засопел и некоторое время молчал. Потом вдруг спросил:
– Ты в большевики, что ли, записался?
Колька только усмехнулся.
– Давай спать, – сказал он. – Об этом в другой раз поговорим. Ладно?
БОЛЬШЕВИКИ
Странные вещи творились в доме. Квартиры разделились на враждебные лагери. Везде спорили.
У Рожновых каждый вечер собирались соседи и знакомые. Приходил дворник, сапожник Худоногай, изредка кузнец, зачастила Настасья Яковлевна.
Говорили о политике. На политике все помешались. Даже дед и бабушка ввязывались в спор. Они были за царя и за старое. Александр стоял за Временное правительство. Колька ругал всех и называл себя большевиком. Только сестра, мать и
Роман хранили нейтралитет. Сестру политика не интересовала, мать слушала всех и молчала, а Роман приглядывался и прислушивался к спорам.
– Свобода! А на кой ляд нужна она? – спрашивала бабушка сердито. – Какая же это свобода, если жрать нечего?
– Ты ничего не понимаешь, – говорил Александр. – Голод был бы и при царе. Корень в экономических причинах. Голод – неизбежное наследие войны.
– А коли так, то к чертовой матери войну, – г говорила улыбаясь Настасья Яковлевна.
– Верно! Долой войну! – поддерживал ее Ко-* лька. – Большевики этого и хотят.
По вопросу о войне Колька имел солидную1 поддержку со стороны Худоногая.
– Правильно, – говорил Худоногай. – Очень правильно. Ведь большевики и землю хотят крестьянам отдать?
– Это в программе, – заявлял Колька. – ; Земля – крестьянам, фабрики – рабочим…
– Вот видите, какая программа. Даже сомневаться нельзя. Это настоящая народная партия. У них и девиз, помнится мне, такой: «Не трудящийся – не ест».
– Золотые слова, – говорит Настасья Яковлевна. – Я б в макушку поцеловала того, кто сказал это…
– Стар я, – вздыхал Худоногай, – а то бы прямо в большевики записался. Уж поработал бы для народа. Ну, да и так поработаю.
Худоногай стал везде говорить, что он большевик, и даже стихотворение написал, в котором говорилось, как большевики, распределив землю между крестьянами и доходы с фабрик между рабочими, стали управлять миром.
– Большевики хотят опозорить Россию, – кипятился Александр.
– А мне так думается, – вставлял негромко Худоногай, – мне думается, что хоть разные министры-капиталисты и говорят о войне, но война уже кончилась.
– Неправда!
– А как же неправда, если солдаты с фронта уходят?
– Это не солдаты, а изменники! Их большевики сманивают, но скоро мы и большевиков прижмем. Немцам мир нужен, вот для этого они и подсылают большевиков-шпионов.
– Это вы напрасно говорите – про шпионов, – вставлял Худоногай. – Меня это удивляет. Образованный человек, а верите разным сплетням, как, извините, баба. Надо разъяснять, кто такие большевики, а не болтать, что говорят другие.
– Ну и разъясняйте.
– Я так и делаю. Я теперь нарочно хожу по улицам и всем говорю, кто такие большевики.
Роман и Пеца сидят в Александровском саду. В деревянном павильоне играет духовой оркестр. Он играет какой-то веселый вальс. Под эту музыку по дорожкам, усыпанным шелухой от подсолнухов, окурками и огрызками яблок, бродят солдаты и матросы. С ними девушки в коротеньких юбочках клеш и в высоких шнурованных ботинках.
Ребята поглядывают на гуляющих, слушают Музыку и разговаривают между собой.
– Теперь без партии нельзя, – говорит Роман. – Теперь каждый человек в партии. И нам надо найти свою партию.
– Мы же социалисты, – говорит Пеца. – Социалисты-революционеры. Это ничего партия.
– Дурак! Там буржуи! Большевики лучше!
– А меньшевики?
– Меньшевики – это маленькая партия, ерундовая…
– Маленькая, да удаленькая, – язвит Пеца. – Вон Андреяшку видел… Он прапор теперь!
И верно. Андреяшка, когда-то атаман шайки «Саламандра», появился снова во дворе в форме прапорщика, щеголеватый, с усиками.
– Так он не меньшевик…
– А кто?
– Социалист…
– Ну, это вопрос…
Роман и Пеца спорят горячо, но ни один из них не уверен в своей правоте.
– Все-таки, по-моему, большевики – самая лучшая партия, – говорит Роман. – И Колька большевик, и батька твой большевик.
Роману хочется склонить Пецу на свою сторону. Но Пеца колеблется, увиливает.
– Давай закурим, – говорит он, и Роман достает пачку «Зефира».
– А кто лучше? – спрашивает он.
– Дай папироску, тогда скажу.
– Нет, ты сейчас скажи.
Пеца косится на папиросы и пожимает плечами:
– Пожалуй, большевики ничего.
Они закуривают и смотрят на компанию матросов, расположившихся на скамье против них. У матросов гармошка. Гармонист, маленький кривоногий матросик в огромном клеше, неустанно наяривает на двухрядке и подмигивает проходящим мимо девушкам.
– Веселые ребята, – говорит Роман. – Матросы все большевики.
Рядом с Романом сидит пара. Пожилой хмурый мужчина с тросточкой и дама. Они другого мнения.
– Боже мой! Это и есть большевики! – вздыхает громко дама. – Во что они превратили этот чудный сад!
Пеца смотрит на Романа и хихикает.
– Пойдем отсюда, – говорит Роман.
Они поднимаются и идут к выходу, но Пеца уже настроен критически. Он поддает ногами яблочные огрызки и рассуждает:
– Действительно… Во что сад превратили!
Они идут по Вознесенскому проспекту. На Вознесенском около булочной Филиппова огромная очередь за хлебом. У дверей, конечно, скандал. Несколько женщин оттаскивают от дверей тощего, заморенного солдата.
– Не пускайте его! Он без очереди, бесстыжая рожа, – галдят женщины и тянут солдата за рубаху.
Солдат упирается.
– Я не рожа, граждане! – кричит он. – Нельзя оскорблять, я командированный!
– Знаем… С фронта утек… Шкура болыыевицкая!..
– Ничего себе партия, – ядовито говорит Пеца. – Знаменитая! На всех углах поминают… Шкуры!..
Роман видит, что Пеца окончательно разуверится в большевиках. Он останавливается.
– Значит, по-твоему, шкуры?
– А ты разве не слышал? – смеется Пеца.
Роман поворачивается и идет прочь.
– Да ты чего? – кричит Пеца. – Чего злишься?
Он бежит за Романом.
– Чего я сказал? Подумаешь, обиделся…
– Да, обиделся…
– Да я так, нарочно, потрепался.
Во дворе они все-таки мирятся и прощаются снова друзьями. Роман идет домой хмурый и задумчивый. Он даже не замечает Иськи, попавшегося навстречу. Только когда Иська окликнул его, Роман поднял голову.
– Здравствуй, – говорит Иська, улыбаясь. Иська в потрепанной кожанке, высокий, сухой, жилистый. Настоящим рабочим стал.
Роман смотрит на него и ничего не отвечает.
– Ты что такой? – спрашивает Иська. – Больной, что ли?
Но Роман опять молчит некоторое время и вдруг спрашивает:
– А ты кто?
– Как кто? – смеется Иська. – Человек, конечно.
– А к какой партии примыкаешь?
– Вон что! – Иська перестает смеяться. – Я рабочий, – говорит он, – а все рабочие за большевиков.
– Значит, большевик, – говорит Роман задумчиво и, не прощаясь, уходит домой.
Дома он с нетерпением ждет Кольку. Колька теперь занят страшно. Он поступил в полк музыкантом. Там в полку его выбрали в солдатский комитет. Колька усердно занимается комитетскими делами и часто даже ночевать остается в казарме.
Но в этот вечер Колька пришел домой. Он голоден. Мать греет ему суп, и Колька, сев за стол, жадно ест, а Роман обдумывает, как заговорить с ним. Наконец находит способ. Надо Кольку разозлить.
Роман ходит некоторое время вокруг стола, потом громко говорит:
– Смешные эти большевики!
Колька перестает чавкать и, выпучив глаза, смотрит на Романа.
– Это почему же смешные? – спрашивает он, хмурясь.
– Ругают их все…
Колька усмехается и, принимаясь снова за суп, говорит:
– Дурак!
Но Роман не теряется.
– А кто они такие, большевики?
– Все рабочие и крестьяне.
– А солдаты?
– А солдаты разве не рабочие?
– Значит, большевики?
– Большевики.
– А ты?
– И я большевик.
– А почему?
– Потому что большевики хотят, чтоб вся земля перешла к крестьянам, чтоб солдаты больше не сидели в окопах, а вернулись домой, чтобы рабочие получали все, что они зарабатывают, а не работали на хозяина. Понял?
– Немного понял, – говорит Роман.
– Ну и ладно. Остальное потом объясню, а завтра вечером приезжай-ка ко мне в казармы. Там у меня граммофон есть. Домой повезешь.
На другой день Роман и Пеца поехали в казармы. Устроившись на колбасе, Роман объяснял Пеце программу большевиков.
– Пожалуй, ничего, – сказал Пеца. – Приемлемая программа.
Он боялся теперь спорить с Романом.
На Неве ребята сошли с трамвая. Но к казармам пройти оказалось нелегко. На площади около низенького здания вокзала стояла огромная толпа. Со всех сторон подходили новые и новые колонны, с плакатами, с оркестрами. Колонны пробивались на площадь и там останавливались.
Было уже темно, но толпа не расходилась.
– Митинг, наверно, будет, – сказал Пеца. Вдруг с разных сторон вспыхнули прожекторы и осветили площадь, залитую народом.
Ребята пролезли в самую гущу к прожекторам, около которых стояли солдаты.
Роман и Пеца никогда не видели близко прожекторов. Они ходили вокруг них, прыгали, зажмурившись, перед светом, заглядывали в огромные светящиеся жерла, не обращая внимания на солдат, отгонявших их. Вдруг толпа заволновалась. Со всех сторон грохнуло оглушительное ура, а прожекторы повернули к подъезду вокзала.
– Приехал, приехал! Вон он! – говорили со всех сторон.
– Приехал кто-то! – закричал Пеца. – Идем смотреть!
Не обращая внимания на толчки, пинки и давку, ребята протиснулись к подъезду и сквозь шеренгу матросов увидели какую-то делегацию, впереди которой шел бородатенький приземистый мужчина. Вокруг гремело бешеное ура. Человек с бородкой шел, немного наклонив лысеющую голову, и чуть улыбался.
Толпа сомкнулась, смяла ребят, потискала и выбросила куда-то в сторону.
– Идем в казармы, – крикнул Пеца. – Поздно…
– Погоди, – сказал Роман. – Надо узнать, кто приехал.
Он подошел к солдату, который, покуривая, смотрел на толпу.
– Дяденька…
– Чего? – спросил солдат.
– Кто это приехал?
– Ленин приехал, – сказал солдат.
– Кто такой Ленин?
– Ленин? – Солдат посмотрел на Романа и; заплевав папироску, неторопливо сказал:
– Ленин – это самый главный большевик.
Ребята сидели в землянке и делили кокос, только что принесенный с Лоцманки. Женька старательно ломал крепкие корки ореха на равные части и раскладывал их на шесть кучек.
Воровали вместе, всей партией. Пеца, Сергей и Роман таскали кокос. Васька, Шурка и Женька «стремили» за сторожами. Так уже повелось, что всем клубом ходили на промыслы.
Женька разломал последнюю корку и облегченно вздохнул.
– Берите!
– Здорово натаскали, – сказал Женька. – Мы, социалисты-революционеры, не зеваем. Вон малковские ребята, как ни пробовали, а все боялись тащить, а мы…
– Мы не социалисты-революционеры, W вдруг сказал Роман.
Женька удивленно уставился на него.
– А кто же мы?
– Кто вы, – я не знаю, может, и социалисты, но я теперь больше в этой партии не состою, так как она за буржуазию.
– Ах ты, сволочь! – загорячился Женька. – Социалисты не за буржуазию, а за свободу и за войну до победного конца.
– Знаем мы, – усмехнулся Роман. – Вам только бы капиталы спасти, а на рабочих наплевать. Номер не пройдет! Я теперь стал большевиком и вам советую перейти в мою партию.
– Шпион!
– Буржуй!
– Изменник!
– Дураки. Ничего не понимаете, а ругаетесь, – сказал Роман. – Лучше вступайте в мою партию.
– Коку-маку!
– Ну и не надо. А мы тогда свою партию о Пецей устроим
– А мы вам не дадим, – сказал Васька. – Катитесь колбаской из нашего клуба.
– Это почему? Мы тоже копали землянку.
– Фига! А лопаты кто давал? – крикнул Женька. – Большевиков нам не надо, валите вон от нас.
– Ну и уйдем, – сказал Роман, поднимаясь и забирая кокос. За ним поднялся и Пеца.
– Кто еще с нами? – спросил Пеца.
Но на дворе шел дождь, вылезать из землянки, видно, никому не хотелось. Серега и Шурка отказались. Тогда партия большевиков, гордо задрав головы, вышла из клуба.
– Таким сволочам кокосу не надо было давать! – крикнул вдогонку Женька.
Забравшись на чердак, большевики устроили совещание.
– Свой клуб сделаем, – сказал Пеца.
