Текст книги "Эпос хищника. Сборник"

Автор книги: Леонид Каганов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Похороны прошли быстро, местные молодчики энергично закидали яму землей, и родственники стали собираться к нам домой на поминки. Глеб уехал в институт – он теперь все-таки решил попытаться успеть к сдаче курсовой. Юлька отозвала меня в сторону. Глаза ее был темными от набухших слез.

– Аркашенька, прощай… – она нежно обняла меня.

– Ну я еще пару дней здесь… – сказал я неуверенно.

– Прощай, мы больше не увидимся. Я тебя всегда буду помнить. – она заплакала.

– Но мы можем еще увидеться завтра… – я чувствовал, что снова появился комок в горле, не хватало еще и мне расплакаться.

– Мне тяжело, Аркашенька. – она подняла голову и посмотрела на меня глубокими влажными глазами, по ее щекам не переставая катились слезы. – Мне очень тяжело. Надо прощаться, это только пытка и тебе и мне. Я не могу… Если бы ты знал как мне… Я не могу… – она снова упала мне на грудь и лишь тихо вздрагивала в беззвучном плаче.

– Прощай, Юлька. Прощай, мой воробышек. – я прижал ее к себе как прижимал когда-то.

Мы стояли неподвижно еще несколько минут, и родственники, ожидавшие в отдалении, стали искоса на нас поглядывать. Наконец мы разжали обьятья, Юлька повернулась и быстро зашагала к чугунным воротам кладбища.

Я вернулся к родственникам, мы сели в автобус и выехали с кладбища. Из окошка я увидел Юльку – она шла по обочине с белым платком в руке.

* * *

Из приличия я немного посидел с родственниками, но вскоре тихо ушел и поехал на работу. Программа как назло все еще не хотела оживать – то одно не ладилось, то другое. Вечером я позвонил родителям и сказал что остаюсь на ночь. Просидел всю ночь и весь следующий день. Вечером второго дня позвонил на работу отец, требовал чтобы я немедленно приехал домой. Я сказал, что доделаю работу и тогда вернусь. Завтра. Но завтра не получилось, и я просидел безвылазно еще три дня. Наконец все было готово, я звякнул Михалычу и сказал, что можно приезжать. Затем дозвонился матери и попросил приехать с паспортом чтобы оформить договор на нее. Тут у нас произошел большой скандал – мама кричала что я негодяй, что я вгоняю ее и отца в гроб, что я позор семьи. Сначала я говорил вежливо, что-то объяснял, доказывал, приводил аргументы, но она оставалась непреклонной, никуда ехать не собиралась и требовала чтобы я немедленно бросил все и явился домой для разговора. Тогда я позвонил отцу на работу и теперь мы поругались еще и с отцом. Наконец я сказал, что сегодня зайду домой и швырнул трубку. Вошел Михалыч с бланком.

– Аркаша, как имя-отчество у твоей матери?

– Не надо пока записывать, она отказывается в этом участвовать.

– На отца писать?

– И на отца не надо. Может на Юльку?

– На кого?

– Это я так, про себя. Сейчас звякну. – я снова потянул к себе телефон и набрал юлькин номер.

В трубке раздался хохот какой-то дамы, затем деловито:

– Добрый день, акционерное общество "Витязь".

– Юлю позовите пожалуйста.

– Сейчас. Юлька! – опять хохот.

Наконец я услышал голос Юльки.

– Але?

– Юль, привет, это опять Аркадий…

– Привет. – она не удивилась, но ее голос сразу стал каким-то серым.

– Слушай, тут такое дело, я закончил работу и есть за нее деньги, их надо на тебя перечислить.

– Почему на меня?

– Родители отказываются. Тебе они не помешают, правда? Надо просто приехать с паспортом.

– Аркадий, я не могу. – твердо сказала Юлька и непривычное "Аркадий " резануло слух.

– Почему?

– Не могу и все. Не могу. – ей явно не хватало слов.

– Ну хорошо, тогда пока? – я был растерян.

– Прощай. – тихо сказала Юлька и первая положила трубку.

Я некоторое время отупело держал в руке пиликающий кусок пластика, Михалыч внимательно смотрел на меня.

– Может быть мы тебе какой-нибудь памятник поставим в пределах суммы?

– Не надо. – сказал я зло, – Я не бросался под танк с гранатами.

– Ну тогда может быть тебе это и не очень нужно? – осторожно сказал Михалыч и зачем-то добавил, – В такой-то момент?

– Нет, так не пойдет. Вот что – надо перечислить в фонд мира! Или в детский дом. Детям Чернобыля, ветеранам, мало ли фондов?

– Ты хочешь чтобы я написал в договоре "программу модуля выполнил фонд мира"? – произнес Михалыч с мягкой иронией.

– Действительно, не получается. – огорчился я.

– Можно оформить на меня, а я потом перечислю, но ведь ты наверно…

– Мне не доверяешь. – закончил я фразу. – И есть тому причины.

Я снова потянулся к аппарату и набрал номер Глеба. Долго никто не снимал трубку, наконец раздался раздраженный голос Баранова.

– Ало? Ало?

– Чего ты кричишь, это Аркадий.

– Какой? – растерялся Баранов.

– Никакой. Галкин. Где Глеб?

– Никого нет, пятница, Глеб на даче, я тут… мы… слушай, а я думал ты уже… это…

– Нет пока. А с кем ты там? Есть кто-нибудь из наших? – не хотелось отдавать деньги Баранову.

– Ну ты ее не знаешь… – замялся Баранов.

– Хорошо. – я решился, – Паспорт у тебя с собой?

– А что? Ты не мог бы перезвонить попозже, просто я сейчас никуда не могу…

Я кивнул неподвижно стоящему Михалычу: "пишите: Баранов".

– Бросай все, тебе деньги нужны? Шестьсот? На халяву?

– Да! – тут же вскинулся Баранов, – Ты мне в наследство что ли?

– Ну типа того. Хватай паспорт, пиши адрес, тебя встретит Михаил Германович с ведомостью. Михаил Германович – запомнил? Нет, меня там не будет, я там уже насиделся выше крыши. Ну пока. И проверь там все внимательно.

Я встал и повернулся к Михалычу.

– Прощайте, Михаил Германович.

– Зря ты так, Аркашенька.

– Не зря.

– А кто такой Баранов?

– О, это такой Баранов, которого обмануть как меня никому не удастся.

– Аркашенька, но так получилось…

Михалыч стоял передо мной весь красный, низенький, взгляд в пол, как провинившийся школьник. Мне стало его жалко.

– Поверьте, я не обижаюсь, я сам виноват. Пойду я, Михаил Германович. Если что – я сегодня вечером еще дома, телефон у вас записан.

– Стой, а модуль мы с Барановым что ли будем тестировать?

– С Барановым? – я усмехнулся, – Попробуйте. Но лучше с Лосевым. Модуль работает, я свое дело сделал полностью, прощайте. – и я вышел на улицу.

* * *

– Ты позоришь нашу семью! – кричал отец, расхаживая вдоль окна по своему обыкновению.

– Интересно чем?

– Почему ты еще здесь? Что о нас скажут соседи, что мы сына эксплуатируем после смерти как Сталин заключенных на Беломорканале?

– Я прощаюсь с миром, имею право.

– Похороны были почти неделю назад!

– Это мое личное дело и никого не касается.

– Касается! Ты мой сын, и я хочу чтобы мой сын умер человеком а не блудил нежильцом по свету!

– Имею право прощаться столько, столько хочу.

– А по-моему ты вообще не собираешься уходить, так? – отец прищурился.

Терпение мое лопнуло.

– А ты наверно всю жизнь мечтал о моей смерти, так? Никак не дождешься!

– Не смей со мной разговаривать в таком тоне! – закричал отец.

В комнату вошла мать.

– Себастьян, я тебя прошу, мы же договаривались без этих криков! У нас же такая слышимость! Соседи уже все знают!

– Разговаривай сама! – бросил отец и вышел из комнаты.

– Сынок, пойми… – мама говорила медленно, выбирая слова поточнее, – пойми отца. Он не хочет тебе зла, он просто пытается объяснить что так принято. Мы ведь живем в обществе. Есть нормы, правила, традиции. Почему ты делаешь все не как у людей? На похоронах куда-то убежал…

– Мам, мы же договорились об этом не вспоминать. Об этом мы ругались вчера весь вечер, сегодня утро.

– Хорошо, я не об этом. Скажи, ты действительно не хочешь уходить?

– А вы все так хотите чтобы я скорее ушел?

– Ничего ты не понимаешь… – она устало опустилась на диван, на секунду прижала к глазам платок и продолжила с надрывом, – Да я бы жизнь отдала за тебя! Если бы мне сейчас предложили сделать так, чтобы ты был жив, я бы… – голос ее дрогнул, она комкала в руке платок.

– Да уйду я, уйду, никуда не денусь. Зачем же вы меня подгоняете? Через неделю меня здесь точно не будет, что вы волнуетесь?

– Еще целую неделю? – она оторвала от глаз платок и изумленно уставилась на меня.

– Да почему бы и нет?

– Сынок… Ну пойми же ты – ведь ничего тут нельзя сделать, тебя не вернуть. И ты только травишь душу мне, себе, Юле…

– Хорошо я больше не приду. Поеду за город, поброжу пару дней по лесу и уйду. Я всегда любил бродить по лесу…

– Но почему у тебя все не как у людей? Есть ведь обычай – нежилец уходит в день поминок, ну или на следующий день. Меня соседи спрашивают, а что я им отвечу? Я не гоню тебя, и если бы была хоть надежда, хоть… – она снова заплакала.

– Прощай. – сухо сказал я, встал, и вышел из дома.

На улице шел дождь, я оглянулся – идти было некуда. И мне вдруг захотелось попасть туда, на бульвар, где я сидел неделю назад на лавке под каштаном. Я сел в метро и вскоре снова выходил под дождь в центре города.

Я перешел улицу, завернул за угол и вдруг остолбенел, нос к носу столкнувшись с Юлькой. Она шла под одним зонтиком с Григорием, и тот нежно держал ее под руку. Юлька жутко смутилась.

– Привет. – сказал я растерянно. – И тебе привет, Григорий.

Юлька явно не знала куда деваться, да и Григорий как-то смущенно шмыгал носом. Гораздо более смущенно, чем шмыгает носом работник конторы, направляясь к метро с одной из сотрудниц.

– Значит ты уже с Григорием погуливаешь? – спросил я.

Юлька промолчала, и я понял что попал в точку.

– Молодец ты, Юленька, нечего сказать. Могла бы подождать пока я уйду. И ты тоже хорош. – повернулся я к Григорию.

– А чего ты не уходишь-то? – смущенно пробасил тот, разглядывая носки своих лакированных ботинок.

– Да какое ваше собачье дело? – взорвался я. – Можно недельку после похорон подождать, а потом трахаться с кем попало? А, воробышек?

– А что мне теперь, жизнь ломать? До старости в трауре ходить? – вспыхнула Юлька.

– Да ты просто сука!

– Да пошел ты знаешь куда? Мы с Григорием последние два месяца и так неплохо без тебя обходились…

Она осеклась и капризно прикусила губу, было видно что Юлька уже жалеет о сказанном. На меня она старалась не смотреть. И я вдруг вспомнил все эти "сегодня я занята", "на работу за мной не заезжай", "поеду к подруге на дачу" – и понял что она сказала правду. Григорий молчал, по-прежнему уткнув взгляд в землю.

– Ну а ты что скажешь, Гриша? – я перевел взгляд на него.

Я ждал, что он сейчас пробасит что-нибудь в своей развязной манере, и тогда я врежу по этой наглой роже, по тупому бритому подбородку, искалечу, выбью зубы, чтоб хоть кто-то в этом мире запомнил меня надолго. Но Григорий молчал, не поднимая взгляда. Наверно ему сейчас действительно было неловко и стыдно. Я приглушил в себе злобу и сделал шаг в сторону:

– Проходите, не толпитесь, людишки добрые. Жить вам поживать, да добра наживать. Долго и счастливо. И умереть в один день.

Юлька и Григорий, как по команде, двинулись вперед и быстро завернули за угол.

Я дошел до бульвара и сел на скамейку под каштаном. Листья уже распустились, и теперь в вышине покачивались белые цветочные свечки. Дождь лил не переставая – нудный и мелкий, и казалось насквозь пронизывал душу своими тупыми иголками. Неподалеку возле луже плескались двое ребятишек – они зачем-то кидали туда кирпич, вынимали и кидали снова. Этот мир был чужой, я больше не был его частью, и теперь вдруг понял это. Я уже не чувствовал за плечами груз неоконченных дел и недовыполненных обещаний. Не я должен был вставить тете Лиде стекло, и не моего паяльника ждал на антресолях наш сломанный телефон с определителем номера. Не моя сессия заваливалась, и не я клялся вернуться к маленькому карельскому озерку, чтобы пройти тот перекат на байдарке, а не на катамаране. Не я мечтал когда-нибудь побывать в Париже, это кто-то другой не успел там побывать. Этот мир был чужой, созданный для других людей, здесь не было ничего моего, и даже желание еще раз поднять голову и взглянуть в последний раз на цветущий каштан и летящие дождевые капли – это было не мое желание.

– Смотри, кажется нежилец. – донесся до меня издалека голос одного из мальчишек. – Тикаем отсюда?

Не на что было решаться – все было решено заранее и решено не мной. Я закрыл глаза.

Сиреневый коридор появился сразу и заполнил все пространство вокруг. Он дернулся вперед – как бы недоверчиво поначалу, сомневаясь, надолго ли я сюда заглянул, но затем осмелел, и его стенки двинулись навстречу, все ускоряясь. И я размывался по стенкам, пропадая, и последней моей мыслью было: зря не оставил плащ дома, пропадет.

Коридор извивался и раздавался вширь, мерцая всеми переливами света вдали, я прикипал взглядом к этому свету, несся к нему, и наконец влетел в огненное озеро, вылетел из коридора и полетел все выше и выше. Коридора больше не было, он остался внизу, я сам был этим коридором, коридором нежильцов. Сквозь меня летел в бесконечность со связкой гранат Николай Филозов, сквозь меня на далекие океанские огни Перл-Харбор падали японские самолеты, и я был пилотом-камикадзе в каждом из них. Сквозь меня летел Земной шар и Вселенная, я сам был всем этим миром, каждой его песчинкой и каждой бактерией. Я вел грузовик, а рядом со мной сидел я, и в кузове лежал я в виде двух компьютеров. И навстречу мне летел я, который был КАМАЗом и его водителем. Я был землей внизу и небом наверху, я был Вселенной. И я столкнулся сам с собой. Это ведь так просто – я и есть весь этот мир. Я – Вселенная. И в том числе Аркадий Галкин. Как частный случай себя. Я открыл глаза.

* * *

Фон был нечеткий, белый, но сумрачный. Где-то на грани углового зрения что-то маячило, размываясь. Какой-то рычаг или башня. Тела я не чувствовал, но мог открывать и закрывать глаза. Где-то за мной по-прежнему оставалось жерло сиреневого коридора, я чувствовал его, но уверенно держался наверху. Затем постепенно вокруг появилась резкость и башня оказалась всего-навсего серым штативом больничной капельницы.

– Он приходит в себя. – сказала женщина в белом халате и склонилась надо мной.

Я хотел что-то сказать, но не мог открыть рта. Прошло несколько минут, я чувствовал что рядом по-прежнему есть люди, и сделал еще одну попытку заговорить. На этот раз попытка удалась.

– Где я?

– Тише, тише! – тут же шепотом отозвалась женщина и склонилась надо мной.

Я узнал ее – это была медсестра Светлана, которую я видел две недели назад в операционной.

– Где я?

– Нельзя разговаривать! Вы в больнице, вчера вечером попали в аварию, вас прооперировали, все цело, все будет хорошо. Разговаривать нельзя.

– Вчера? В другую аварию?

– Вам все расскажут, не надо разговаривать.

– Но я же умер?

– Кто вам сказал такую глупость?

– Умер и ходил как нежилец.

– Как кто? Куда ходил?

– Значит у меня были эти… комические галлюцинации?

– Комические? Смешные что ли?

– Нет от слова "кома".

– Ну тогда уж правильнее будет "коматозные". Хотя такого термина нет. Но не волнуйтесь, во время клинической смерти мерещится многое.

– Клиническая смерть – это ведь смерть в клинике, так? А смерть духовного тела?

– Вот вы поправитесь и нам расскажите. А то те, кто из комы вышел, не любят ничего рассказывать. Но пока не надо разговаривать.

Я замолчал, осмысливая услышанное.

– Постойте, но ведь вы были в операционной? Вас же зовут Светлана?

– Светлана. – мельком удивилась она и, судя по голосу, куда-то обернулась. – Надюшка, спустись, сообщи родственникам, что больной уже пришел в сознание. А то с ночи сидят, ждут.

– А что за родственники?

– Мама пришла, девушка молодая, Юля, звонил э-э-э… Михаил Германович кажется – это ваш отец? Но мы в реанимацию никого не пустим. А когда вас через пару дней переведут в обычную палату – там уже как врач скажет.

– Мама, Юля, Михаил Германович… – повторил я шепотом. – Знаете что?

– Что? Передать что-то? – Светлана склонилась надо мной.

– Передайте. Передайте им: проходите, не толпитесь, людишки добрые!

Я закрыл глаза и расслабил невидимые мышцы души, удерживавшие меня над воронкой сиреневого коридора. И полетел вниз. Вниз, в полную темноту.

– Так, что такое? Подожди, стой! Доктор! Доктор!! Товарищ Скворцов!!! Сюда! Больному плохо! Мы теряем его!

Я уже не слышал – я падал все глубже и глубже, в полную темноту.

 Москва, 1998

 10 апреля – 28 июня

ГЛЕБ АЛЬТШИФТЕР

Я подошел к двери и постучал. Молодой, немного клетчатый голос меланхолично ответил «войдите». Я осторожно вошел и огляделся. Комната больше напоминала медицинский кабинет, чем гостинную или бассейн, в углу сидел белый топчан, накрытый соленой клеенкой, у окна стоял стол в окружении спящих кактусов, на стене висел календарь на несуществующий год, рядом стыдливо ютился шкаф с книгами и почему-то детскими игрушками. За столом сидел человек в холодном пиджаке, в больших тусклых очках. Я навел на него взгляд и кликнул левым глазом, но информации не оказалось.

– Вы – Глеб Альтшифтер. – то ли спросил, то ли приказал он. – Садитесь. Меня зовут Тамара Потаповна.

Я сел в указанное мне несъедобное кресло и протянул свой тощий паспорт. Человек взял из пачки большой лист белой бумаги и авторучкой задумчиво провел вверху линию, а затем, спотыкаясь о молекулы бумаги, записал "Глеб Альтшифтер, первичник". Я и глазом не моргнул, только повел бровью.

– Вы хорошо добрались, Глеб? – спросил он.

– Хорошо, немного душно, но в целом хорошо.

– Как вы себя чувствуете?

– Очень хорошо. Немного хуже чем завтра, но тоже очень хорошо.

– Итак, что вас беспокоит?

– Тамара, вы задаете сложные вопросы. Меня как раз беспокоит именно то, что меня что-то беспокоит. Если бы я знал что именно меня беспокоит, я бы наверно успокоился.

– Хорошо, я уточню. У вас бывают необычные переживания, мысли, чувства, ощущения?

– О, да. Вся жизнь – это необычные переживания, мысли, чувства.

– И давно это началось?

– Двадцать семь лет назад. Я ведь рыба по гороскопу.

– М-м-м, в общем я не об этом… А какие именно необычные ощущения вас преследуют?

– У меня иногда болит голова, левый мизинец ноги. Обычно правой ноги, для равновесия, иногда щеки не совсем меня слушаются, пару раз было, что печень снималась с места и часами ходила по животу и груди. И тогда…

– Очень интересно, продолжайте! – прервал меня человек за столом. Он написал на листе бумаги "ПСД" и стал задумчиво водить авторучкой, подкрашивая и расширяя в бумажном пространстве уголки буквы "П".

– Я уже не помню о чем мы беседовали. Очевидно о проблеме разума и добра в мире. Вам не кажется, что это суть противоположности?

– Кто вы по профессии?

– Я окончил факультет информатики института автоматики, потом работал программистом. Недавно я уволился. Сейчас его переименовали в университет.

– Кого переименовали? Институт автоматики?

– Увы, как это ни парадоксально.

– А почему вы уволились с работы?

– Я очень талантлив. Все что я делаю последнее время кажется им неправильным. Скажите, разве может программа быть неправильной если она выдает правильный результат? Какая разница как и куда она его выдает если он правильный? Но они считают иначе.

– Я совершенно не знакома с компьютерами. – человек на секунду поднял взгляд, а затем снова опустил глаза внутрь листка. Авторучка дошла до уголков буквы "Д".

– Жаль. Мы могли бы о многом поговорить. В общем меня попросту выгнали, хлопнув дверью.

– Вы хлопнули дверью или они?

– Они хлопнули мною дверью.

– Заставили вас хлопнуть дверью?

– Да нет же, они заставили мою ногу хлопнуть дверью. Я же вам говорил про мизинец.

Человек внимательно посмотрел на меня и установил вопросительный знак после "ПСД", а строкой ниже написал "СР" и дважды подчеркнул. После чего стал закрашивать уголки у "С".

– Скажите, Глеб, а кто посоветовал вам прийти сюда?

– Наверно я.

– Как это?

– Сегодня утром я нашел у себя в тапочке перед кроватью записку. Вот она. – я вынул то самое письмо.

Человек внимательно взял записку и прочел вслух. "Я все узнал. Завтра ОБЯЗАТЕЛЬНО сходи на Каширскую, 15-2, ты записан. Скоро вернусь, не скучай без меня. Разум." Глаза человека расширились.

– Это писали вы?

– Очевидно я, ведь почерк мой. Хотя я этого не помню.

– Понятно. Скажите, а как вы сами сейчас оцениваете то, что с вами происходит?

– Скажу. Началось это неделю назад. Можно сказать так – это победа сил добра над силами разума. Впрочем ведь вы так у себя и написали.

– Где?

– А вот – "ПСД". Победа сил добра. И "СР" – силы разума.

– Нет, это совершенно другие обозначения. Профессиональный язык, вам он покажется таким же отчужденым как мне ваш компьютер.

Я расхохотался.

– Но что же может означать "ПСД", если не "Победа сил добра "?

– Вам это ничего не скажет. "Психо-соматическая динамика".

– Вы хотите сказать что я псих?

– Вот видите, я же говорила, что вы совершенно неправильно поймете. Разве вы считаете себя психом?

– А разве я похож на психа? А что такое "СР"?

– Синдром расщепления.

На всякий случай я навел взгляд на листок и дважды кликнул левым глазом. Немедленно в воздухе появилась рамочка, а в ней надпись "Победа сил добра над силами разума". Рамочка повесела немного в воздухе и исчезла. Какие тут могут быть иные толкования?

– Абсурд. Набор слов. Шипящих. Не обманывайте меня, у вас написано буквально: "Победа сил добра над силами разума".

– Вы так считаете. Но давайте рассудим логически – я согласна, это означает – то, а то – означает это…

– Наоборот. – поправил я.

– Хорошо, наоборот. Но где вы увидели слово "над"?

Я удивился. Кажется этот человек действительно играл со мной странную игру. Какой смысл скрывать очевидное?

– Извините, но ведь вы же не будете спорить, что "СР" у вас написано под "ПСД", следовательно "ПСД" – над?

Человек удивленно посмотрел в листок и не нашелся что ответить. И тут я понял первое правило этой игры – НИКТО КРОМЕ МЕНЯ НЕ ЗНАЕТ ИСТИНУ.

– Но уверяю вас, имелось в виду другое. – сказал наконец человек.

И тут я понял второе правило игры – НИКТО НЕ ХОЧЕТ ВЕРИТЬ В ИСТИНУ.

– Раз вы сами не хотите – я не могу вас заставить. – сказал я.

– Как вы относитесь к тому, чтобы отдохнуть у нас несколько дней?

– У меня очень много дел. – ответил я.

– И все-таки вам придется остаться. – ответил человек, поднял трубку телефона и кликнул девятку.

– Вы хотите меня оставить против моего желания? – удивился я.

– Поверьте, я хочу вам только добра.

Я перевел взгляд на него и кликнул левым глазом. Появилась рамочка с надписью "Хочет добра". Я удивился.

– Уточните пожалуйста, это очень интересный вопрос. Как же это можно делать добро против желания того, кому оно делается? Здесь противоречие!

– Пал Петрович, зайдите пожалуйста в семнадцатую. – человек положил трубку, – Здесь нет противоречия. Поверьте мне, то, что я делаю для вас, пусть даже оно сейчас кажется вам странным и неправильным, это продиктовано только идеей добра. Вы понимаете?

– Нет, не понимаю. Вы считаете добром одно, а я другое.

– В этой ситуации положитесь на меня, я сейчас знаю намного больше чем вы. Когда вы тоже узнаете это, вы со мной согласитесь. Понимаете?

– Понимаю. Третье правило: ДОБРО МОЖНО ДЕЛАТЬ НАСИЛЬНО ЕСЛИ ТЫ ЗНАЕШЬ ЧТО ЭТО ПРАВИЛЬНО. Спасибо вам, теперь я разобрался с этим вопросом полностью.

Дверь раскрылась и в комнату влетел Толстяк. В голове у него был моторчик и Толстяк гудел, летя над терпким линолеумом:

– Что такое?

Человек сразу вскочил и тоже повис над линолеумом перед Толстяком.

– Пал Петрович, нужно одно место.

– Мест нет! – взревел моторчик в голове у Толстяка.

Я навел на него взгляд и кликнул – появилась рамка с кучей текста и я погрузился в чтение. "Любит коньяк и селедку, дочка учится в третьем классе английской гимназии…

– Пал Петрович, это серьезный случай, первая манифестация, мы его не можем выкинуть на улицу!

В возрасте четырех лет напугала во дворе собака, любимая книга "Трое в лодке не считая

– А кого мы должны выкинуть на улицу? Вы все тут с ума посходили!

– Но можно поставить лишнюю кровать… собаки". Любимые конфеты – помидоры. Любимая музыка – квартет. Лю

– Где я вам возьму кровать? Свою принесу из дома?

– А если позвонить в пятую градскую?

– Да они нам сами нам только вчера оттуда двоих перевели! бимое животное – кошка.

– И что делать прикажете, пал Петрович?

– А может он подождет? Подойдите сюда, как вас зовут?

– Глеб.

– Где вы находитесь?

– В больнице номер пятнадцать, Каширское шоссе.

– Какое сегодня число?

– Третье мая одна тысяча девятьсот…

– Достаточно. Вполне адекватен. Вы можете прийти еще раз в понедельник? Суетлив, категоричен в выводах, плохой администратор. Для продолжения нажмите любую клавишу." Я кликнул правым глазом. Рамка исчезла.

– Могу, если это так важно.

– Идите.

– Могу идти?

– Идите!

Я вышел в молочный коридор, отворил дверь на улицу и попил свежего весеннего воздуха. Затем поводил взглядом по окружающим предметам – жизнь была прекрасна. Вокруг было буквально разлито несделанное добро. Добро было в каждой точке, оно ждало своего момента, чтобы кто-нибудь подошел и сделал его. С чего же начать? Ответ пришел сам собой – начинать надо с Детского мира.

* * *

В Детском мире толпился глазастый народ, и каждому не хватало добра. Кликая поочередно на проплывющие мимо майки и рубашки на горячих телах я узнавал много нового, порой даже интимного. Все были несчастны. Одни шорты были озабочены выбором подарка своему ребенку от первого брака, другая кофта страдала от желания обменять взятого тут вчера электронного китайского несъедобного медвежонка и пробивалась к мутно-бульонному прилавку. Кассирша страдала от недостачи, грузчик – от сексуальных чувств к кассирше, покупатели отдела обуви – от отсутствия грузчика. Надо было осчастливить их всех вместе. Но как? Около часа (хотя по моим часам прошло всего три минуты) я кликал на все предметы, но выхода не было. И вот мне повезло – малозаметная дверь сообщила мне о тайнике. Пока продавщица ближнего отдела отвернула свою клыкастую морду чтобы завернуть ботинки, я проник в лаз. Стены давили на меня со всех сторон, но я сжимал зубы и полз вперед. И мои старания были вознаграждены – я нашел еще одну дверь в конце коридора и попал в комнату, уставленную коробками. Я навелся на коробки, кликнул, и прочел в рамке о том, что там лежит концентрат счастья, который надо растворить в воздухе. В коробках оказались большие горькие бумажные трубки с надписью «Феерверк». Я долго кликал на эту надпись, но ничего не происходило. Пришлось поработать головой. Вскоре я догадался о значении этого слова – это было до неузнаваемости искаженное «веер вверх!», а значит по смыслу – что-то вроде салюта или феерверка. Собственно ведь и слово «феерверк» очень похоже на «Феерверк», лишь первая буква у того заглавная. Как я сразу не догадался? Я взял ровно 64 трубки, связал их длинные хвосты в узел и спрятал за пазухой. Затем вышел обратно тем же путем, заработав всего один белый минус за касание рукавом стены.

Путь мой лежал на балкон второго этажа. Я одолжил у проходящей мимо дамы зажигалку, тут же при ней поджег хвост "веер вверха" и бросил его вниз. Зеленый пятнистый демон с воем попытался схватить меня, но я увернулся, подставил ему подножку и он полетел вниз с балкона, жутко махая всеми пятью руками. Я проводил его взглядом и видел как он упал в секцию игрушек на огромного полосатого жирафа, перекатился с него на бегемота и упал на пол, тут же вскочив с прежним воем.

И тут заработал веер вверх! О, сколько концентрированного счастья вылилось в воздух! Теряясь в общей радостной суматохе, уходя к дальней лестнице, я оглядывался и кликал – все было хорошо, кроме одной женщины, которая подвернула ногу. Впрочем у нее оставалась запасная. Другому человеку веер вверх прожег пиджак. Но разве это можно сравнить с той контрольной суммой общего счастья, которое будет расти как снежный ком – в завтрашней заметке "Московского комсомольца", в тысячах и тысячах рассказов очевидцев! Я воочию представил в рамке как сверкают глаза близких, слушающих рассказ о великом веер вверхе в здании Детского мира, как помогают впечатления о пережитом найти тему разговора с соседями и сослуживцами, наладить жизнь в семье и коллективе!

Но я уходил – меня ждали другие добрые дела.

Первым делом я конечно решил приобрести ядов и наркотиков, лучше конечно наркотиков – ведь не каждый яд является наркотиком, в то время как каждый наркотик – яд. Мне наверняка они понадобятся сегодня – есть многие люди, смерть которых большое благо для них самих. Я подошел к аптечному домику и остановился в нерешительности. Я кликал на все подряд препараты за стеклом, не зная что выбрать. Или я неправильно кликал – правым глазом – или так было надо, но ни названий, ни формул не выскакивало из них. Пришлось полагаться на здравый смысл. Я закрыл глаза, раскрутился на месте и ткнул пальцем в первое попавшееся. Палец попал в точку между "Аскорбиновой кислотой" и "Глюкозой ". Я стал размышлять что из них выбрать. "Аскорбиновую кислоту" я естественно забраковал. Оскорбления, да еще едкой кислотой, отнюдь не соответствовали идеям добра. Но едва я прочел название "Глюкоза" – мое сердце забилось. Я понял, что это как раз то, что нужно – сильный наркотик-яд. Я наклонился к окошку и протянул продавщице деньги, попросив 32 упаковки глюкозы. Пока она собирала их в пленочный пакетик, я кликнул на нее – оказалось, что она транссексуал.

Отойдя немного от аптечного домика, я решил испытать яд на себе. Для этого через носовой платок (чтобы яд не попал на кожу рук) я отломил четверть одной таблетки "Глюкозы" и съел. Уже за миг до того, как я поднес снадобье ко рту и разжевал, начались глюки. Из окна соседнего дома высунулась гигантская ископаемая кукушка и прокуковала полдень, а чуть вдалеке из асфальта пробился росток стиха. Он набух, подтянулся и распустился кустиком строчек. Я первый раз в жизни видел как растет куст стиха и просто обомлел от изумления! Из асфальта торчал крючковатый ствол идеи, от него отходили во все стороны ветки строчек, и каждая кончалась гроздью веточек-слов с ярким бутоном рифмы на конце.

теперь я вегетариа

нец я вчера пере

смотрел свой взгляд, решил не на

до мясо употре

блять в пищу

Мимо прошли две спинки минтая. Им было жарко и они обмахивались фуражками. На этом глюки кончились. Я решил, что препарат вполне подойдет для целей добра, высыпал таблетки из всех упаковок в карман и пошел искать нужного человека.

Нашел я его быстро – в маленькой забегаловке, где у прилавка наливали песочный кофе и выдавали поролоновое безе. Я тоже отстоял очередь, купил стакан кофе и встал за круглый высокий столик. Выбрал я столик не случайно – соседом моим был худой царь в галстуке. Он потягивал кофе, брезгливо держа стакан. У основания столика смирно сидел его дипломат. Я кликнул на дипломат, но там не было ничего интересного. Тогда я кликнул на царя. Текст в появившейся рамке говорил что-то о его работе, затем о роковом шиле. Жить ему оставалось минут десять, не больше. Вот сейчас он допьет кофе и пойдет в свой офис. По дороге он обязательно запрокинет голову чтобы посмотреть не появились ли вдруг в небе парашюты, и тут с карниза седьмого этажа сорвется шило, забытое штукатурами, и стремительно пойдет вниз, и вопьется ему в глаз. Он умрет в муках. Зачем в муках когда можно в глюках? И кто ему поможет в этом если не я? Я незаметно толкнул ногой дипломат и дипломат повалился, слепо стукнувшись лбом о водянистый кафель. Царь дернулся, корона сползла на лоб, и он согнулся под стол – помочь подняться своему верному дипломату. В ту же секунду я одним незаметным движением высыпал ему в кофе китовую дозу яда – сразу 16 таблеток.