332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Лазарь Монах (Афанасьев) » Оптинские были. Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной Пустыни » Текст книги (страница 23)
Оптинские были. Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной Пустыни
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:53

Текст книги "Оптинские были. Очерки и рассказы из истории Введенской Оптиной Пустыни"


Автор книги: Лазарь Монах (Афанасьев)




Жанр:

   

Религия



сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

ДОБРЫЙ, СВЕТЛЫЙ И ВЕСЕЛЫЙ…

В Малоярославецком уезде было село под названием Личино, в котором жил крестьянин Борис Иванович Иванов. В молодости он, еще при крепостном праве, пока был неженат, не раз пускался в бега. Нет, он не был лентяем или пьяницей, работать на земле любил и умел сызмальства, но его тянуло в монастыри, постранствовать, помолиться, подышать там как бы освященным воздухом… Потом, уже при жизни своей в Скиту Оптиной Пустыни, он рассказывал старцу Варсонофию, тогда еще послушнику, об этих своих побегах… «Барин объявит розыск, – рассказывал он. – Найдут меня и вернут этапным порядком… Ну, конечно, на съезжую. Сильно накажут. Я поправлюсь да и снова уйду!» О наказаниях этих он говорил с улыбкой, прибавляя: «Старые порядки лучше были, хоть и сильно попадало… А ныне худо: власти нет, всякий живет сам собою». «Ну, про Оптину этого сказать нельзя», – заметил о. Варсонофий. – «Еще бы, – ответил о. Борис, – если бы и в монастырях всякий жил по своей воле, то совсем была бы погибель».

Потом женился он, перестал бегать. Надо было кормить семью, – дочка у него росла. Жил он, всеми уважаемый, трезвый и богомольный, трудился, как и все. Из нужды выбраться не удавалось. Уж ему за шестьдесят, – дочь замуж отдана, а супруга скончалась. И вот слышит он голос, звучащий где-то внутри него самого, ему казалось – в самом сердце: «Оставь все и иди в монастырь. Ты ведь бывал в Скиту Оптиной Пустыни… Помнишь, как он тебе мил показался? Пуще дома родного… Иди туда». Оставив землю общине, выправив нужные бумаги, крестьянин Борис отправился в Оптину Пустынь. И настоятель обители архимандрит Исаакий, и скитоначальник иеромонах Анатолий с любовью приняли его. Он поселился в Скиту в келлии привратника: дверь келлии выходила в Скит, а окно – в лес… Был 1884-й год. О. Борису было шестьдесят три года.

Старец Варсонофий вспоминал, что о. Борису ночью случалось отгонять от ворот бесов, которые приходили толпой, стучались и требовали отворить ворота. Он творил Иисусову молитву, и они пропадали. Когда его постригли в мантию – неизвестно. О. Варсонофий рассказывал, что часто навещал о. Бориса, который любил его: «Был он из простых, но имел высокую душу. Батюшка Амвросий облек его в тайную схиму. Отец Борис меня не стеснялся, и я видел его в схимнической одежде. Часто, указывая на Херувимов и Серафимов, изображенных на ней, он говорил:

– Посмотри, у меня на груди изображение Серафимов. Для чего это? Чтобы подражать им. А что я? Одна мразь… Строго взыщет Господь и за одежду, если кто носит ее без внимания. Осудит и меня Господь, и имею я одно только оправдание, что не сам я просил высшего ангельского чина, а принял его за послушание к о. Амвросию».

21 сентября 1893 года о. Варсонофий записал: «Вратарь нашего Скита старец схимонах Борис, отстоявши вчера повечерие, придя в келлию, внезапно заболел – ноги отнялись. У бдения он поэтому быть уже не мог, не был и у обедни сегодня… Говорил мне, что пришло время переходить в вечную жизнь. Видел, будто, вчерашнюю ночь, что подходит он к какой-то великой реке, чрез которую переправился на рассвете. Переправа совершилась так быстро, что он не заметил. Вышедши на другой берег реки, видит храм исполинских размеров, занимающий пространство примерно с десятину и такой же великой высоты… Храм был прекрасным, походил на собор Калужского монастыря св. Лаврентия. Когда он вошел в храм, то в это время там шла обедня, которую совершал архиепископ Григорий, бывший Калужский Преосвященный, усопший лет тридцать тому назад. Внутренность храма была неизглаголанной красоты. Когда о. Борис хотел выйти их храма, то дверей не нашел и остался в нем. В это время он проснулся».

Пять лет пролежал о. Борис, подвизаясь в терпении и молитве. Незадолго до кончины его переместили в монастырскую больницу.

Господь открыл ему время его кончины. «Я часто навещал его, – писал старец Варсонофий. – Но вот настала Страстная неделя. Службы церковные, дела – совсем некогда было, и я, прощаясь с отцом Борисом, сказал ему, что приду только на второй день Пасхи. Он сначала хотел возразить, а затем, соглашаясь, сказал: "Хорошо, приди поглядеть на меня… Молись за меня и братию попроси молиться – в воскресенье и в понедельник". – "Да вся братия, отец Борис, итак молится за вас, да и я, конечно, буду молиться, и не только в воскресенье и понедельник". Отец Борис тихо повторил: "Пусть молятся обо мне в воскресенье и понедельник"».

«Я не понял его, – пишет о. Варсонофий. – Утром во вторник я пришел навестить больного и узнал, что он уже скончался. Так и сбылись слова старца: действительно, только в воскресенье и понедельник можно было за него молиться как за живого, а во вторник – уже за усопшего. Я подошел к его постели. Лицо его было исполнено неземного величия и сияло, как у Ангела. Долго грустил я о его кончине и вдруг вижу во сне, будто нахожусь в храме, людей нет никого, и только посреди храма фоб, а в нем о. Борис лежит живой.

– Отец Борис, да ведь вы умерли, как же вы живы?

– Жив Господь, жива душа моя! – был ответ. Я проснулся с радостным чувством.

В час кончины о. Бориса одной шамординской схимнице было видение. Идя к утрене, она увидела зарево на востоке, как раз по направлению Оптиной Пустыни. Вглядываясь в зарево, она увидела душу быстро возносившуюся к небесам, так же, как св. Антоний Великий видел возносящуюся душу пустынника. Схимница рассказала о своем видении, но ей не поверили. Вскоре приехал вестовой из Оптиной к игумений Евфросинии с известием, что схимонах Борис скончался в четыре часа утра. Видение было как раз в это время».

Иеромонах Даниил (Болотов) написал еще при жизни о. Бориса его портрет. Каким-то образом он, портрет этот, оказался на стене в келлии скитоначальника, когда им стал о. Варсонофий. Уезжая не по своей воле из Скита настоятелем в Старо-Голутвин монастырь, о. Варсонофий почти ничего не взял с собой. Многие иконы и портреты остались на своих местах… В четверг Светлой седмицы, когда в келлию о. Варсонофия приходили его духовные чада и братия, он, в частности, сказал: «Вот и портрет схимонаха Бориса останется… Дивный это портрет, замечательно выражение лица его, полное любви и кротости. Останется он здесь молиться за меня, грешного».

Схимонах Борис был похоронен на Светлой седмице 1898 года в обители близ алтаря храма преподобной Марии Египетской. Краткие сведения о нем на чугунной плите заключались следующими теплыми словами: «В суровых подвигах, непрестанной молитве, добрый, светлый и веселый в глубокой старости мирно почил».

«СКОНЧАВСЯ ВМАЛЕ…»
(из Оптинского Патерика)

По паспорту ему значилось восемнадцать лет (это была бумага из волостного правления), но он сказал, что ему шестнадцать. Больше и нельзя было дать. Это был худенький, малорослый отрок. Он стоял перед скитоначальником старцем Иосифом с видом смиренным, даже несколько робким, иногда взглядывая на него большими темными глазами, в которых таилась печаль. Он был уроженец села Городище на Харьковщине, того села, где родился и провел детство и старец Иосиф. Они были земляки. Невольно вспомнилось старцу свое отрочество, бедственное сиротство и бездомные скитания по Руси, – и он был мал и слаб, но работал на хозяев, таскал мешки на пристанях и чего только не делал, пока не пришел в Оптину к старцу Амвросию…

Юношу звали Яков Сущенко. Он пришел в Скит 28 марта 1900 года. Ему хотелось стать монахом и нести подвиги ради Господа. Старец Иосиф отнесся к нему с любовью и отеческой заботой. Благословил его помогать братии на пчельнике и жить там. Велел каждый день приходить к нему для благословения и беседы. С доброй улыбкой перекрестил его и отпустил. На пасеке стоял корпус, где раньше жил старец Леонид с учениками, – в нем было несколько келлий. Кончался Великий пост. Весна была столь теплая, что пасечники уже начали выставлять в сад ульи из омшаника, где они зимовали в тепле. Ульев было великое множество. Пчелы начали понемногу вылетать на разведку, но еще не начинали настоящей большой работы.

В апреле все начало зеленеть… 25 апреля старец Иосиф благословил Якову подрясник, чему он очень обрадовался. Благословил и четки. Во время работы Яков носил их за поясом – кожаным, монашеским. Волосы он и дома носил длинные, так что он в Скиту сразу стал похож на заправского монаха. Наступил май. Лес вокруг Скита звенел от птичьих голосов. Сам Скит и примыкающая к нему пасека обратились в благоухающий сад; зацвели яблони, груши, вишни, а там жасмин и сирень, и множество цветов. Всюду летали пчелы, собирая нектар и пыльцу. В храмах Оптиной во время богослужений горели свечи из воска, выработанного этими пчелами. Ну и, конечно, очень много меда выкачивали братья-пчеловоды из ульев в конце лета.

В июне было общее послушание для всех насельников обители и Скита – сенокос на монастырских лугах за Жиздрой. Ходил туда и Яков. Косить он по своему слабосилию не мог, но ему поручили ворошить граблями подсыхающие валки сена, что он и исполнял усердно, до поту, повторяя про себя Иисусову молитву.

У себя в келлии он совершал молитвенное правило. Перед тем, как идти в трапезную, клал некоторое число земных поклонов. При этом положил себе за правило: если опоздает из-за поклонов к обеду, то при работе на пасеке снять с себя сетку, чтобы его ужалило не менее пятидесяти пчел. Те, однако, при подобном случае, жалить его не спешили, так как он ничем их не раздражал.

Братья на пчельнике стали замечать, что Яков часто не спит ночью в келлии, куда-то уходит… Куда же? Оказалось, что, исполнив вечернее правило, он выходил наружу и ложился на землю, прямо на траву без всякой подстилки. Несколько раз видели в густой крапиве у ограды помятые места, словно кто-то здесь лежал. Спросили об этом Якова. Тот кротко ответил: «Недостоин я спать в келлии». Видели также, что на трапезе он почти ничего не ест. И другие-то братья ели весьма умеренно, а Яков, можно сказать, только пробовал понемножку от одного блюда и от другого. Отщипнет крошку хлеба – и все.

В августе он попросил у старца Иосифа благословения сходить в монастырскую больницу. Оказалось, что он еще весной крепко перетянул себя веревкой поперек желудка, а теперь она местами вросла в кожу, а кое-где от движения отстала и на теле образовались кровоточащие язвы, которые он терпел все лето. Фельдшер снял веревку и помазал больные места какой-то мазью, и дал пузырек с этим снадобьем Якову с собой, чтобы продолжал лечение. Он покорно проделывал это, и язвы скоро зажили.

Похудел и без того худой послушник и еще сильнее ослабел. Непосильно стало ему послушание на пчельнике. Старец Иосиф перевел его помощником пономаря в скитский храм Иоанна Предтечи. Там зажигал он с молитвою лампадки, подливал в них елея, протирал от пыли оклады икон, приносил свежей воды из колодца – в сенях храма всегда стояло на скамеечке ведро с водой и ковшиком для питья. Встречая иеромонаха, низко кланялся, принимал благословение и тихо говорил: «Прошу ваших святых молитв».

Никаких разговоров Яков не вел ни с кем. Каждый день приходил к старцу Иосифу, открывал помыслы, получал благословение. Однажды пожаловался, что вот, мол, слабость одолевает. Старец сказал ему: «Ты ешь побольше». Яков ответил: «Та ни куцы!», – то есть некуда, так как желудок его мало вмещал пищи.

В октябре того же года Яков простудился, пришел в монастырскую больницу и сказал фельдшеру, что у него внутри что-то «захололо», – то есть захолодило. Ему дали каких-то порошков и велели принимать в келлии с водой, он пошел было, но, отойдя немного от больницы, остановился и проговорил: «Не могу идти». Тогда измерили у него температуру, она оказалась сильно повышенной. Оставили его в больнице. Дни шли, а он не поправлялся, все слабел и слабел. Дошло до того, что он уже редко мог встать с койки.

Прошел месяц. Яков тихо лежал, перебирая четки. Часто худое его тело сотрясал кашель. Он не жаловался, смиренно исполнял все, что предписывали ему доктор-монах и фельдшер, тоже монах. Ел, что давали, принимал лекарства, когда говорили, что нельзя долго читать, убирал в ящик столика книгу. Старец Иосиф прийти к нему не мог, так как сам был нездоров. В холодное время года он почти не выходил из келлии, только изредка в храм или в трапезную.

Рождественским постом, в первых числах декабря, больничный врач-иеромонах исповедал Якова и причастил его Святых Христовых Тайн. Поздравил его, дал просфору. Яков еле слышно благодарил. Лицо его стало необыкновенно светлым. В глазах его лучилась тихая радость.

В день памяти святителя Амвросия Медиоланского (это день Ангела оптинского старца преподобного Амвросия), 7 декабря, Яков поднялся с койки и пошел по больничному коридору. Но едва сделал несколько шагов, как зашатался, оперся о стену и начал падать. Проходивший мимо больничный смотритель успел подхватить его. Яков был легонький, как младенец. Смотритель положил его на койку и, увидев, что он без сознания, принес пузырек с нашатырным спиртом и стал пытаться привести больного в сознание. Это не удавалось. Подошел врач. Они внимательно смотрели в лицо Якова, щупали пульс, и долго не могли поверить, что он уже скончался.

Якова приготовили к погребению, положили в гроб, но вынесли не в холодную Владимирскую церковь, а в теплую больничную, преподобного Илариона, так как не совсем были уверены, что больной мертв. Там гроб стоял двенадцать часов. Только после этого тело Якова стало понемногу застывать. Запаха же никакого не было. Он лежал, как живой, только уста немного запеклись. По всему чувствовалось, что этот юный подвижник, смиренный аскет – угодник Божий. 9 декабря он был погребен на скитском кладбище.

Около девяти месяцев – всего-то! – подвизался юноша в монастырской обители послушником, старался преуспеть в молитвенном подвиге, подражая египетским монахам, о которых повествуют древние патерики. «Скончався вмале, исполни лета долга: угодна бо бе Господеви душа его» (Прем. 4, 13–14). Архимандрит Агапит в «Жизнеописаниях почивших скитян» писал: «Можно бы поставить в укор Иакову, что он проходил подвиги самочинно. Но, думается, как можно строго судить шестнадцатилетнего мальчика, безотчетно стремившегося ко спасению своей души? А покойный старец Амвросий имел обыкновение говорить в подобных случаях так: "Всякий подвиг человека, предпринимаемый им ради спасения своей души, приемлется милосердным Господом в умилостивительную жертву"».

КОТ СТАРЦА НЕКТАРИЯ

В Ельце, старинном русском городе, много некогда пострадавшем от татарских полчищ, который высится своими домами, церквями и колокольнями на высоком берегу тихоструйной реки Сосны, – вот в этом городе некогда проводил свое детство будущий преподобный Оптинский старец Нектарий. Это были 1850-1860-е годы Его тогда звали Коля Тихонов. Бедно жил отрок, маленький еще, не умеющий как следует осознать своего положения. Его отец, бывший простым рабочим на мельнице, умер. Младшие братья и сестрички тоже, – Господь прибрал, избавил от голодной жизни: в раю поселил с Ангелами. «Было это в младенчестве моем, – рассказывал отец Нектарий о своем детстве, – когда жил я с маменькой. Двое нас было на белом свете, да еще кот жил с нами. Мы низкого были звания и притом бедные. Кому нужны такие?»

Последний вопрос («кому нужны») старец как бы предлагал слушателям для нахождения ими ответа в их собственных сердцах. Ответ был такой: ясно, что нужны эти бедняки Господу Иисусу Христу, да и нам самим тоже, чтобы все мы могли помогать друг другу и тем подвигать вперед дело спасения своих душ. Вот пожалеет какой-нибудь человек такого плохо одетого, бледного и полуголодного отрока, как Коля Тихонов, даст ради Христа его матери то ли сколько-нибудь денег, то ли хлеба, и Ангелы запишут это доброе дело в свои хартии, то есть свитки, золотыми перьями… А Коля учиться в школе не мог, так как за учение надо было платить столько, сколько Колиной матери не по карману. Но она не хотела оставлять сына неграмотным. Она посылала его в ближнее село к дьячку (так называли тогда псаломщика), который за медные деньги учил отрока церковному чтению, письму и арифметическому счету.

Божьи Ангелы дела и этого простого и доброго дьячка усердно и с любовью записывали. Не знал он, что учит будущего великого угодника Божьего, преподобного старца Оптиной Пустыни, почти самого последнего, так как дожил он, старец Нектарий, до закрытия монастыря большевиками, был арестован, приговорен к расстрелу (за что – неизвестно), посажен в тюрьму, но благодаря заступничеству Божией Матери, избежал того и прожил еще несколько лет в глухой деревушке. Много к нему туда приезжало добрых людей за советом, за благословением, за любовью (да, да!), чтобы от него, уже старого и немощного, почерпнуть душевной крепости, сил для дальнейшей борьбы с волнами бурного житейского моря. Через него силы эти давал людям Бог.

До старости не забывал он своего детства, находил в нем и рассказывал поучительные случаи. О том, как то, что случается в детстве, отзывается через много лет и иногда очень сильно… Однажды мать его сидела и шила что-то, а он, Коля, играл на полу возле ее ног с котенком. В комнате было темновато от скудного освещения, по углам стоял мрак. Но у котенка большие зеленые глаза в полусумраке светились, как фонарики. Коля с удивлением обратил на это внимание, это его сильно поразило… И вдруг, когда котенок мирно сидел возле него, схватил он из маминой иголочной подушечки одну иголку и хотел уже проколоть котенку глаз, чтобы посмотреть, что там такое светится… Но мать заметила это и быстро перехватила его руку. «Ах ты! – воскликнула она. – Вот как выколешь глаз котенку, сам потом без глаза останешься. Боже тебя сохрани!»

Прошло много лет, Николай Тихонов, уже юноша, успевший пройти некоторую жизненную школу, пришел в Оптину Пустынь, в Иоанно-Предтеченский Скит, к преподобному Амвросию. Преподобный был прозорлив, он посмотрел на этого юношу и увидел его будущее… Николай стал послушником и начал помогать цветоводу украшать дивными цветами Скит, и без того благоухающий и преиспещренный… А Николай с детства любил и цветы, и простую травку, и всякую живность, порхающую, ползающую, бегающую по земле среди травы и листьев… Радовал его Господь творением Своим, веселил его сердце. Начал он привыкать понемногу к трудной монашеской жизни, с Божьей помощью и при неустанной молитве взращивать в своей душе все доброе.

Когда был он уже иеромонахом, нареченным при постриге Нектарием, он подошел однажды к святому Амвросиевскому колодцу, что возле скитских ворот, а там другой монах набирал себе воды. Над колодцем подвешен был черпак с длинной заостренной ручкой. И вот тот монах, черпая воду, едва не выколол нечаянно глаз отцу Нектарию длинной ручкой черпака, так как конец ее пришелся как раз против его глаза. Еще секунда – и остался бы старец с одним глазом. «Если бы я тогда котенку выколол глаз, – говорил он, – и я был бы сейчас без глаза. Видно, всему этому надо было случиться, чтобы напомнить моему недостоинству, как все в жизни от колыбели до могилы находится у Бога на самом строгом учете».

Вот что значит дурной поступок в детстве. Ведь даже о помысле, о намерении (Коля все же не выколол котенку глаз) Господь потом напоминает. Не делай ни другому человеку, ни животному, ни птице, ни какому-либо вообще живому существу того, чего бы ты не хотел претерпеть сам. Вот Божий закон. Для того и рассказывал старец Нектарий эту историю, чтобы не только взрослые люди, но и дети на простом примере поняли, на каких путях лежит возгревание в себе любви к ближнему.

Вот и еще простое его слово: «Коли дитя в младенчестве сердится, то уже согрешает». Над этими словами отрокам и отроковицам надо бы хорошо задуматься. Сердитость, пусть и мимолетная, ребячья – начаток зла, корешок, который может пустить ядовитые побеги… Сердится человек, будучи младенцем, – ну, это еще не так страшно. Сердится отроком, юношей – это похуже, так как сердитость может толкнуть на необдуманные поступки и слова. И совсем плохо, когда пребывает часто в сердитости и злобе зрелый муж. Это чувство всегда направлено против ближнего. Значит – против одной из главнейших заповедей Христовых.

Главное-то вот что: любить Бога и любить ближнего. Этому учат нас святые Отцы, среди них и Оптинские преподобные старцы. А учили тому, что сами исполнили на деле. Сколько любви ко всем, с кем он сталкивался, было в старце Нектарии! А старчествовать в Скиту он начал с 1912 года, когда его предшественник, преподобный Варсонофий, переехал в Старо-Голутвин монастырь – поднимать его, возрождать из запустения. Отец Нектарий поселился в хибарке, где ранее жили преподобные Амвросий и Иосиф. Скромен и смирен был о. Иосиф, старчествовавший после своего учителя, о. Амвросия, – и если он говорил что-то на пользу обращавшимся к нему, то всегда как бы не от себя, а от своего покойного наставника; вот он, мол, в таком-то случае говорил то-то… Каково же было смирение о. Нектария? «Некоторые меня ищут как старца, – сказал он одному человеку, будущему протоиерею, – а я, как вам сказать, все равно что пирожок без начинки». А когда шамординская монахиня Любовь попросила о. Нектария дать ей наставление, он предложил ей пойти к старцу Анатолию. Но она настаивала: «Батюшка, ведь вы старец, как же вы отказываетесь?» На что о. Нектарий ответил со смиренным видом: «Это одно недоразумение… Я здесь поставлен только сторожем… Какой я старец? Я нищий, ко мне еще присмотреться надо… Это вы земные Ангелы и небесные человеки, а я земнородный…» Или отсылал к своему келейнику, будущему карагандинскому старцу Севастиану: «Вы об этом спросите моего келейника, отца Севастиана, он лучше меня посоветует, он прозорлив». И ведь это не из одного смирения он говорил – о. Севастиан действительно был прозорлив и стал потом великим и благодатным старцем.

Иногда о. Нектарий оставлял человека, пришедшего к нему за разрешением какого-нибудь духовного вопроса, в комнате одного, – в той комнате, где когда-то принимал народ великий старец Амвросий. И тот человек тихо сидел, а эта комната, вся обстановка ее, иконы и картины, книги и простая мебель – много говорила его душе. Невольно думалось ему о преподобных Амвросии и Иосифе. И благодатный дух, всегда присутствовавший в этой келлии, оживотворял скорбящее или растревоженное сердце сидящего в одиночестве человека. Он оживал, укреплялся духом… Иногда о. Нектарий оставлял на столе и раскрытую книгу где такой человек находил ответ на свой вопрос. Потом о. Нектарий возвращался, беседовал с ним, а душа этого человека уже готова была к принятию его старческих слов.

Из комнаты в комнату в старческих келлиях ходил неслышной поступью пушистый серый кот… Выйдет старец Нектарий – и кот за ним. Войдет – и он здесь… Скажет ему что-нибудь старец – кот, словно разумный, исполнит: пойдет и сядет, где скажут, сходит в приемную или на крылечко. Чаще же сидит у теплой печной стены и дремлет. Или, склонив голову, как бы слушает молитвы старца… Иной раз погладит его о. Нектарий и скажет: «Преподобный Герасим был великий старец, и потому у него был лев… А мы малы, и у нас – кот».

Великий старец Герасим жил в V веке. Созданная им иноческая обитель находилась в заиорданской пустыне. Это была обитель отшельников, которые из своих уединенных келлий (часто это были просто пещеры) сходились в монастыре только на субботу и воскресенье ради Божественной службы и святого Причащения Христовых Тайн. «Однажды шел старец Герасим, – говорится в его Житии, – по иорданской пустыне и встретил льва, показывавшего ему свою лапу, опухшую и загноившуюся от вонзившегося в нее шипа… Старец, видя льва в такой беде, сел, взял его лапу, вытащил занозу, очистил рану и обвязал ее платком. Исцеленный лев с тех пор не покидал старца и ходил за ним, как ученик. Старец питал его, давая ему хлеба или иную пищу».

Но не о льве и коте думал о. Нектарий, когда как бы в шутку сказал, что «мы малы». Он думал о древнем египетском и палестинском старчестве, когда подвизались великие чудотворцы и прозорливцы такой величины, как Антоний, Пахомий, Макарий Великие, а с ними и еще множество преподобных, совершавших такие духовные и телесные подвиги, которые уже под силу становились потом лишь очень немногим, самым духоносным и сильным монахам. Оптинские старцы во многом равны были древним подвижникам, среди них и старец Нектарий. Но мило было его сердцу христианское смирение, и он никогда не оставлял его: был истинно смиренным чудотворцем и прозорливцем.

А однажды о. Нектарий рассказал легенду о том, как кот будто бы спас Ноев ковчег. Враг рода человеческого, в одно и то же время злохитрый и глупый, решил, что вот теперь, когда по водам плывет этот ковчег с горсткой людей и животными, – легко положить конец существованию человеческого рода. Надо, – думал он, – утопить эту посудину… И вот он вселился в мышь и побежал в трюм, чтобы прогрызть дыру в днище ковчега. А на его беду там оказался кот, который не дремал! Думал ли кот, что он спасет ковчег и все человечество, или нет, но он бросился за мышью, поймал ее и загрыз. Пусть это легенда, то есть сказка, но коту в ней отведено весьма почетное место.

Будьте как дети, – призывал Господь, – чисты, честны, непосредственны. Старец Нектарий не похоронил своего детства – оно жило в нем рядом с его великой духовной мудростью. Он мог и пошутить, и посмеяться даже в глубокой старости. А когда его келлию в Скиту Оптиной Пустыни обшаривали чекисты, они нашли там много игрушек «Ты что, ребенок?» – спросили они старца. «Да, – ответил он, – я ребенок».

Он знал, конечно, что чекисты не поймут сказанного им, но не нашли они здесь и ничего из того, что хотели найти – ни золота, ни бриллиантов… Они искали драгоценностей вещественных, а о духовных-то, укрытых в сокровищнице сердца, которым цены нет, они и понятия никакого не имели. Но был старец Нектарий арестован именно как «укрыватель ценностей» – не мирских, а Христовых.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю