Текст книги "Великий фетиш"

Автор книги: Лайон Спрэг де Камп

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– А у меня действительно не так уж плохо получилось, – подумал Хэтэвей, запирая дверь. – Особенно учитывая тот факт, что колдуном я был всего пару дней. Осенью нужно будет съездить в Тонаванду и поискать Чарли Кэтфиша. Кажется, на этом можно подзаработать.

ДРЕВЕСИНА ПЕРВОЙ КАТЕГОРИИ

В этом мире добродетель нечасто вознаграждается. Если бы Р. Б. Уилкокс не был таким порядочным человеком, он бы мог заполучить правдивую историю о населенном призраками штабеле дров для своей книги о поверьях и легендах северной части Нью-Йорка. Но не только нравственные принципы мистера Уилкокса помешали ему раздобыть неофициальную информацию. Дело в том, что его не привлекали ярко-рыжие волосы.

Волосы принадлежали мисс Асерии Джонс, хостессе из ресторана «Сосны». Это было так называемое кафе-кондитерская в селении Гэхато округа Херкимер штата Нью-Йорк. В «Соснах», несмотря на вводящее в заблуждение название «кафе-кондитерская», подавали спиртное разной степени крепости и, кроме того, там имелся сносный танцевальный оркестр. Не последней приманкой «Сосен» стала мисс Асерия Джонс. Это была необычайно привлекательная девушка, больше похожая на стюардессу.

Р. Б. Уилкокс оказался в «Соснах» во время своего путешествия по стране в поисках поверий и легенд. После обеда он пытался собирать материал. Владельца ресторана, мистера Эрла Делакруа, не было, поэтому писатель обратился к мисс Джонс. Она немного рассказала ему о теории и практике управления гостиницей в Адирондаке, лесопильном городке, но не сообщила ничего такого, что посетитель мог бы назвать легендой. На его вопросы о населённом призраками штабеле досок она отвечала, что не обращает внимания на подобные глупые выдумки.

Надеясь всё же раздобыть какие-то полезные сведения у своей обворожительной собеседницы, Уилкокс попытался сделать ей комплимент:

– Я удивлен, что вы живете здесь, в горах, в захолустье. Думаю, с вашей внешностью вы могли бы получить работу в городе.

– Вы имеете в виду Атику?

– Нью-Йорк.

– Нет, он мне не нравится. Там нет деревьев.

– Вы помешаны на деревьях?

– Что ж, на некоторых. Если бы была такая работа, рядом с которой растут норвежские клёны, я бы сразу согласилась на неё.

– Растёт что?

– Норвежский клён – acer platanoides. Вы знаете место, где они есть?

– …эээ… нет. Но я мало знаю о деревьях. Это местная порода?

– Нет, европейская.

– А другие виды не подойдут?

– Нет; должен быть именно такой клён. Сложно объяснить. Но, мистер Уилкокс, это много для меня значит.

Она нежно посмотрела на него.

Тут пробудились нравственные принципы Уилкокса. Он холодно сказал:

– Боюсь, не знаю, чем могу вам помочь.

– Вы можете найти приятное, чистое место, где требуются работники и где растут норвежские клёны. Если вы сделаете это, я буду вам очень, очень благодарна.

Ещё один взгляд.

После второго «очень» Уилкокс явно почувствовал, что нравственные принципы подталкивают его к двери. Он, или скорее его нравственное чувство, мог оказаться несправедливым к мисс Джонс. Но он не задержался, чтобы разузнать о странном интересе рыжеволосой девушки к норвежскому клёну или об её истолковании слова «очень». Уилкокс только заверил мисс Джонс, что даст ей знать, если услышит о чем-то подобном. Затем он покинул ресторан и исчез со страниц нашей истории.

Чтобы продолжить рассказ, нам сначала придётся вернуться в 1824 год. Тогда в Нью-Йорк прибыл тёмноволосый, полный, величавый мужчина, который сказал, что он – Август Радли из Цюриха, Швейцария. Радли был, по его словам, представителем старинной швейцарской семьи банкиров, а также состоял в родстве с Уиттелсбахами, поэтому он был примерно сорок третьим в очереди на баварский престол. Он служил полковником при Наполеоне – в доказательство у него имелась медаль – и, сочтя банковское дело слишком скучным, забрал свою часть семейного состояния и приехал в Америку.

Но, следует заметить, в истории господина Радли содержалось несколько мелких неточностей. Он не состоял в родстве ни с Уиттелсбахами, ни с какой бы то ни было семьей банкиров. Он никогда не служил; медаль была фальшивой. Он имел отношение к банковскому делу, но не совсем так, как рассказывал. Он дослужился до кассира. И однажды тёмной бурной ночью исчез со всеми деньгами.

Так как в те дни людей из-за Атлантического океана редко выдавали (если такое вообще случалось – по крайней мере, за хищение), то господин Радли мог годами наслаждаться результатами своего успеха, если бы не столкнулся с ещё более оборотистым дельцом. Тот джентльмен, Джон А. Спунер, лишил Радли большей части его денег, продав «усадьбу» в Адирондаке, включавшую несколько тысяч акров гранитных пород, болот и чёрных мух. Радли потратил большую часть оставшихся денег на прокладку дороги, строительство большого дома и безделушки, доставленные из Европы для украшения дома. Самыми странными из привезённых предметов были два молодых норвежских клёна, которые посадили около дома. Земли Радли уже покрылись смешанным лесом, частично состоявшим из сахарного, красного и серебристого клёна; деревья первой из названных пород росли так же быстро и достигали таких же размеров, как и европейскиё клёны. Но у Радли были свои представления о жизни сельского джентльмена, и, очевидно, посадка импортированных деревьев входила в эти представления.

Он умер от пневмонии в разгар первой зимы, которую намеревался провести в своём новом доме.

После смерти Радли земли переходили в разные руки. Некоторые из них стали собственностью Международной Бумажной корпорации; другие получил штат Нью-Йорк; та часть, на которой стоял дом Радли, перешла в собственность мужчины по имени Делаэнти. После того, как дом простоял заброшенным около века, осталась видна лишь широкая низкая насыпь, покрытая плесневелой листвой; сверху торчала каменная труба. Участок, на котором стоял дом, и большая часть дороги, которая к нему вела, полностью заросли. Один из двух норвежских кленов погиб очень рано. Второй стал красивым большим деревом.

Старший Делаэнтли продал мягкие породы деревьев в 1903 году. Тридцать пять лет спустя младший Делаэнтли продал твёрдые породы. Пробравшись сквозь снег, пришли лесорубы и повалили буки, березы и клёны. Также срубили и уцелевшее дерево Радли, которое по ошибке приняли за сахарный клён, – именно его лесорубы считали «твёрдым».

Потом два бревна, полученные из этого дерева, отправили на лесопилку Дэна Прингла в Гэхато. Кстати, название деревни Мохавк означает «бревно в воде»; такое название очень подходит городу, где работают лесопилки. Весной брёвна подняли цепью и распилили примерно на девятьсот футов однодюймовых досок. Их сложили в штабель № 1027, который состоял из ПИВ твёрдого клёна. ПИВ – это значит «первый и второй сорт», высочайшая классификация твёрдой древесины.

Тем летом Прингл получил заказ на твёрдую древесину от Хойта, своего оптовика; ему требовалось двадцать тысяч футов однодюймовой ПИВ древесины. Бригада рабочих погрузила верхние части штабелей № 1027 и № 1040 в товарный вагон. Мастер, Джо Ларошель, приказал перенести оставшуюся половину штабеля № 1027 в штабель № 1040. И поэтому Генри Мишо спустился с железнодорожной насыпи к штабелю № 1027. Он поднял доску и передал её Олафу Бергену, который повернулся и бросил дерево в вагонетку, которая стояла на железнодорожных путях с подпорками под колесами. Берген достаточно далеко высунул трубку из мшистой завесы жёлтых волос, которая свисала с его верхней губы, и мог прицельно плевать на дорогу между железнодорожными путями и штабелем; он схватил вторую доску – и работа пошла. Когда Мишо разобрал верхний ряд досок, он сорвал наклейки, которые разделяли ряды досок, сбросил их на пути, и занялся следующим уровнем штабеля.

Всё шло очень хорошо. Но когда Мишо занялся четвёртым рядом досок, штабель начал раскачиваться. Сначала он качался на запад и восток, затем на север и юг, потом вертелся по кругу. Вдобавок дерево жалобно стонало и скрипело, так как доски и наклейки тёрлись друг о друга.

Олаф Берген с детским изумлением смотрел на это явление.

– Эй, Генри, что, во имя Святого Скачущего Иисуса, ты делаешь с этим штабелем?

– Я? – закричал обеспокоенный Мишо. – Я ничего не делаю. Он сам. Может, землетрясение. Думаю, мне надо убираться отсюда.

Он с грохотом спрыгнул с этого штабеля на соседний, более низкий.

– Это не может быть землетрясением, – прокричал ему Берген. – Видишь, другие штабели так не трясутся, верно?

– Нет.

– Что ж, если бы это было землетрясение, другие штабели тоже тряслись бы, да? Поэтому нет никакого землетрясения. А больше причин нет.

– Да? Тогда что его трясет?

– Ничего. Только землетрясение могло такое сделать, но его нет. Поэтому штабель не качается. А теперь забирайся обратно и дай мне ещё досок.

– Так штабель не трясется, да? Ты спятил, мистер Берген. Я знаю лучше. И, будь я проклят, я не поднимусь обратно.

– О, прекрати, Генри. Это всего лишь игра твоего воображения.

– Хорошо, тогда ты вставай на штабель. А я пойду к путям.

Мишо вскарабкался на подмостки. Берген, самоуверенно оглядевшись по сторонам, спрыгнул на штабель № 1027.

Но у № 1027 были свои предположения, если у штабеля дров вообще могут быть какие-то предположения. Гора досок снова принялась раскачиваться. Берген, шатаясь, чтобы обрести равновесие, тоже был вынужден качаться. И с каждым толчком его фарфорово-голубые глаза становились всё больше и больше.

Движение не было неприятным или опасным; примерно так же раскачивалась бы корабельная палуба при сильном ветре. Обычно доски себя так не вели. Штабель, который так качается, противоестественен, возможно, даже нечестив. Олаф Берген не хотел ни единой доски из этого штабеля, даже щепки из него.

Поэтому он пронзительно закричал:

– Что за чертовщина тут происходит! – и спрыгнул вниз даже быстрее Мишо. Подошвы его рабочих ботинок быстро застучали по насыпи – и на древесном складе Олафа больше не видели, по крайней мере, в тот день.

Генри Мишо сел на железнодорожные пути и вытащил пачку сигарет. Ему придется доложить об этом странном происшествии Джо Ларошелю. Но почему бы сначала немного не отдохнуть?

Затем он услышал звук приближающихся быстрых шагов Ларошеля и выбросил сигарету. Никто не ходил так быстро, как Ларошель. Он всегда прибывал на место, почти задыхаясь, и когда он говорил, предложения наскакивали одно на другое. Так он создавал представление об очень занятом человеке, страстно преданном интересам работодателя. Среднего роста, лысеющий, с гнилыми зубами – Ларошель подбежал и выдохнул:

– Г-г-где – где Оле?

– Оле? – переспросил Мишо. – Он ушёл домой.

– Ты хочешь сказать, этот паршивец ушёл домой, ничего мне не сказав, а здесь у меня три вагона свежих досок, которые надо загрузить вовремя для полуденного фрахта?

– Да, Джо.

– Он заболел?

– Может быть. Он расстроился, когда штабель под ним начал качаться.

– Это всё паршивые фокусы! Жди здесь; я пошлю сюда Джина Камаре. Чёрт знает что творится в этом месте! – И Ларошель снова убежал.

Вскоре появился Джин Камаре. Он был старше и даже крепче Генри Мишо, который сам отличался мускулистым телосложением. Между собой они говорили на канадском французском, который мало похож на французский французский. Французы с возмущением заявили бы, что это вообще не французский.

Камаре взобрался на штабель № 1027. Прежде чем он успел предпринять что-то ещё, штабель вновь начал качаться. Камаре посмотрел вверх:

– Что, у меня кружится голова или этот чёртов штабель трясется?

– Штабель трясётся, полагаю. Необычайно! Это не ветер и не землетрясение. И никаких причин нет. Дай мне доску.

Камаре, сам того не желая, первоклассно изображал тростник в бурю, но никто не заметил, что душа у него ушла в пятки. Его это не устраивало. В нём не было ничего от тростника. Он раздвинул ноги, чтобы удержать равновесие, неуклюже попытался поднять доску, а затем повернул большое, красное, унылое лицо к Мишо.

– Не могу двигаться, – сказал он. – От этого несчастного штабеля у меня разыгралась морская болезнь. Подвинь мне вагонетку, старина.

«Старина» помог ему перебраться на железнодорожные пути. Камаре сел, опустил голову на руки и тяжело вздохнул, словно душа, осуждённая на чистилище.

Мишо неприятно оскалился. При таком раскладе он получит дневную зарплату, совсем ничего не делая. Он снова принялся доставать сигарету, но Джо Ларошель уже бежал по железнодорожным путям.

– Ч-ч-что… что случилось с Джином? Он заболел, или что?

Камаре снова вздохнул, ещё ужаснее.

– Меня тошнит. Штабель стал сотте сi – сотте ça.

– Что за дьявол, значит, штабель качается туда-сюда? Чёрт возьми, что с тобой такое? Испугался, что штабель немного пошатнулся?

– Со штабелем что-то не так. Заберись на него и увидишь.

– Ха! Никогда не думал, что увижу, как взрослый человек боится штабеля досок.

– Что за чёрт, я не боюсь…

Но Ларошель спрыгнул с насыпи. Штабель начал изображать кресло-качалку. Ларошель завизжал и начал карабкаться обратно на мостки.

– Всякий поймёт, что здесь опасно! – закричал он. – Должно быть, все балки основания пошли к чёрту. Какого дьявола ты мне раньше не сказал, Генри? Хочешь, чтобы мы переломали себе шеи?

Генри Мишо предпочёл промолчать. Он цинично усмехнулся и пожал плечами.

Ларошель закончил:

– Что ж, в любом случае, вы, ребята, переходите помогать на вагонетку. Возвращайтесь сюда в час.

Когда Камаре и Мишо вернулись к штабелю № 1027 после обеда, они увидели, что Ларошель привязывает его полудюймовой веревкой к соседнему штабелю. Он пояснил:

– Балки основания в порядке; я не понимаю что, чёрт возьми, с ним не так, если только опорные стойки не приподнялись в середине, поэтому он, так сказать, нестабилен. Но я его удержу на месте с помощью этого троса.

Тем не менее рабочие не выказывали ни малейшего энтузиазма при мысли о возвращении к погрузке штабеля. В конце концов Ларошель закричал:

– Чёрт возьми, Генри, или ты заберёшься на штабель, или я поставлю тебя на бак с содовым раствором!

Поэтому Мишо полез наверх, хоть и был мрачен. Ларошель говорил о баке с раствором, в который обмакивали свежеспиленные сосновые доски. Вытаскивая доски из этого бака, надо было быстро двигаться, чтобы следующая доска не врезалась в предыдущую, а на следующий день из-за раствора трескались руки. Любимым методом Ларошеля в решении споров стало запугивание, что он поставит человека на неприятную работу на баке вне очереди.

Они загрузили вагонетку, подтащили её к штабелю № 1040 и разгрузили. Когда процедуру повторили дважды, Ларошель поставил ещё одного человека на эту работу; ему следовало стоять на краю штабеля и передавать доски. № 1027 сильно стонал и скрипел, но трос не давал ему танцевать хулу.

Новый работник, Эдвард Гэлливан, взял доску и передал её Мишо, который отдал доску Камаре. Гэлливан поднимал вторую доску, когда первая выскочила из рук Камаре. Она полетела обратно и приземлилась на доску Гэлливана. Таким образом, Камаре оказался без досок, в то время как у Гэлливана их стало две.

Эдварду Гэлливану нравилась эта работа, но собирание досок из твердой древесины его не слишком привлекало. Он закричал:

– Эй, француз, смотри, что делаешь! Чёрт, ты едва не снёс мне голову этой штукой!

Камаре пробормотал что-то, извиняясь; он выглядел озадаченно. Мишо снова передал заблудшую доску. Она вновь вырвалась из рук Камаре и с грохотом вернулась в штабель.

Камаре посмотрел вниз с выражением недоумения, подозрения, упрёка и возрастающей тревоги. Он выглядел бы именно так, если б человеческое лицо могло выражать столько эмоций в один миг.

– Генри, – сказал он. – Это ты выхватил у меня доску?

– Зачем мне забирать у тебя доски? Мне своих хватает.

– Я не это спрашивал. Ты взял её?

– Чёрт, нет, я не делал этого. Я не ворую доски.

– Эй, парни, – сказал Гэлливан. – Так мы далеко не уедем. Вы продолжайте, а я буду наблюдать.

Мишо передал доску наверх в третий раз. Когда Камаре взял её, доска дико скрутилась и начала извиваться как живая. Камаре отпустил её, чтобы не свалиться с вагонетки, и доска мягко приземлилась обратно на то место, откуда её поднял Гэлливан.

– Мне это не нравится.

Мишо победоносно взмахнул руками.

– Теперь ты доволен, Джин? Я не знаю, что с этим делать.

Камаре ответил с наигранной весёлостью:

– Я? Я доволен. Я очень доволен. Меня тошнит, когда я об этом думаю. Скажи Джо, что я ухожу. Пойду домой, напьюсь, поколочу жену и забуду об этих проклятых досках.

Джо Ларошель вышел из себя, когда ему объяснили суть дела. Нэд Гэлливан улыбнулся по-отечески, а Генри Мишо пожал плечами. Ларошель недавно совершил ошибку, получив восемьсот футов берёзы обыкновенной первой категории; местный покупатель отдал ему якобы ненужные пиломатериалы. Может быть, это была преднамеренная ошибка; может быть, Ларошель просто не сошелся в цене с клиентом. Но Гэлливан и Мишо знали о случившемся и поэтому были уверены, что им ничего не угрожает.

Наконец, Ларошель завопил:

– Хорошо, хорошо! Я покажу вам, как надо обращаться с прыгающими досками. Ждите здесь…

Он вернулся, держа в руках топор.

– Теперь, – сказал он, – Генри, передавай доску Нэду.

Когда Гэлливан взял доску, она, очевидно, попыталась сбросить его с подмосток. Ларошель, стоявший рядом, треснул по доске плоской частью топора. Та немного подёргалась и затихла.

– Ой! – выдохнул Гэлливан. – Отдаёт в руки.

– Не обращай внимания, это единственный способ справиться с ними. Я тот парень, который всё знает.

Казалось, уловка Ларошеля усмирила доски хотя бы на время. Они отправились наверх, больше не сопротивляясь.

Мишо думал, что это всё глупости; он только притворялся, что всё в порядке. Всякому было ясно, что здесь замешано что-то сверхъестественное. Таков уж этот мир. У глупцов вроде Ларошеля есть власть, в то время как умники вроде него…

Эти размышления прервало другое необычное происшествие. Мишо неосторожно бросил доску вверх Гэл-ливану, когда тот был занят – он выуживал жевательный табак из карманов брюк. Гэлливан попытался ухватить доску одной рукой, но промахнулся. Но это не имело значения, так как доска продолжала двигаться. Она описала изящную дугу и удобно легла на назначенное ей место в штабеле.

– Эй! – крикнул Ларошель. – Хватит бросать доски; ты можешь попасть в кого-нибудь.

Мишо промолчал, не желая разочаровывать других относительно своей силы и находчивости. Гэлливан поймал следующую доску; она поднялась в воздух на фунт, прежде чем он остановил её.

– Какого чёрта ты делаешь, Генри? – закричал удивлённый Гэлливан.

Когда тебе доверяют бросать доски – это хорошо, но если тебя обвинят в их проделках – это совсем другое дело. Поэтому Мишо сказал:

– Я ничего не делаю, будь я проклят. Я…

Он прервался, обнаружив в руках доску. Но она там не осталась. Доска разорвала ему рукавицы, так она хотела оказаться в руках Гэлливана, а потом на платформе.

Ларошель закричал:

– Остановите это! Остановите их!

Всё равно, что попытаться остановить разбушевавшихся шершней, читая им Жан-Жака Руссо. Все доски из штабеля бросались в вялые объятья Мишо, затем кидались вверх к Гэлливану и на платформу. Когда они остановились, платформа была опасно перегружена. Последняя доска мимоходом ударила Джо Ларошеля. Мастер свалился с рельс. Падая, он ухватился за Гэлливана, пытаясь на него опереться. С громким стуком они свалились на несчастного Мишо.

Все поднялись и увидели, как вагонетка сама катится по железнодорожной линии. Ларошель, который в своём самом скромном списке достоинств непременно указывал энергичность, взобрался обратно на насыпь, чтобы догнать сбежавшую платформу. Та остановилась напротив № 1040, и её груз с грохотом посыпался в штабель.

– Эй, посмотрите вниз! – сказал Мишо.

Трое мужчин опустились на колени и посмотрели вниз через край эстакады. С платформы во время движения свалилась доска, которая лежала внизу, между железнодорожными путями и штабелями. Сейчас она ползла за платформой, словно червяк сквозь сорняки. Добравшись до № 1040, она начала прыжками взбираться на штабель. Снова и снова она подпрыгивала вверх без всяких видимых усилий. Её движения напоминали поведение тупого щенка, которого хозяин пытается научить каким-то трюкам и применяет силу, когда щенок не понимает команды. Наконец, она взобралась на вершину и рухнула в беспорядочную кучу вместе с другими досками на штабеле № 1040.

Джо Ларошель не мог так легко сдаться. Когда его поймали с поличным на взятке, он был спокоен как христианский мученик и честен как схема дорожного движения. Но сейчас он сказал:

– Для меня это слишком. Вы, парни, можете идти домой; мне надо повидать хозяина.

Джо Ларошель направился в офис Прингла, который располагался на первом этаже его дома. Он рассказал о случившемся.

Дэн Прингл был человеком невысокого роста; он носил толстую цепочку для часов, украшенную передним зубом Cervus Canadensis – оленя вапити. Дэн спросил:

– Ты что, пил, Джо?

– Нет, мистер Прингл. Даже не прикасался.

Прингл встал и фыркнул:

– Что ж, может, и нет. Полагаешь, за этим стоял организатор профсоюза?

– Нет, рядом никого не было. Я следил.

– Ты смотрел между штабелями и под железнодорожными путями?

– Конечно, я везде смотрел.

– Что ж, может быть. Они способны действовать украдкой, и не важно, насколько ты аккуратен, ты знаешь. Приходи после ужина, и мы взглянем на эти фантастические доски. И принеси фонарик. Мы поищем организаторов профсоюза, на всякий случай.

Прингл и Ларошель пришли на лесной склад, когда солнце опускалось за горами Гэхато. Прингл настоял на том, чтобы они обследовали штабеля, освещая их фонариками, как будто играя в гангстеров и федералов. Он сказал, что надеется удивить прячущегося в засаде профсоюзного деятеля. У штабеля № 1040 Ларошель сказал:

– Это он. Видите, доски наверху лежат кучей?

Прингл видел доски. А ещё он видел молодую женщину, сидевшую на краю штабеля и болтавшую ногами в сандалиях. Её зелёное платье, очевидно, знавало лучшие дни. Лучшее, что можно было сказать о её волосах: они выглядели «небрежно» или «свободно». По-видимому, они были рыжими, но обгорели. Они снова отрасли, но остались чёрными на кончиках и приобрели удручающий вид.

– Добрый вечер, – сказала девушка. – Вы мистер Прингл, владелец лесопилки, не так ли?

– Что… ох… может быть, – подозрительно сказал Прингл. – Кто… я имею в виду, что я могу сделать для вас?

– Ха! – послышался недоумённый возглас. – Что вы имеете в виду, мистер Прингл?

Джо Ларошель смотрел на него, не обращая внимания на девушку, ноги которой болтались в нескольких футах от его лица.

– Что… я говорил…

– Вы владелец, мистер Прингл? Я слышала, как рабочие о вас говорят, – сказала девушка.

– Просто думаете вслух? – спросил Ларошель.

– Да… я имею в виду, может быть, – произнёс смущённый Прингл. – Она просто спросила меня…

– Кто «она»? – спросил Ларошель.

– Эта молодая леди.

– Какая молодая леди?

Прингл решил, что его мастер просто смущается, и поинтересовался у девушки:

– Вы не профсоюзный организатор, правда?

Девушка и Ларошель ответили одновременно:

– Я не знаю, кто это. Не думаю.

– Кто, я? О, перестаньте, мистер Прингл, вы же знаете, я ненавижу их так же, как и вы…

– Не ты, Джо! – закричал Прингл. – Не ты! Я спрашивал её…

Терпение Ларошеля исссякало:

– А я спрашивал вас, кто это – «она»?

– Откуда я знаю? Я и сам пытаюсь выяснить.

– Думаю, мы запутались. Вы говорите о какой-то девушке, я спрашиваю, о какой, и вы говорите, что не знаете. Это бессмыслица, верно?

Прингл вытер пот со лба.

Девушка сказала:

– Я бы хотела с вами встретиться, мистер Прингл, только без этого господина Ларошеля.

– Мы увидимся, мисс, – ответил Прингл.

Ларошель сказал:

– Скажите, мистер Прингл, вы хорошо себя чувствуете? Чёрт возьми, было похоже, что вы разговариваете с кем-то, кого здесь нет.

Прингл начинал чувствовать себя крысой в руках психолога-экспериментатора, который из лучших побуждений, пытается свести его с ума.

– Не глупи, Джо. Было похоже, что я говорю с кем-то, кто находится здесь.

– Знаю, в этом и проблема.

– Какая проблема?

– Здесь никого нет!

Это утверждение, несмотря на его тревожный смысл, успокоило Прингла. В общем-то этот безумный спор напоминал поединок людей с завязанными глазами, которые бьются на палашах с шестидесяти шагов. Теперь у него были убедительные аргументы. Прингл резко сказал:

– Ты уверен, что ты чувствуешь себя хорошо, Джо?

– Конечно, без сомнений.

– Ты видишь или не видишь девушку в зелёном платье, сидящую на краю штабеля?

– Не вижу. Я сказал, здесь никого нет.

– Я не спрашивал тебя, был ли кто-нибудь здесь, я спросил, видел ли ты кого-нибудь здесь.

– Что ж, если бы тут кто-то был, я бы видел его, не так ли? Разумно, не правда ли?

– Откажись от этого.

– Отказаться от чего? Мне надо увидеть зелёное платье, которого здесь нет?

Прингл, обезумев, пританцовывал на коротеньких ножках:

– Не бери в голову, не бери в голову! Ты слышал женский голос, доносящийся с того штабеля?

– Нет, конечно, нет. Почему вы думаете…

– Хорошо, хорошо, это всё, что я хотел знать. Ты можешь идти домой. Остальное расследование я проведу сам. Нет, – заявил он, когда Ларошель начал протестовать, – я всё сказал.

– Ну хорошо. Но смотрите, чтобы профсоюзные организаторы не схватили вас, – Ларошель злобно оскалился и убежал. Прингл содрогнулся от последних слов, но отважно повернулся к штабелю.

– Так, молодая леди, – мрачно сказал он. – Вы уверены, что вы не профсоюзный организатор?

– Я бы знала, если бы это было так, мистер Прингл?

– Конечно, вы бы знали. Думаю, вы не организатор, похоже. А ещё больше похоже на галлюцинацию.

– Мистер Прингл! Я не искала встречи с вами, поэтому вы можете называть меня плохими именами.

– Без обид. Но здесь происходит что-то странное. Или Джо, или я видим вещи.

– У вас здоровые глаза, вы всегда видите вещи. Что не так?

– Ничего, когда вещи существуют. Я просто пытаюсь выяснить, вы настоящая, или я воображаю вас?

– Вы видите меня, не так ли?

– Определённо. Но это не доказывает, что вы настоящая.

– Что мне сделать, чтобы доказать, что я существую?

– Я и сам не уверен. Вы можете вытянуть руку, – с сомнением сказал он.

Девушка спустилась, и Прингл коснулся её руки.

– На ощупь настоящая. Но, может быть, я выдумал это ощущение. Почему Джо не видел вас?

– Я этого не хотела.

– О, так просто, да? Вы не хотели, чтобы он вас увидел, поэтому он смотрел прямо сквозь вас.

– Естественно.

– Это может быть естественно для вас. Но когда я смотрю на кого-то, то обычно вижу его. Давайте забудем об этом ненадолго. Давайте даже не думать об этом. Если я ещё не спятил, то скоро спячу наверняка. Что за чудные вещи здесь творятся?

– Не думаю, что это забавно, когда мой дом разрушают.

– Что?

– Вы сломали мой дом.

– Я сломал ваш дом. Я сломал ваш дом. Юная леди… Как вас зовут, кстати?

– Асерия.

– Мисс Асерия или Асерия кто-то?

– Просто Асерия.

– О, что ж, хорошо. Я считал себя довольно умным человеком. Не каким-то кабинетным интеллектуалом, вы понимаете, а хорошим, знающим американским бизнесменом. Но больше я в этом не уверен. Кажется, всё не имеет смысла. Что, во имя Господа, вы имеете в виду, когда заявляете, что я разрушил ваш дом? Может быть, я сбил с пути вашего мужа?

– О, не так. Вот как! – она указала на кучу досок за спиной. – Это был мой дом.

– Эти доски? Прекратите, не хотите ли вы сказать, что кто-то из моих людей снёс ваш дом и стащил доски в штабель?

– И да, и нет. Эти доски сделаны из моего дерева.

– Вашего чего?

– Моего дерева. Я жила в нём.

– Полагаю, далее вы скажете, что вы ответственны за сегодняшнюю суматоху?

– Боюсь, что да.

– Что ж…

Другие тоже рассказывали о беспорядке. Или Прингл вообразил, что Джо Ларошель поведал ему эту историю… Нет, нет, нет! Он больше не мог даже думать о подобных вещах.

– Так, о чем мы говорили?

– Я хотела собрать дом. Сначала я пыталась помешать рабочим двигать доски. Когда это не получилось, я снова быстро собрала все доски вместе.

– Что вы такое? Какое-то привидение?

– Я сфендамниада. Это вид лесных нимф. Кто-то скажет «дриада», но это не совсем верно. Они дубовые духи. А я дух клёна. Мужчина привез моё дерево из Австрии более сотни лет назад. Прошлой зимой ваши люди срубили моё дерево. Я не могла их остановить, потому что находилась в спячке, кажется, так вы это зовёте, и когда проснулась, было слишком поздно. Вот так сгорели мои волосы, когда мужчины сожгли ветви и побеги. Они отрасли, но я знаю, они выглядят ужасно. Я не могу покинуть дом в будние дни, чтобы сходить в парикмахерскую, потому что боюсь, что рабочие будут двигать доски.

– Вы имеете в виду, что это не настоящий твёрдый клен? – резко спросил Прингл, внезапно забеспокоившись. Он забрался на штабель с проворством, удивительным для мужчины его возраста и габаритов. Он посмотрел на доски, осветив их фонариком. – Да, зернистость не совсем такая. Посмотрим, вдруг они одурачили сортировщика… Думаю, они могут отправиться вместе с остальными во вторник.

– Вы собираетесь продать эти доски?

– Конечно. Только что получили большой заказ из Хойта.

– Что с ними будет?

– Не знаю. Может быть, из них сделают парты, или чертёжные бюро, или другие вещи. Зависит от того, кто в Хойте их купил.

– Вы не должны этого делать, мистер Прингл! Мой дом будет разбросан. Мне негде будет жить!

– Вы не можете завести домашнее хозяйство в другом дереве?

– Я могу жить только в норвежском клёне, а здесь таких нет.

– Что ж, не хотите ли вы купить их? Я отдам их вам по восемьдесят долларов за тысячу, это меньше, чем я могу получить на рынке.

– У меня нет денег.

– Что ж, тогда они отправятся с остальными. Извините, если это причиняет вам неудобства, но одна лесопилка тратит больше семи долларов за тысячу, включая страховку и износ.

– Я ничего не знаю об этих вещах, мистер Прингл. Я только знаю, что вы разделите мой дом так, что я могу его никогда не собрать. Вы же не сделаете этого, не правда ли? Я буду вам так благодарна.

Она трогательно посмотрела на него, слеза потекла по её щеке. Если бы она поступила так раньше, пока было светло, это могло бы сработать. Но всё, что сейчас видел Прингл – это неясный, бледный овал её лица в темноте. Поэтому он отрезал:

– Конечно, я сделаю это! Таков бизнес, юная леди. Если бы я позволял чувствам вмешиваться в дела, я бы давно потерпел крах. Кроме того, я не уверен, что вы существуете. Так почему я должен отдать древесину, за которую я хорошо заплатил, кому-то, кто, может быть, просто галлюцинация?

– Вы плохой, злой человек. Я никогда не позволю вам вывезти доски.

– О, – ухмыльнулся он в темноте. – Это война, да? Никто никогда не обвинял Дэна Прингла в том, что он избегает хорошей, честной деловой битвы. Увидимся. Спокойной ночи, мисс Асерия.