Текст книги "Пропавшая истинная (СИ)"

Автор книги: Лана Нежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Глава 10. Кайфушница мелкая

Егор

Волк меня не выпускал. Хоть Катя его очень просила. Она говорила с ним мягко, настойчиво, но он упёрся всеми четырьмя лапами и ни в какую.

Но наша пара тоже не глупая. Она поняла, что с этим упрямым лохматым болваном каши не сваришь, пошла ко мне в дом и нашла телефон. Позвонила Альфе.

Я сидел в темноте нашего внутреннего пространства, слушая её голос через волчьи уши. Она задавала вопросы. Жадно, точно, без стеснения. Как будто не неделю назад узнала, что она оборотень, а готовилась к экзамену по биологии магических существ. Матвей рассказывал ей всё медленно, подробно, как маленькому ребёнку. Про стаи, про пары, про истинную связь, про камень.

А потом она произнесла то, что я и так знал, но надеялся, что ошибаюсь. Она не чувствует связи. Вообще. Ни с человеком, ни с волком.

–

Потом мы сидели на моём крыльце. Волк приуныл. Катя, видимо, тоже, потому что от неё пахло не страхом, а чем-то тяжёлым, похожим на растерянность.

– Чего приуныл? – сказал я своему лохматому дурню, пока он жевал собственные мысли. – Нет связи – значит, нужно завоевывать. Как обычные люди. Нужно, чтобы она полюбила нас. Меня как человека. Тебя как волка. И нужно, чтобы ты подружился с её волчицей.

Волк зарычал. Ему этот план категорически не нравился.

–

Катя провела в человеческом теле весь день. Волк крутился рядом. Ужинала опять кашей. Вечером приготовила миску с варёной курицей для волчицы и... выпустила её.

И тут же, моментально, мой дурень выкинул меня обратно в тело. Кости хрустели, шерсть вздыбливалась. Он панически боялся пересекаться с белой волчицей. Я чувствовал его панику – холодную, липкую. Не страх перед ней. Страх, что она зарычит на него. Что она его отвергнет.

Я схватил вещи со стула, оделся, пока волк ещё не передумал, и вышел на крыльцо. Сидел, наблюдал, как она ела. Аппетит был хороший. Шерсть была уже не такой тусклой, глаза блестели.

– Луна, давай дружить, – сказал я ей тихо, присаживаясь на корточки. – Пойдём, я тебя выгуляю в лес. Там хорошо сейчас. Прохладно.

Она замерла с куском курицы в зубах. Я видел, что она заинтересовалась. Навострила уши, наклонила морду набок. Голубые глаза смотрели на меня с осторожным любопытством.

Поев, встала, пошла к калитке и оглянулась. Ждала. Пошёл за ней. Повёл в лес по узкой тропинке, которая начиналась сразу за забором. Ей всё было интересно. Она смотрела по сторонам, нюхала каждый куст, каждый пенёк, тыкалась носом в мох. Фыркала. Любопытная. Как щенок, впервые увидевший мир.

Но немного пугливая. Боялась каждого шороха, каждого хруста ветки под моей ногой. Припадала на лапы, прислушивалась, шерсть на загривке вздыбливалась.

– Не бойся, – сказал я ей, не протягивая руку, зная, что она не позволит. – Я с тобой. Не дам тебя в обиду. Никогда.

От меня пахло спокойствием. Или я так думал. Во всяком случае, она перестала прижиматься к земле и пошла дальше.

Гуляли около часа. Я показал ей речку, поляну с земляникой, старую сосну, поваленную грозой. Она обнюхивала всё с таким вниманием, словно записывала карту мира в свой нос.

Вернулись домой. Она села рядом с миской и облизнулась. Проголодалась. А готового мяса больше не было. Всё слопала.

Я достал из холодильника пакет с зайцем. Специально для неё принёс. Не одну же курицу есть.

– Сырое попробуешь? – спросил я, разворачивая пакет. Запах крови и свежего мяса наполнил кухню. – Так вкуснее. И полезнее для тебя.

Она подошла с недоверием. Понюхала, облизнула. Поморщилась. Потом аккуратно, кончиками клыков, взяла кусок и... унесла к своей миске.

Леди. Ела только с тарелки. Не с пола, не из пакета. С тарелки.

Но уже хорошо. Она должна есть сырое. Она волчица, не комнатная собачка.

После еды она пошла по своим делам во двор и завалилась спать на одеяло.

– Луна, – сказал я ей, присев рядом. – Ты должна выпустить Катю утром.

Фыркнула.

– А то не буду с тобой гулять. И приносить свежее мясо.

Фыркнула ещё громче, показав один клык. Характерная.

Заснула быстро. Я сел рядом, гладил. Шерсть... или я привык, или она действительно стала плотнее, гуще. Там, где неделю назад были проплешины, пробивался новый подшёрсток. Короткий, но живой.

Ушёл к себе. Занимался делами. А ночью Волк, как заведённый, требовал идти на охоту. Тащил зайца. Свежее мясо. Я сказал – он понял буквально.

Принёс его к крыльцу, бросил на ступени и вытолкнул меня обратно в человеческое тело.

«Мол, давай, Егорка, разделывай. Ты же человек, у тебя руки есть».

– Ты... ты должен учить её охотиться, – сказал я вслух, глядя на окровавленную тушку. – Не я должен водить её в лес. Ты.

Волк молчал. Кажется, ему было глубоко фиолетово на моё мнение. Он просто принёс еду. Для пары. Точка.

Разделал зайца. Сложил кусочки в миску, накрыл и понёс к ней в холодильник. Написал записку, старательно выводя буквы: «Катюша, попробуй, пожалуйста, тоже поесть мясо. В моём холодильнике есть рагу из кролика. Тебе тоже нужны силы».

Завалился рядом с волчицей на пол и заснул.

–

Утром я проснулся от того, что в носу щекотало.

«Похоже, шерсть попала», – мелькнула сонная мысль. Но тут же погасла.

Я чувствовал тело. Тёплое, хрупкое, прижатое к моему. Это Катя. Она лежала на боку, голова на моей руке, спиной прижата к моей груди. И её волосы, мягкие, пахнущие лесом, щекотали мне нос.

Её сердце билось ровно. Дыхание спокойное. От неё пахло теплом и сном. Без того ужасного запаха лекарств. Просто живой, тёплой женщиной.

Тело реагировало предательски верно. Кровь прилила к паху, мышцы напряглись, и я чувствовал, как внутри меня просыпался Волк. Он тоже напрягался. Начал рычать. Не от злости. От ревности.

Он ревновал её. Ко мне.

«Это ненормально», – думал я, стараясь не шевелиться. «Это какая-то патология».

– Стой, – шепнул ему, чувствуя, как он пытался перехватить контроль. – Ты её разбудишь оборотом. Пусть поспит. Ей было холодно на полу, она просто пригрелась.

Волк затормозил, но наблюдал за мной с невероятной бдительностью.

Лежал, не двигаясь. Даже дышать старался неглубоко. Вдыхал её запах. Чувствовал тепло её хрупкого тела, каждое движение её груди при вдохе.

Вот она рядом. Моя пара. Моя истинная. Такая долгожданная. Так близко, но так далеко. Всё и так сложно, а тут ещё и волки наши характер показывают. Каждый сам по себе. Один ревнует, боится, упрямится. Вторая... её вообще не понимаю.

Через час она начала ворочаться. Я аккуратно убрал руку, которая лежала у неё на талии. Она повернулась ко мне лицом, приоткрыла свои голубые глаза, встретила мой взгляд... и резко вскочила.

Волк воспринял этот рывок как опасность и тут же, без предупреждения, перехватил управление.

«Зараза!» – зарычал я, уже проваливаясь в темноту.

– Отвернись! – скомандовала она волку голосом, в котором смешались испуг и возмущение.

А тот, мой великий и ужасный хищник, запутался в моей футболке, как котёнок в клубке. Валялся по полу, дрыгал лапами, не мог стащить ткань с головы.

Через минуту Катя, вздыхая, помогла ему освободиться. Собрала вещи, аккуратно сложила. Пошла в ванную, потом на кухню. Прочитала мою записку и убрала в карман.

Сварила себе кашу.

– Я на завтрак точно не буду мясо пробовать, – сказала она, не глядя на волка. – Может, попозже.

Кажется, она после этого утра смущалась. От неё пахло смущением – это такой лёгкий, сладковатый, немного стыдливый аромат. Волку не нравилось. Он хотел, чтобы она не смущалась. Он хотел, чтобы она вела себя как прежде.

–

После завтрака он принёс ей в пасти ту самую расчёску. Ту, которой она чесала его, когда он был просто «Сереньким».

– Вот ты хитрюга, – сказала она, забирая расчёску, и я чувствовал, как уголки её губ поползли вверх. – Пошли под сирень.

Они спустились во двор. Она села на траву в тени куста, он уселся рядом, подставил бок. Она чесала. Он довольно урчал, прикрыв глаза. Шерсти с этого лохматого всегда столько, что хоть носки вяжи.

– Егор, – сказала она вдруг, не прекращая чесать. – Я не знаю, как так получилось утром... Я бы хотела, чтобы такое не повторялось. Это неправильно.

Было больно. Эти слова делали больно. Физически, как удар в грудь. И я не мог ей этого обещать. Я буду рядом. Хочет она этого или нет. Я ждал её всю жизнь, и теперь, когда она здесь, живая, тёплая, дышащая – я не отступлю. Даже если она меня не чувствует. Даже если её волчица на меня рычит.

Она отложила расчёску рядом со ступеньками. Начала заниматься своими делами – поливала цветы, перебирала что-то на веранде. Волк ходил хвостом, но старался не мешать.

День прошёл быстро. Вечером она перекусила фруктами, потом села рядом с волком, посмотрела в глаза.

– Егор, покорми её, пожалуйста. Я не понимаю, что ей лучше дать из мяса. Ей вчера понравилось сырое.

Ушла в дом и выпустила волчицу.

А волк тут же выпустил меня.

Это начало бесить. Должно быть наоборот. Я должен быть с Катей, а он – с Луной. Но нет, у них свои планы.

Оделся. Покормил волчицу свежим мясом. Повёл гулять в лес.

Она шла рядом. Бодрая, довольная, хвост поднят, иногда предательски виляла. Но притронуться к себе не давала. Каждый раз, когда я тянул руку, она просто отстранялась, ускоряла шаг.

Дома сел на ступени, потёр лицо руками.

Всё неправильно. Всё. Я сто тридцать лет прожил, пережил войны, революции, эпидемии, а тут не мог договориться с собственным волком и с белой волчицей, которая считала меня своей обслугой.

Заметил расчёску. Взял в руки. Она пахла Катей и волком.

– Луна, иди ко мне, – сказал, показывая расчёску. – Почешу тебя. Тебе понравится.

Она посмотрела на меня, как на идиота. Серьёзно. Если бы волки могли закатывать глаза, она бы закатила.

– Луна, ты же девочка, – продолжал я ласково, стараясь, чтобы голос звучал мягко, обволакивающе. – А вся в репьях и иголках. Шубку нужно держать в чистоте. Иди, я помогу тебе.

Она подошла не спеша. Понюхала расчёску. Чихнула. Отфыркнулась. Учуяла запах волка. Но никак не прореагировала на него – ни страха, ни интереса.

Села.

Я медленно потянул руку. Провёл расчёской по боку. Она наблюдала за мной, не отводя голубых глаз. Я продолжал. Медленно, аккуратно. Выбирал иголки, мелкие веточки, распутывал колтуны. Шерсть действительно стала лучше. Там, где были проплешины, – теперь новая поросль. Короткая, светлая, но густая. Росла.

– Хорошая девочка, – говорил тихо, перебирая пряди. – Умница. Красавица. Смотри, и шубка уже обновляется.

Чесал одной рукой, второй аккуратно гладил по загривку. Она расслабилась. Прикрыла глаза. Из груди вырвался тихий, вибрирующий звук.

Кайфушница мелкая. Нравилось, когда чесали и нахваливали. В этом она точно не отличалась от моего Волка. Оба готовы продать душу за чесание.

После попросила есть и завалилась спать на одеяло.

– Луна, – сказал ей напоследок, убирая расчёску. – Не забывай про Катю. Твой вечер и ночь. Её – день. Договорились?

Она фыркнула, но без агрессии. Скорее как «ладно, уговорил».

Я поднялся, потянулся, пошёл к калитке, но остановился.

– Катюша, – сказал в темноту, зная, что где-то глубоко внутри белого зверя она меня слышала. – А тебе нужно питаться нормально. Я принесу тебе еды в холодильник. Пожалуйста, ешь. И нужно съездить к врачу. Луна выглядит гораздо лучше. Нужно проверить твоё состояние. Я надеюсь... я уверен... должна быть положительная динамика.

Глава 11. Надежда

Катя

Волк от меня не отходил.

Теперь, когда пазл сложился, я понимала, почему. Он видел во мне свою пару. Эту единственную, какую-то волшебную, истинную. Его взгляд – тяжёлый, немигающий, желто-янтарный – следовал за мной везде. В нём не было той дикой, хищной жестокости, которой я боялась в детстве. В нём было только бесконечное, почти собачье обожание и какая-то первобытная, упрямая преданность.

Вечером я, вздохнув, уступила место Луне.

Серый моментально выталкивал Егора. Он панически не хотел пересекаться с волчицей. Я, сидя «внутри», наблюдала, как Егор старался. Гулял с ней. Приносил ей сырого кролика, говорил с ней тихим, ласковым голосом. Но Луна только фыркала и отворачивала морду.

Когда он предлагал ей мясо, я невольно вздрагивала. Но волчице нравилось. Она ела жадно, хрустя косточками. И самое странное – меня тоже не тошнило. Мой человеческий желудок, который месяцами отказывался принимать животную пищу, теперь спокойно переваривал то, что диктовал зверь.

Поев, она гуляла, а потом заваливалась спать на моё одеяло. Неплохо устроилась.

–

Утром я проснулась на полу. Но мне не было ни холодно, ни жёстко. Мне было тепло. Очень тепло и комфортно.

Я лениво потянулась, чувствуя, как ныли мышцы, перевернулась на другой бок. И встретилась взглядом с тёмными, человеческими глазами Егора.

Я лежала в обнимку с ним.

Моя голова лежала на его плече. Моя нога была перекинута через его бедро. И я была голая.

Эта мысль подкосила меня. Сердце сделало кульбит, щёки вспыхнули. Я попыталась отстраниться, но вместо Егора на меня уже смотрел волк. Он склонил голову набок и смотрел с немым вопросом.

Стало неловко. Очень. Я хотела провалиться сквозь землю.

Волк чувствовал моё смущение и, к моему удивлению, после завтрака решил разрядить обстановку. Он вскочил, порылся в углу и принёс в пасти мою пластиковую расчёску. Бросил мне на колени и сел, подставив бок.

Я выдохнула и начала его чесать. Ему нравилось. Он закрывал глаза и издавал то самое утробное урчание.

–

А вечером уже Егор чесал Луну.

Ей тоже нравилось. Особенно когда он начинал хвалить её. «Умница», «Красавица». Волчица таяла. Она позволяла ему гладить себя за ухом, и я чувствовала сквозь её сознание её удовлетворение.

Когда она засыпала, Егор уходил к себе по делам, но на пороге останавливался и бросал:

– Катюш, тебе нужно съездить к врачу.

Я долго не могла заснуть после его слов.

Я понимала, что нужно это сделать. Но было страшно. До ужаса страшно. Страшно, что надежда, которая предательски поселилась глубоко в душе, не подтвердится. Что если улучшений нет? Может, прошло слишком мало времени? Волчья регенерация не работает так быстро?

Но утром, собравшись с духом, я позвонила своему лечащему врачу, Светлане Петровне.

Она, услышав мой голос, вздохнула, но согласилась принять меня сегодня вечером. В пять.

Серый весь день нервничал. Он ходил кругами, скулил, постоянно заглядывал в глаза.

Когда я собиралась ехать, он, недолго думая, попытался запрыгнуть в мою старую «Калину».

– Нет, – сказала я твёрдо, закрывая дверь. – Волк в городе – это не лучшая идея. Ты остаёшься дома.

Он скулил, просился, путался под ногами, мешая сесть за руль. Его огромная морда выглядела настолько жалостливо, что мне хотелось его обнять. Но я держалась.

– Нет, я сказала. Я поеду сама.

Он замер. Потом медленно попятился назад, опустил голову и сел у калитки, провожая меня взглядом.

–

Всю дорогу я нервничала, так что руки предательски дрожали на руле.

Как только свернула с трассы в сторону города, меня накрыло. Воздух здесь был затхлым. Я чувствовала каждую каплю выхлопных газов, пыль, запах разогретого асфальта и какой-то едкий, химический смрад. Как тут можно жить? Я не понимала. Раньше, видимо, просто не замечала. Теперь мой нос работал как анализатор.

В городе были пробки. Я стояла в них, сжимая руль. Приехала к больнице. Вся парковка была забита. Искала место, кружила по кругу, долго. Очень долго. В итоге опоздала.

Припарковалась кое-как, выскочила из машины и почти бежала к корпусу. Залетела в кабинет, хватая ртом воздух.

– Здравствуйте, Светлана Петровна, извините, пробки и парковка вся забита... – выдохнула я, опираясь рукой о косяк.

Сделала глубокий вдох. И тут меня накрыл новый запах. Больница. Хлорка, дешёвый обезжириватель, старый линолеум и... затхлый ужасный смрад. Мне физически не нравился этот запах. Хотелось открыть окно.

– Катя? – Светлана Петровна посмотрела на меня поверх очков. – Ты бежала?

– А? Да...

– Тебе же нельзя... Нагрузка...

– Я... я как раз хотела это обсудить, – перебила я, подходя к столу. – Возможно, вы сочтёте меня сумасшедшей, но мне кажется, что мне легче. Можно проверить? Пожалуйста.

У неё в кабинете стоял аппарат УЗИ, она сама вела приём.

Светлана Петровна нахмурилась, посмотрела на меня с сомнением.

– Катя, ты уверена? Я не хочу тебя расстраивать. Ты же знаешь, положительной динамики за два месяца быть не может. Опухоль агрессивная...

– Уверена, Светлана Петровна. Пожалуйста. Можем мы просто сравнить размеры? Если она такая же, то я больше не побеспокою вас, честно.

Она вздохнула, покачала головой.

– Раздевайся.

Пока я раздевалась, она искала мою карточку, выписывала на листок размеры моей неоперабельной, растущей напасти.

Дальше всё было как обычно. Холодный гель, давление датчика, тишина, прерывавшаяся только щелчками кнопок.

А потом тишина стала другой. Тяжёлой. Звенящей.

Я молчала. Не спрашивала. Боялась открыть рот, чтобы не спугнуть. И она тоже молчала. Боялась меня расстроить? Боялась сказать, что я умираю так же быстро, как и раньше? Или ещё быстрее?

Потом она убрала датчик. Направилась к своему столу. Опять что-то проверяла. Листала мои записи, сравнивала цифры. Опять и опять. Сдвинула очки на лоб, протёрла глаза.

– Катя... но как? Так не бывает... – она посмотрела на меня округлившимися глазами. – Лежи.

Взяла датчик снова, водила, делала замеры.

– Ничего не понимаю... – она вытерла мне кожу бумажными полотенцами, её руки слегка дрожали. – Одевайся. Пошли.

Я слушалась, как робот. Вышли. Она несла мою папку и листок с записями, прижимая их к груди, как щит. В коридоре мы буквально столкнулись с Егором.

Он молча стоял у стены. Его взгляд был взволнованным, ноздри раздувались – он чуял мой адреналин. Мы пошли в другой кабинет, к заведующему отделением. Он – следом, но на расстоянии, чтобы не мешать.

Там меня опять попросили лечь на кушетку. Сделали УЗИ ещё раз.

Теперь уже два врача смотрели мою карточку, потом на экран, потом на меня. Ещё раз сделали замеры.

– От какой даты эти снимки? – спросил заведующий, тыча пальцем в старый снимок.

– Прошло всего два месяца, – тихо ответила Светлана Петровна.

– Так не бывает, – опять повторил эту фразу заведующий, но уже другим тоном. В нём не было скепсиса. Только шок.

– Скажите, что там? – не выдержала я. Голос сорвался на хрип.

Они смотрели на меня как на восьмое чудо света.

– Она уменьшилась в два раза, Катя, – тихо, почти благоговейно сказала Светлана Петровна.

Я выдохнула. Воздух вышел из лёгких вместе со слезами. Это не сон. Это правда. Моя волчица спасала меня. Она буквально пожирала болезнь изнутри.

– Катя, что ты делала? – заведующий наклонился ко мне. – Ты же отказалась от химиотерапии. Ты не принимала таргетные препараты?

– Ничего, – я вытирала мокрые щёки. – Я переехала в деревню. И просто жила там.

– Ты принимала какие-то препараты? Травы? Настойки?

– Только обезболивающее. Два раза. Потом боли прекратились, и я стала чувствовать себя лучше. Я поэтому и приехала. Чтобы проверить, что со мной.

– Света, это чудо, – сказал заведующий, не отрываясь от экрана. – Я такого никогда не встречал. Спонтанная регрессия...

– Я тоже, – Светлана Петровна покачала головой. – Думала, у меня аппарат УЗИ барахлит. Но результаты идентичные с твоим. Опухоль некротизирована. Она усыхает.

Они ещё недолго расспрашивали меня о рационе, о воде, о сне. Фиксировали результаты в карточку, писали какие-то пометки красной ручкой.

– Катя, нужно продолжить наблюдение. Я тебе назначу приём через две недели. Сможешь приехать?

– Конечно. Приеду.

Меня отпустили. Я оделась медленно, словно в трансе.

В коридоре меня ждал Егор. И он точно всё слышал.

Пошли на выход молча.

Он шёл впереди, я немного позади. И тут я заметила странную вещь. Он очень внимательно разглядывал всех женщин. Молоденькую медсестру у регистратуры. Пациентку в лёгком сарафане у аптеки. Какую-то женщину на лавочке. Его взгляд скользил по ним, оценивающий, внимательный.

Стало неприятно. Холодно и неприятно.

Вот тебе и истинная связь. Вот тебе и «единственная». Идёт рядом и разглядывает других баб...

Вышли на улицу. Жара стояла неимоверная.

– Катюш... – начал он, делая шаг ко мне.

– Егор, я сказала, что поеду одна, – оборвала я его слишком резко. – Можно считаться с моим решением?

– Да, я просто...

– Вот и не нужно «просто». Моя машина в другом месте припаркована, дальше я иду сама.

Я развернулась и ушла. По дороге зашла в магазин, купила бутылку холодной воды. Жара. Пить хотелось нестерпимо. Села на лавку неподалёку, открутила крышку, пила жадными глотками.

И чего я взбеленилась?

Мы друг другу никто. Там ещё связь должна закрепляться, как говорил Матвей. Волк должен метку поставить. А пока он вольная птица, ничем не обременённый. Засиделся, похоже, в своей деревне, одичал без общества... а тут город, столько женщин, запахов... Но всё равно неприятно. До слёз обидно.

По пути домой, когда город остался позади и в окна машины начал бить свежий, хвойный ветер, я успокоилась.

Мысленно обратилась к своей волчице. Она сидела где-то глубоко внутри, тихая, довольная.

«Луна, ты невероятная, – думала я. – Спасибо, моя хорошая. Ты спасаешь нас. Меня. Мы будем жить. Долго и счастливо».

Волчица внутри довольно урчала. Я чувствовала её тепло.

Но тут же пришло осознание. Практичное, земное, от которого урчание слегка стихло.

На «долго и счастливо» я не рассчитывала. У меня денег, оставшихся от продажи однушки, хватит, может, на год от силы. Нужно будет возвращаться в город. Искать работу.

Но я не хочу в город.

Там дышать нечем. Я хочу жить на природе. Чтобы и Луна могла гулять спокойно, бегать, охотиться. В городе так не получится.

Но и в деревне на пять домов нормально не заработаешь...

Я сделала глубокий вдох. Выдох.

Буду решать проблемы по мере их поступления. Сначала доживу до следующего УЗИ. Потом буду думать, что делать дальше.

Я смотрела на дорогу, впереди уже виднелись верхушки моего леса.

Я буду жить. Это главное.