Текст книги "Пропавшая истинная (СИ)"

Автор книги: Лана Нежная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

Лана Нежная
Пропавшая истинная

Глава 1. Дом для конца

Катя

Я не бежала от жизни. Я просто ехала на свою последнюю остановку.

Старенькая «Калина» подпрыгивала на колдобинах, и каждый удар отдавался тупой, ноющей болью под правой лопаткой.

Дорога в Черёмушки не была дорогой в привычном смысле слова. Это была скорее идея дороги – две колеи, между которыми упрямо пробивалась трава, и редкие заплатки из гравия там, где когда-то, наверное, пытались что-то ремонтировать. Я выключила кондиционер и открыла окно, пытаясь дышать. Воздух здесь был густой, настоянный на запахе прелой хвои, скошенной травы и цветущей липы. Он казался почти съедобным.

Я прижала ладонь к боку. Под тонкой тканью рубашки прощупывалась она. Моя личная, эксклюзивная, неоперабельная.

– Шесть месяцев, Катерина. Максимум семь, если организм решит поупрямиться, – сказал врач, не глядя мне в глаза.

Мама упрямилась восемь. Я, видимо, буду скромнее.

Деревня возникла из марева жаркого дня внезапно, словно выплыла из тумана. Одна улица, двадцать домов. Два с заколоченными окнами, один с провалившейся крышей. Мой был последним. Дальше начинался лес – густой, тёмный, даже в полуденном солнце казавшийся почти чёрным. А чуть в сторону, судя по карте, была речка.

– Ну вот и всё, – тихо сказала я отражению в зеркале заднего вида.

Отражение смотрело на меня светлыми глазами с бледного лица, которое когда-то было красивым. Теперь кожа была прозрачной, почти пергаментной, под глазами залегли тени – не от недосыпа, а от усталости, которая копилась годами и наконец-то прорвалась наружу. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями. Губы – бледные, без следа помады.

Почти тридцать один год. Квартира. Работа в бухгалтерии. Мать, которая ушла, когда мне было девятнадцать. И вот теперь – шесть месяцев тишины.

Я заглушила мотор. Тишина обрушилась на меня не сразу. Сначала она была робкой, потом набрала силу и наконец придавила к сиденью плотной, ватной стеной. Ни гула трассы, ни соседей за стенкой, ни бесконечного, сводящего с ума городского шума. Только стрёкот кузнечиков и где-то очень далеко – еле уловимое журчание воды.

Я сидела в машине ещё минут пять, глядя на покосившуюся калитку. Мне не было страшно. Страх остался там, в городе, вместе с проданной однушкой, сочувственными взглядами коллег и белыми стенами онкоцентра. Здесь, в этой глуши, была только я и мой личный таймер.

Дом оказался хуже, чем на фото в интернете. Бревна потемнели от времени, зелёная краска на ставнях облезла, превратившись в лохмотья. Но крыша была целой, а печная труба не выглядела совсем уж безнадёжной.

Внутри пахло пылью, мышиным помётом и старым деревом. Я обошла две пустые комнаты, открыла кран на кухне – из труб с грохотом плюнула ржавая вода, а потом пошла чистая, ледяная, с привкусом железа.

– Сойдёт, – сказала я пустоте. Голос прозвучал чужим, хриплым и тихим.

Разгрузка заняла почти два часа. Я была глупой: решила, что если буду делать это медленно, то не устану. Но тело, которому и так приходилось тратить все силы на борьбу с болезнью, взбунтовалось. Сумки с одеждой и постельным бельём. Полотенца. Пакеты с едой. Коробки с книгами – взяла с собой только те, что любила, остальные раздала. Небольшой набор посуды. Аптечки – целых три: обезболивающие, жаропонижающие, противорвотные. И маленькая, чёрная коробочка с морфином в ампулах – на самый крайний случай. Врач в хосписе выписала с грустной улыбкой: «Надеюсь, не пригодится».

Я тащила очередную коробку к крыльцу, когда ноги предательски подкосились. Я не упала – успела упереться коленом в ступеньку, – но коробка выскользнула из рук и с глухим стуком рухнула на землю.

Закрыла глаза. Дыхание сбилось. Где-то под рёбрами, справа, кольнуло – коротко, остро, знакомо.

– Не сейчас, – прошептала тихо. – Пожалуйста, не сейчас.

Боль отступила так же внезапно, как пришла. Я осталась сидеть на ступеньке, прижав ладонь к боку, и смотрела, как по двору бегает тень от облака. Двор был большой, заросший высокой травой, в которой угадывались очертания когда-то аккуратных грядок. В глубине, за домом, виднелись яблони – старые, корявые, но с тяжёлыми, налитыми плодами. Рядом – вишня, слива. И какая-то груша, тонкая и высокая, словно тянущаяся к небу.

«Я умру под яблоней». И почему-то эта мысль не испугала, а наоборот – успокоила.

– Вам помочь?

Голос прозвучал так низко и неожиданно, что я вздрогнула всем телом и открыла глаза.

У калитки стоял мужчина.

Огромный. Это было первое, что пришло в голову. Не просто крупный – огромный. Широкие плечи, сильные руки, тёмная хлопковая рубашка с закатанными рукавами, из-под которой проступали предплечья, покрытые сеткой мелких шрамов. Лицо – скуластое, с тяжёлым подбородком, заросшее короткой тёмной щетиной. Волосы – чёрные, короткие, подстриженные под машинку.

Но больше всего меня поразило не это. Меня поразил его взгляд. Тёмно-серые, почти стальные глаза смотрели на меня не так, как смотрят на больную, умирающую женщину. В них не было жалости. Не было любопытства. Он смотрел на меня так, словно я была частью пейзажа. Частью леса, которую он оценивал на предмет опасности.

– Я Егор, – сказал он. Голос был хриплым, словно он долго молчал. – Сосед.

Я медленно, с трудом поднялась, цепляясь рукой за перила. В боку снова заныло, но я стиснула зубы.

– Катя, – выдохнула я. – Я... купила этот дом.

Он кивнул. Его взгляд скользнул по мне – быстро, цепко, задержавшись на моей бледности и на том, как я осторожно держу руку у рёбер. Потом он посмотрел на коробки в багажнике.

– Тяжёлые?

– Остались книги, – ответила я, чувствуя себя нелепо.

Он подошёл. Двигался он, несмотря на размеры, бесшумно, почти плавно. Поднял коробку одной рукой, словно там были одни перья, и отнёс на крыльцо. И так несколько заходов.

– Спасибо, – сказала я. И тут же осеклась, потому что он сделал шаг ближе.

От него пахло лесом. Не тем лесом, который бывает в парке. А диким, непроглядным. Хвоей, сырой землёй, озоном перед грозой и чем-то ещё – резким, мускусным, от чего у меня на секунду перехватило дыхание.

– Я не ожидала, что тут есть соседи, – призналась честно.

– Жилых домов пять, – коротко бросил Егор. – В двух старики. В одном пока пусто, хозяйка, баба Нина, уехала к детям. Ну и я. Вы одна? – спросил он.

– Одна.

Он помолчал. Кивнул, словно я сообщила ему секрет, который он и так знал.

– Лес близко, – ровно сказал он. – Ночью волки выходят. Кабаны. Дверь закрывайте.

У меня по спине пробежал холодок. Я сглотнула, стараясь не выдать дрожи в голосе. Я боялась собак. Панически, иррационально, с детства. Но здесь, глядя на этого дикого отшельника, я лишь кивнула.

– Хорошо. Спасибо.

Он развернулся и пошёл обратно.

– Если что – зовите. Помогу.

И он ушёл, растворившись в мареве жаркого дня так быстро, словно его и не было.

–

К вечеру я свалилась с ног. Спина ныла, голова гудела. Я выпила две таблетки обезболивающего, заела их сухим печеньем и вышла на крыльцо.

Солнце село, окрасив верхушки сосен в густой фиолетовый цвет. Становилось прохладно. Я завернулась в старый шерстяной плед и сидела, глядя, как темнеет лес.

Тишина здесь была другой. Не пустой, а живой. Лес дышал. Шуршал. Где-то далеко ухнула сова.

Я закрыла глаза, вдыхая остывающий воздух. «Сто восемьдесят дней», – подумала я. Сто восемьдесят рассветов и закатов. Мне стало так спокойно, что захотелось плакать. Не от горя. От облегчения. Больше ничего не нужно. Не нужно лечиться, не нужно надеяться, не нужно бояться завтрашнего дня.

И тут я почувствовала это.

Лёгкое, почти невесомое прикосновение чужого внимания. Кто-то смотрел на меня.

Я открыла глаза и медленно, стараясь не делать резких движений, повернула голову к лесу.

Сумерки сгустились. Между стволами старых сосен стояла тень.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Холодный липкий страх обдал меня с ног до головы. «Собака», – пронеслось в голове. Большая. Или волк.

Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Я просто смотрела, как тень делает один шаг вперёд, выходя на край света, падающего из окна.

Я закрыла рот от ужаса. И тут же тень рванулась обратно, в чащу, бесшумно и быстро.

Я выдохнула, дрожащими руками натягивая плед на плечи. Может, показалось? От слабости. От таблеток.

Я быстро встала, зашла в дом и задвинула тяжёлый деревянный засов. Потом проверила окна. Заперла всё.

Ночь я провела в полудрёме, вскидываясь от каждого шороха. А когда сон наконец сморил меня, начались они. Мои ночные кошмары. Те, что мучили меня с самого детства.

Я бежала. Бежала по тёмному, сырому лесу, цеплялась за ветки, ноги путались в корнях. А за мной гнался он. Огромный, серый, с тяжёлым, ритмичным топотом лап. Я слышала его дыхание, чувствовала жар, идущий от его тела. Он был быстрее. Он был сильнее.

Вот-вот догонит. Вот-вот схватит. Вот-вот разорвёт.

Я споткнулась, упала на влажный мох, перевернулась на спину и посмотрела вверх.

Надо мной нависла чёрная тень. Огромная голова с горящими янтарными глазами.

Я зажмурилась, ожидая боли. Ожидая, что он вцепится мне в горло.

Но боли не было.

Тяжёлая, горячая голова опустилась мне на грудь. Я почувствовала влажный нос, прикоснувшийся к шее. И вдруг, посреди этого дикого, страшного сна, меня накрыло понимание. Он не хотел меня убить. Но зачем он за мной гнался? Гнался все эти годы.

Я проснулась резко, словно вынырнула из холодной воды.

Сердце колотилось так, что болели рёбра. Ладони были мокрыми от пота. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь мутное стекло, рисуя на полу косые полосы.

Я села, тяжело дыша, и провела дрожащей рукой по лицу. Сон. Просто сон.

Но потом я зачем-то посмотрела в окно.

На краю леса, там, где тени сливались в одно целое, стоял он.

Я видела только силуэт и две маленькие точки – янтарные, светящиеся в темноте, как два уголька. Он смотрел прямо на меня.

Страх вернулся, но я не отвела взгляд. Он не двинулся с места. Мы смотрели друг на друга несколько минут.

А потом он медленно опустил голову. И растворился в ночи.

Я медленно легла обратно, натянула одеяние до самого подбородка и закрыла глаза. Стук сердца постепенно успокаивался.

И, к своему удивлению, уснула. Без снов.

Глава 2. Спящий зверь

Егор

Волк спал.

Он спал уже так долго, что я порой забывал, каково это – чувствовать его присутствие под кожей. Обычно волк жил во мне, пульсировал в такт сердцу, требовал бега, охоты, простора. Теперь же он свернулся клубком где-то в районе солнечного сплетения и не подавал признаков жизни. Тяжёлый, коматозный сон. Единственный способ, которым звериный разум мог пережить боль потери.

Когда уже потерял всякую надежду.

Я рубил дрова. Топор со свистом рассекал воздух и с глухим, сочным стуком вонзался в чурбак, раскалывая его пополам. Раз. Два. Три. Мышцы горели приятной, привычной усталостью, заглушая мысли. Газа в нашей глуши нет и не предвидится, поэтому топить печь приходится только углём или дровами. Углём – когда лень. Дровами – когда хочется, чтобы в доме пахло летом, даже если за окном ноябрь.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел через забор.

По соседнему двору, спотыкаясь на кочках, шла девушка. Она тащила тяжёлую спортивную сумку, и это зрелище разрывало мне сердце. Девушка выглядела ужасающе. Бледная, почти прозрачная кожа, тёмные провалы вместо глаз, тонкие запястья, которые, казалось, можно было сломать одним движением. Она остановилась, перевела дух, прижала руку к боку и поморщилась так, что я невольно сжал челюсти.

Я нахмурился. Человек во мне чувствовал лишь обычное, человеческое сочувствие. Новая соседка болеет. Тяжело ей. Надо бы помочь, раз сама не может.

Я же не совсем одичал за это время.

Я хорошо помнил день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Мне тогда по документам было тридцать пять (хотя по факту я пережил три войны и одну революцию, но бумагам виднее). Я работал в пожарке. Привёз напарника в больницу с ожогами, сдал врачам и пошёл на выход.

И почувствовал.

Не знаю, как это описать словами. Мир просто перевернулся. Воздух вдруг стал густым, как горячий сироп. Запах. Он ударил в нос, заставил волка внутри взвыть и встать на дыбы, а человеческий разум отшибло напрочь. Пахло лесом после дождя, спелой земляникой и чем-то невообразимо родным, сладким и тёплым.

Истинная.

Я шёл на запах как зомби. И пришёл в родильное отделение. Меня, грязного, пахнущего гарью, как ни странно, пропустили. Видимо, решили, что я чей-то измученный отец.

Я прижался лбом к холодному стеклу. В третьем пластиковом корытце под лампами лежал крошечный комочек. Девочка. Она спала, сжав кулачки. Совсем маленькая, не как все остальные. Недоношенная.

Связь щёлкнула, как туго натянутая струна, впиваясь в самое сердце. Моя. Это слово пульсировало в висках, требуя подчинения. Мне хотелось выбить стекло, забрать её, завернуть в свою куртку и унести в лес, спрятать от всего мира. Но я был человеком в пропитанной дымом форме, а она – чужим и недоношенным ребёнком, которому нужна врачебная помощь.

Я не мог остаться. Мне нужно было время. Нужно было всё обдумать. Девочка-оборотень в обычном роддоме? Значит, либо оба родителя наши, либо отец очень сильный. Я вернулся следующим вечером. Хотел хотя бы познакомиться с её матерью.

Но в третьем корытце лежал другой младенец. Пухлый мальчик.

Паника, холодная и липкая, обдала меня с ног до головы. Я рванул к постам. Схватил за руку первую попавшуюся медсестру.

– Где она? – хрипел я, чувствуя, как волк рвётся наружу, ломая кости. – Девочка! Из третьего корытца! Где ребёнок?!

Медсестра посмотрела на меня с холодной брезгливостью. От неё пахло дешёвым кофе, хлоркой и усталостью.

– Успокойтесь, молодой человек. Та девочка умерла ночью. Недоношенная была. Не выжила.

– ВРЁТЕ! – прорычал я, и женщина в ужасе отшатнулась, уронив бумаги.

Я закрыл глаза, вдыхая воздух больницы. Я искал её запах. И я нашёл его. Слабый, угасающий, но он был. Он витал под потолком, на одежде врачей. А вот запаха смерти – того самого, гнилостного шлейфа, который мы, оборотни, чувствуем за версту – в отделении не было. Дети не умирали тут, несколько дней точно.

Я сошёл с ума. Я пробрался в кабинет врача, перевернул все журналы выписок. Объездил все адреса рожениц, обнюхал каждый дом, подъезд, даже мусорные баки.

Ничего. Словно она растворилась в воздухе. Кто-то забрал её. Кто-то скрыл её. А медсестра... медсестра просто солгала. От неё пахло липким, кислым страхом, когда я припер её к стене вопросами.

Её просто украли у меня.

–

Потом были годы.

Я продал всё. Сел в свой «УАЗ» и поехал. Я скитался по России, как призрак. Москва, Питер, Урал, Сибирь, южные степи. Я останавливался в каждом городе, в каждом посёлке. Я ходил по детским больницам, садам, школам.

Волк внутри меня выл и требовал. Иногда я просыпался на полу собственной съёмной квартиры с разодранной в кровь грудью и горлом. Зверь требовал искать. Зверь умирал от тоски.

Так прошло десять лет. Потом двадцать.

Надежда – эта жестокая сука – медленно вытекала из меня, оставляя лишь ржавую, ноющую боль. Я не старел физически, но чувствовал себя глубоким стариком.

А пять лет назад я просто устал.

Силы кончились. Волк внутри, измученный бесконечной погоней за призраком, в один день просто лёг. Закрыл глаза и провалился в сон. Я почувствовал это как физическую смерть. Грудь стала ватной, мир потерял краски.

Я вернулся в тот самый город. Обошёл каждый его уголок. Ничего. Купил участок в ближайшем заброшенном посёлке, у самой кромки леса, подальше от людей. Поставил небольшой дом из сруба, на одного. Я решил, что просто доживу здесь свой век. Тихо. Безнадёжно.

–

Бах!

Слышу, как она падает с коробкой. Звук глухой, тяжёлый.

Вздрагиваю, вырываясь из воспоминаний.

Кирпичи она, что ли, перевозит?

Топор в землю. Перепрыгиваю через забор – раз, и я уже на её территории, возле калитки.

Сидит на пороге. Держится за бок, тяжело дышит, рассыпавшиеся книги лежат рядом. От неё пахнет пылью, увядшими листьями и какими-то горькими, химическими лекарствами. Запахом угасания.

– Вам помочь? – хриплю я.

Она вздрагивает, пугается. Знакомлюсь и молча переношу её коробки на крыльцо.

Когда оказываюсь совсем близко, я вдруг замираю.

Я медленно провожу рукой по груди, прямо над сердцем.

Показалось.

Мне показалось, что где-то глубоко, в тёмной, непроглядной тишине шевельнулся мой волк. А в воздухе, перебивая запах сырых дров, пыли и её болезни, на долю секунды пронёсся едва уловимый, почти воображаемый шлейф спелой земляники.

Я усмехнулся своей паранойе. Сто тридцать лет, Егор, поздравляю, у тебя галлюцинации.

– Спасибо, – тихо говорит она, пряча взгляд.

– Если что – зовите. Помогу.

Разворачиваюсь и ухожу к себе. Во дворе сплёвываю на землю и снова поднимаю топор. Чурбак раскололся с громким треском.

–

Вечером поужинал, сходил в уличный душ. Вода из бака была тёплая, как парное молоко, и приятно смывала древесную пыль. Вытираюсь, смотрю на темнеющий лес.

По пути в дом вижу её. Сидит на крыльце, закутавшись в плед, смотрит на закат.

И тут происходит это.

Оборот. Резкий, неконтролируемый. Волк просто перехватывает управление, грубо отпихивая моё сознание на задворки.

И через секунду я уже вижу мир его глазами. Цвета тускнеют, но контуры становятся резкими, а запахи обретают объём, превращаясь в трёхмерную картину.

Я сижу на границе её участка со стороны леса, в высокой траве. Весь ушёл в обоняние. Пытаюсь понять, что он ищет, но ничего не чувствую. Только её запах. Больной, слабый. Ничего другого. Просто её.

Она как будто чувствует взгляд. Оборачивается.

Замечает. Глаза расширяются до предела.

В нос ударяет резкий, кислый запах страха. Она боится. Боится до дрожи, до онемения.

Волк напрягается. Он чувствует её ужас, и это причиняет ему физическую боль. Он отступает, прячется глубже в кусты, чтобы не пугать её.

Я пытаюсь перехватить контроль. Хватит, дурак, она сейчас инфаркт получит!

Не даёт. Упирается. Рычит на меня внутри головы, скаля клыки.

Ты её пугаешь, идиот!

Не слушает. Казалось, столько спал. Должен быть слабым, но я не могу подавить его.

И он сидит в траве под её окнами всю ночь. Не шелохнётся. Как страж. И я с ним. Чувствую каждую каплю росы на своей густой шерсти, слышу, как неровно бьётся её сердце за тонкой деревянной стеной.

Утром, когда небо начало сереть, я наконец смог вырваться и вернуться в дом. Завалился спать, без задних ног.

Мне для полного счастья только поехавшего волка не хватало. Честное слово.

Глава 3. Чужие подарки

Катя

На следующий день я проснулась от того, что на улице что-то треснуло. Было 6 утра.

Сварив себе овсяную кашу на воде и приготовив кофе в турке, я покосилась на газовую плиту. Печка тут работала от газового баллона, и к этому нужно было привыкать. Пламя на конфорке то вспыхивало слишком сильно, то норовило погаснуть. Пришлось крутить вентиль, приноравливаясь. Номер человека, который привозит сюда баллоны, я уже переписала с бумажки, оставленной риелтором. Мелочь, а приятно – знать, что совсем без газа не останешься. Вода в доме была. Откуда она бралась – я так и не поняла, но грелась она исправно, через электрический бойлер. А вот с отоплением тут беда. Магистрального газа нет, печи топят либо углём, либо дровами. Сосед вон вчера до самого вечера их рубил. Мне, наверное, тоже нужно озаботиться запасами. На пару месяцев точно.

Добавив в кашу горсть грецких орехов и ложку густого мёда, я вышла со своим завтраком на крыльцо.

Боже, как тут пахло. До города всего-то тридцать километров, но воздух здесь был совершенно другим. Он был словно живым. Пахло нагретой солнцем сосновой хвоей, влажной землёй и чем-то сладким, цветочным. Просто сказка. Я усмехнулась про себя. Буду наслаждаться им ровно шесть месяцев. Ровно столько, сколько отвели мне врачи.

Поставив миску на перекошенный табурет, я вытащила из дома тяжёлое кресло. Уселась, вытянув ноги, и закрыла глаза.

«Кайф», – подумала я, делая глоток обжигающего кофе.

Весь день я посвятила уборке. Умирать нужно в чистоте и уюте.

Открыла все окна и двери настежь, чтобы сквозняк выдул затхлый запах. Медленно, не торопясь, потому что силы были не беспредельны, вымыла бревенчатые стены, потолок и окна в своей единственной комнатке. Занавески, пожелтевшие от времени, постирала в большом тазике, который стоял в ванной, и вывесила сушиться на верёвку во дворе.

Потом была самая тяжёлая часть – полы. Они были очень грязными, но под слоем этой грязи скрывался крепкий, добротный деревянный пол. Я мыла их, стоя на коленях, и спина ныла так, что хотелось выть, но я тёрла до блеска. Когда я повесила чистые, пахнущие морозной свежестью занавески, в комнате стало не просто чисто. Стало уютно.

Мебель в доме осталась от прежних хозяев – тяжёлая, из массива, с резными спинками. Почти раритет. Мне даже нравилось, как она смотрится в полумраке. Но вот ковры со стен я решила снять, не раздумывая. Лишние пылесборники. Мне и так дышать было тяжело, а тут ещё и вековая пыль. Свернула их в тугие рулоны, связала и выкатила на крыльцо.

К обеду я совсем вымоталась. Пошла в заросший сад, нарвала ранних яблок, абрикос и черешни, сделала себе что-то вроде фруктового микса. Ела медленно, прислушиваясь к организму – не тошнит ли? Нет, желудок принял еду спокойно.

Гуляя по двору, я нашла в зарослях высокой травы остатки цветочной клумбы и грядку с травами. Мяту я узнала сразу по терпкому, холодному аромату. Сходила в дом за ножом, нарезала букетик и поставила в банку с водой на стол. Красота.

Убираться больше не было сил. Руки дрожали, а в висках стучало. Поэтому я решила, что не буду геройствовать. По одной комнате в день, без фанатизма. Я не в марафоне участвую.

После обеда я просто легла на кровать и провалилась в тяжёлый, вязкий сон.

К вечеру, когда жара спала, я решила привести в порядок цветник. Цветы не погибли, они упорно тянулись к солнцу сквозь сорняки. Нужно им помочь.

В ванной я нашла маленькую деревянную табуретку, взяла её и побрела к клумбе. Уселась в траве и начала медленно, но методично вырывать сорняки, поддевая их ножом. Пальцы быстро испачкались в чёрной земле. Не найдя подходящих инструментов, чтобы взрыхлить почву, я сходила на кухню, взяла обычную столовую вилку и ей, как садовой мотыгой, аккуратно поворошила землю у корней. Потом полила цветы из старого оцинкованного ведра, которое, слава богу, стояло на крыльце.

«Жаль, огорода нет», – подумала я, вытирая лоб тыльной стороной ладони, размазывая грязь по лбу. А то и салат можно было бы сообразить, свекольник сварить. Но уже не успею посадить. Уже июнь...

Эта мысль кольнула меня в грудь, но я просто выдохнула. Не успею, так не успею.

Вечером я сварила перловку. На гарнир открыла банку покупной запечённой фасоли в томате. Мясо я перестала есть ещё в больнице. После капельниц и таблеток один вид его вызывал тошноту, а желудок скручивало так, что я лезла на стену. Поэтому теперь я была вынужденной вегетарианкой.

Ужинала опять на крыльце, глядя, как темнеет лес. Потом заварила чай. Вспомнила про мяту. Сейчас добавлю пару листиков, будет вкусно.

Встала, пошла к клумбе и застыла.

В высокой траве, как раз перед грядкой, сидел он. Зверь. Не знаю, собака это была или волк, но размерами он превосходил любую овчарку, которую я видела в городе. Шерсть серая, густая, морда тяжёлая.

Я попятилась резко назад, сердце пропустило удар и забилось где-то в горле.

Зверюга, увидев моё движение, медленно опустил тяжёлое тело на живот и... заскулил. Тихо, жалобно, по-собачьи.

Я замерла.

Может, у него болит что? Или голодный? Но страх был сильнее жалости. Собаки – мой самый большой страх, с самого детства, мой неисправимый кошмар.

– Уходи, пожалуйста, – говорила я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я тебя боюсь. И помочь тебе не смогу... И покормить тоже. У меня мяса нет... Уходи.

Он смотрел на меня. Умные, слишком умные глаза. Потом, будто поняв, тяжело поднялся и неспешно ушёл в сторону леса, растворяясь в сумерках.

Я стояла ещё минут пять, пока сердце не успокоилось.

«Может, это собака прежних хозяев?» – мелькнула в голове мысль. Или соседская? Нужно спросить у Егора.

Посмотрела на время. Почти восемь вечера. Ещё не поздно. Пошла к соседу.

Постучала по калитке.

– Егор? Извините, вы дома? – звала тихо.

Он вышел через пару минут. В простой футболке и шортах. И казалось, шорты надеты задом наперёд...

– Что-то случилось? – голос низкий, хрипловатый, запыхавшийся.

– Добрый вечер, вы меня извините, что беспокою. Не подскажете, у бывших хозяев дома случайно не было собаки? Большой такой... серой?

Сосед замер. А потом начал закашливаться.

– Собаки? – выдавил он, прикрывая рот ладонью.

– Ну да, такая... даже не знаю, на кого похожа. Немного на овчарку, немного на хаски, но больше. Огромный просто пёс. Мне почему-то кажется, что это мальчик.

– Не было, – он посмотрел на меня странно, прищурившись.

– Ммм. Тогда не понимаю, почему он приходит...

– Кто?

– Ну, пёс этот... Собака. Приходит и сидит. А я до смерти боюсь собак. Хотя... вроде он умный. Может, дрессированный? Я сказала «уходи» – он ушёл.

– Кхм-кхм... – Егор снова подавился воздухом. – Собака, значит, дрессированная?

– Да. Может, чья-то? Убежала, потерялась?

– У соседей точно нет собак. Я завтра в соседний посёлок в магазин поеду, там спрошу.

– Ой, спасибо. А то жалко его. Выглядит так... потерянно.

– Мгм. Вам в магазине ничего не нужно?

– Нет, спасибо. На первое время у меня всё есть. Извините, что отвлекла. Спокойной ночи.

– И вам.

Ушла. Чай допивала уже остывшим, без мяты. Убрала посуду, заперла дом и пошла спать.

Перед тем как лечь, выглянула в окно. Возможно, мне мерещилось от усталости и таблеток. Но мне казалось, я вижу тёмный силуэт в траве под самым окном.

«Кажется, мне просто кажется», – уговаривала я себя.

А потом увидела, как в темноте вспыхнули два жёлтых огонька. Глаза. Они светились в темноте, как два маленьких фонарика.

Мне не кажется... он там.

Почему он не уходит? Он не нападал, хотя возможности были – я полностью беззащитна, даже убежать не смогу. Сторожит меня? От кого? От диких зверей из леса? От волков?

Я закрыла окно, задёрнула занавеску и, как ни странно, заснула быстро и без сновидений.

–

А утром, выйдя на крыльцо, я замерла.

На нижней ступеньке лежал дохлый заяц. Шея перекушена, мех слипся от крови.

Я долго сидела в шоке, смотрела на эту жуткую картину. Это мне этот «пёс» принёс? Поймал в лесу и притащил? Потому что я вчера сказала, что у меня нет мяса?

Я не знала, что с этим делать. Есть его я не буду – вырвет моментально. Да и при всём желании я бы не смогла его разделать, снять шкуру... Я в жизни ни разу не потрошила даже курицу. А тут тушка с шерстью...

Подумав, я взяла его за задние лапы, отнесла к краю леса и оставила на пне.

Огляделась по сторонам. Лес молчал.

И зачем-то, чувствуя себя полной дурой, сказала в пустоту:

– Пёсик... мне нельзя мясо. Я болею. Ты... ты сам скушай, пожалуйста.

Тишина. Только где-то высоко шумел ветер в верхушках сосен.