Текст книги "Неожиданно мать! (СИ)"

Автор книги: Ксюша Левина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

– Давай. Иди уже. Это просто глупая случайность. А он так смотрел, потому что был зол! За пену! Зол… ясно тебе? Не мечтай тут!

О, Мотя мечтала. Да не первый день. Это с трудом укладывалось в ее голове ввиду огромного количества событий за неполную неделю, но против природы не попрешь. И уж точно, ночь в компании Романа, никак не помогла избавиться от навязчивых мыслей. А уж этот спектакль с обнаженкой…

Валерия Сергеевна аплодировала бы стоя!

– Встала и пошла! – велела себе Мотя.

Расчесала влажные волосы. Оделась, стараясь не тревожить чуть подсохшую рану. Чуть было не потянулась к туши для ресниц, но поняла, что это будет архиглупо.

– Он просто мужчина. Который просто увидел тебя голой. Тебя впечатляет его непробиваемый характер. Тебе хочется, чтобы он оказался добрым и милым. Ты спишь с ним в одной комнате, вы ругаетесь, как кошка с собакой! – говорила Мотя своему отражению. – Ты размечталась и по какой-то причине усмотрела в том, как он тебе помогал… немного лишнего. Это твои проблемы, Мотя! Не его! Так что заруби себе на носу, – она выставила вперед палец и ткнула им в зеркало. – Если ты начнешь флиртовать… мы соберем вещи, скажем всем… все… и свалим нафиг жить в подъезд!

Последнее никак не радовало, но и от Сереги уходить не хотелось.

Так что Мотя подмигнула сама себе, улыбнулась и вышла в комнату, будто на войну. Решительно, задрав повыше нос.

И тут же была деморализована, оказавшись в руках Романа.

1– Одна из малоизвестных пословиц (бабушки героини). Значение: по какой причине это могло произойти.

Тридцать третья. Волнительная

Роман не собирался это делать. Все вышло спонтанно и очень… очень глупо. Просто Мотя вылетела из ванны так стремительно, будто в планы входило пройти сквозь стену и ломануть прямиком на улицу. Просто попалась ему в руки. Сама. По очередному стечению обстоятельств каких с ними уже не меньше сотни было. Просто вскинула голову, сдвинула брови и посмотрела так сурово и решительно, будто собиралась идти в атаку.

– Что ж ты всегда такая злая-то, – вздохнул он, будто смиряясь с тем, что от судьбы не уйдешь.

– Я злая? Это я… – начала она, набирая в грудь побольше воздуха, чтобы снова начать отчитывать Романа, а он покачал головой, заставляя ее замолчать одним только взглядом и за какую-то секунду решил проблему.

Бывают такие поцелуи, которые бьют сильнее пощечины и выбивают искры из глаз покруче оголенного провода. Заставляют цепенеть, а внутренности гореть, как будто кто-то их хорошенько прожаривал горелкой.

Такие поцелуи могут быть хоть яростными, хоть нежными, но они всегда очень крепко врезаются в память.

Когда Роман решил, что лучший способ заткнуть болтушке рот, это поцеловать, он уж точно не ожидал, что для него это будет как пощечина. Или разряд электричества. Или что его внутренности обожжет открытым огнем.

Он был уверен, что шокирует это только Мотю. А он сам, уж точно останется холодным и невозмутимым.

Его руки крепко держали ее за шею, почему-то именно так. Варварски. И ей казалось, что именно потому не хватает дыхания, но менять ничего она не хотела. Все было правильно и чертовски круто. Мотя и хотела бы перевести дух, но ей казалось, что если сделает это – перегорит. Не остынет, а именно перегорит, и больше не сможет дышать совсем. Что то, что жжет изнутри просто взорвется и внутренности истлеют, оставив после себя зияющую дыру. А такой финал чертовски обиден. Потому Мотя цеплялась за Романа, за его руки и футболку. Тянулась к его и без того разлохмаченным волосам, и никак не могла найти за что его удержать.

Моте казалось, что его нужно удержать, не то непременно сбежит и все закончится. Одна секунда – и он перестанет целовать. Его губы перестанут касаться ее губ. Его дыхание перестанет смешиваться с ее дыханием.

Как последняя размечтавшаяся кретинка, желание которой сбылось, Мотя хотела его удержать до последнего, а лучше навсегда.

А Роману казалось, что в его пальцы вшиты магниты. И в его губы вшиты магниты. Потому он наоборот, хотел оторваться, думал об этом, но не получалось. И мозг начинал перестраиваться. Его заволакивало туманом, как комнаты горящего здания. Теперь уже казалось, что все правильно. Что так и должно быть. Что нужно… больше.

Что если сейчас взять и просто. Ее. Обнять. То станет легче.

Он обнял, сжал ее так, что ребра затрещали и наступило секундное облегчение, а потом снова стало мало.

Нужно. Просто. Взять. Ее. На руки.

Только приподнять над полом, чтобы стало удобнее целовать.

Он поднял – стало проще. И на секунду показалось, что теперь-то точно достаточно. А потом отпустило. Нужно больше. Зверь сидящий внутри, желал еще.

– Стоп! Стоп… – он в одну секунду понял, что дальше будет только хуже.

Поставил Мотю на пол, разжал руки, на секунду испугавшись, что они отчего-то не разжимаются, и сделал шаг назад. С трудом, но сделал.

– Это не я! – сказала Мотя быстрее, чем поняла, что несет.

Роман нахмурился, прикрыл на секунду глаза, а потом опустил голову.

– Ты неисправима, – тихо сказал он и понял, что очень хочет смеяться.

Мотя сжала губы, потом закусила с внутренней стороны щеку и тоже опустила голову.

– Я должен извиниться и пообещать, что этого больше не повториться.

Холодно произнес он, подхватил полотенце, которое уже давно валялось на полу и ушел в ванну, хлопнув дверью.

* * *

Мотя поняла, что не покраснела. Впервые после стычки с Романом.

Просто засмеялась, закусила ноготь и упала на неудобную софу, побоявшись подходить к кровати.

Ей показалось, что атмосфера в спальне изменилась так, что теперь им тут вдвоем просто места нет. И спать на кровати теперь взрывоопасно. Вдвоем уж точно.

Брякнул телефон, Мотя достала его из кармана и ответила:

– Да?

– Ой, какой голосок дово-ольный, – пропела Валерия Сергеевна. – Уж не… того ли…

– Валерия Сергеевна. Что за подозрения!?

– Ну-ну… Я что? Я ничего. Так, значит вас до утра…

– Нет. Давайте уж откроем нам дверь. Как Сережа?

– Да хорошо ваш Сережа. Думаю, еще не время вас выпускать…

– Валерия Сергеевна! Мы правда хотим на волю. Нам кушать хочется!

– Нет уж, милочка. Еды я вам передам, а выходить еще рановато. Вы там всего час как сидите. Как устану от вашего Сергея, так и выпущу. Еду передам на балкон. Все, бывайте!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И она отключилась, как ни в чем не бывало, а Мотя насупилась.

Произошедшее только что требовало мыслительного процесса, а он невозможен в таких условиях. Если им не проветриться и друг от друга не отдохнуть, все не очень хорошо закончится.

Мотя встала с софы, побродила по спальне, вспомнила про раненую ногу, заклеила ее пластырем, переоделась и как раз стояла напротив большого зеркала в гардеробной, когда услышала, как открылась дверь ванны.

– Можно? – Роман стукнул в дверь, Мотя ответила:

– Можно.

– Я за вещами.

– Окей, – Мотя поежилась.

У Романа были мокрые волосы, зачесанные назад, видимо, пальцами. И футболка, ставшая влажной. Он очевидно натянул ее, чтобы Мотю не смущать. А еще от Романа пахло гелем для душа и от этого у бедной болтушки рот наполнялся слюной, словно от страшного голода.

– Мама звонила?

– Звонила. Не выпустит. Еду оставит на балконе… как-то. Знаешь как? – протараторила Мотя, стараясь смотреть на собственные ноги в отражении.

– Да, тут смежные балконы.

– А мы?..

– Ну она нам не откроет, можем только сходить и потоптаться перед ней. Только сомневаюсь, что она будет торчать в моем кабинете. А на первый этаж нам никак не пробраться.

Мотя кивнула, мельком глянула на Романа и поспешила покинуть гардеробную.

Через две минуты он вышел в новой футболке. Черной. И в новых домашних брюках. Тоже, мать их, черных.

Ну просто некуда деваться, как ему этот черный шел.

– А мы точно… ну никак? – прокашлялась Мотя.

– Никак. Но я активно веду с мамой переговоры.

Роман упал на кровать, Мотя села на софу. Роман взял ноутбук. Мотя взяла книгу, которую обычно читал Роман. Роман принялся работать, а у Моти заурчало в животе. Она фыркнула и захлопнула книгу, не прочитав и строчки.

– Что?

– Ничего.

– Не пошла книга?

– Во-первых, я голодная и не могу усваивать информацию, – сообщила Мотя.

Говорить, сидя к Роману спиной, оказалось проще.

– Во-вторых… я ничерта не понимаю по-английски.

Книга оказалась на английском, да еще и с какими-то схемами. Не детективчик и не любовный романчик.

– А-а, – протянул Роман. – Ну, увы, ничем не могу помочь. Это единственное чтиво в этой комнате.

Послышался шум со стороны балкона и оба обернулись. Валерия Сергеевна появилась, помахала с довольным видом рукой, улыбнулась и поставила перед дверью пакет.

– Как думаешь, мы могли бы ее заманить и… – начала Мотя.

– …нейтрализовать? – продолжил Роман. – Не поверишь, думаю о том же самом.

А Валерия Сергеевна без спешки, улыбаясь от уха до уха, покинула балкон.

– Но увы, нам остается только пойти и поесть, я сейчас сдохну от голода, – сказал Роман, спрыгнул с кровати и как ни в чем не бывало пошел за пакетом.

Он казался веселым и вполне беззаботным, будто ничего и не случилось. И диалог их был каким-то порывистым и сухим. Потому, Мотя проводила его немного обиженным взглядом и плотно сжала губы: «Подлец!» – решила она.

Но голод был сильнее принципов. Пришлось идти следом.

Тридцать четвертая. Болтовня на балкончике… раз

Балкон был чудесным, панорамным и очень уютно обустроенным. Окна открывались так, что создавалось ощущение, будто сидишь в открытой просторной беседке, только она была на очень большой высоте. Открывался захватывающий вид и все было настолько идеально, что Мотя стала сама себе завидовать.

Когда город под ногами, на губах еще не остыл совершенно неприличный поцелуй, на изящном столике вкуснейший обед, и можно сесть в удобное мягкое садовое кресло. Все так хорошо, что просто сфотографировать – мало, хочется собрать эмоции в банку и законсервировать. Рассказать и показать всем близким, как хорошо может быть.

Мотя невольно заулыбалась, глядя на небо, которое было слишком близко. А потом устроилась в кресле и вытянула ноги.

– Нет, не могу! – воскликнула она.

– Что не можешь? – голос Романа был тихим и глубоким, будто он ушел в себя и только что с неохотой вернулся.

– Тут очень красиво! Ты живешь в очень красивом месте…

– И?

– Ну просто. Здорово же.

– Почему?

– Ты всегда был таким… замороженным? – не выдержала Мотя.

– Я не замороженный. Не дразни меня.

Мотя закатила глаза и потянулась к кофе и теплым хрустящим булочкам.

Валерия Сергеевна собрала в пакет кучу всего покупного. Салаты, булки, йогурты и творожки.

– Это на весь день или только завтрак, как думаешь?

– Понятия не имею, – вздохнул Роман, открывая контейнер с салатом. – Другое интересно. Она выходила из дома, значит точно не одна там. И я не о Сереге, если только он не научился водить машину. Сама она бы ничего не приготовила. И продуктов никаких там нет.

Мотя тяжко вздохнула. Ей ужасно не хватало этой «проблемы» в жизни. Она всегда обожала свободу и непринужденность, возможность делать что и когда хочется и о завтра не думать, а теперь страшно хотела остаться связанной по рукам и ногам заботами о ребенке. И даже за благо это считала.

– А ты всегда была такой… наивной? – усмехнулся он, изучая салат, будто в нем могли скрываться некие улики, уличающие мать.

– Да, – честно ответила Мотя. – Я… никогда особо не знала в жизни проблем, чтобы столько заморачиваться по мелочам.

– Чего? – засмеялся Роман.

– Ну того! Вы все такие замороченные. На каждом шагу человек с кучей психологических болячек. Всюду в инстише какая-то чепуха. Типа «все из детства» или «это травма». И… я не спорю, так оно и есть! Но сама о себе я не могу сказать, кто и где меня травмировал! Меня просто любили, заботились обо мне. Ругали, как всех. Хвалили, как всех. Я ничего от родителей не скрывала особо, и они от меня тоже. Учиться поехала спокойно, без драм. Правда… институт бросила. Ну меня, как и многих, запихнули в «куда-то с каким-то уклоном», а я хотела стать певицей или актрисой. Я пою, знаешь? Очень круто пою! Правда!

Роман засмеялся. Его поражала эта простота. Какая-то вопиющая непосредственность, словно вывернутая на максимум яркость. Мотя слепила Роману глаза и отпечатывалась на сетчатке.

– Ты решила мне историю жизни рассказать? – спросил он, и Мотя тут же насупилась.

– Ты сам спр…

– Ладно, болтушка, рассказывай.

Она обижалась по щелчку пальцев. Не понимала, как можно быть таким деревянным и не просто болтать, а говорить то, что думаешь, не оберегая чьи-то легко оскорбляемые чувства.

– Я…

– Ну все, все. Рассказывай, я пошутил. Очень интересно.

Мотя закатила глаза, но выдержала всего пару минут молчания, прежде чем продолжила:

– В общем. Я бросила институт, и такая типа… что дальше? До нового учебного года дофига времени, да и в сам институт я не особо хотела. Нашла курсы, а там цена – конь! Но отзывы очень хорошие и типа куча возможностей потом… ну обещают, по крайней мере. В общем, у меня тогда была работа… в баре. Я в караоке там пела вместо одной девчонки, она в декрете была. А еще и с ее ребенком иногда сидела, типа няня. И официанткой тоже подрабатывала. И еще потом вот санитаркой устроилась, ну про это я уже рассказывала.

– И много накопила?

– Ну… не очень, если честно. Я только начала, в конце концов. Скоро в гору пойдет!

– Что пойдет? Работа санитаркой?

– Нет. Я знаешь что? – она подобрала под себя ноги и чуть придвинулась, будто скрываясь от лишних ушей. – Я песни пишу! И я хочу их продавать!

– Да что ты, – он будто не верил, и на губах даже застыла кривая усмешка, но в его глазах Мотя читала что-то большее чем просто сарказм.

– Да. И я в это верю.

– А тебе верить можно? – тихо спросил Роман.

Усмешка с губ еще не сошла, но уже казалась лишней, будто прилипшая к идеально чистому окну муха.

– Я… не знаю, – Мотя стушевалась.

В голове роились мысли и очередные подозрения, что Роман все знает. Она это терпеть не могла и знала, что если разговор и дальше пойдет по душам – закончится плохо.

– Я… не всегда бываю хорошей.

– Вот как! – снова эта усмешка. И вокруг глаз собрались морщинки.

Лицо Романа Моте показалось таким красивым, что она затаила дыхание, глядя на него, а потом отвернулась, обращаясь к горизонту. Собирались тучи. Темные и тяжелые. Свинцовые, густые, как варенье. И в воздухе будто начинало пахнуть озоном.

– Со мной вечно что-то случается, я это тоже уже говорила, кажется, – Мотя поторопилась выболтать любую свою постыдную историю, только бы не секрет. – Я как-то предала лучшую подругу. Единственную, если честно. Я не хотела.

– Это как?

– Я всегда была популярной, и подруг было много. Ну и короче, подруга настоящая была всего одна, по сути, мы жили в одной квартире. Она… забеременела. Ничего хорошего в этой истории не было. По глупости вообще. Но там все закрутилось, и вроде как все было хорошо, она даже к нему переехала, а он прям ну норм.

– «Ну норм»? – Романа страшно веселила эта манера говорить. Он понимал, что это не литературный клуб, но как будто настолько отвык от такого кощунственного обращения с русским языком, что заслушивался этими убийственными оборотами.

– Да. Такой ниче. Типа как ты, только ну… нормальный, не с кислым лицом, – она сжала губы, сдерживая смех, а потом засмеялся Роман, и она расхохоталась от собственной шутки.

– Глупость какая.

– Ага, – кивнула она. – Ну я серьезно. Улыбайся иногда искренне, ок?

– Ок, – он нарочито выделил каждую букву, и Мотя закатила глаза.

– В общем, мы сидели в баре, кажется… просто со знакомыми из группы и девчонки стали ржать что-то про какие-то слухи о моей подруге. Я разозлилась сильно, потому что они были курицы, ну те, с кем я сидела в баре. А Соня норм. И я стала что-то разгонять, и болтнула лишнего. Они это тоже разогнали. Слово за слово и… стало только хуже. Через день весь институт болтал о Соне, что она живет с богатым мужиком и залетела. А это ну… не придерешься, по факту так! Только ну это не так же… Короче, это было ужасно. И со мной так всегда. Я пытаюсь исправить, а выходит хуже. Хочу как лучше, а выходит как всегда. Я пытаюсь этого не делать, но стоит мне войти в раж, и меня уже не остановить. Мне казалось, я ее защищала от слухов, а, в итоге, их распустила. Кошмарно. И я ни в коем случае, не думаю, что это оправдание! Ок?

– Ок, – он снова выделил каждую букву. – Ты прямо девочка-катастрофа.

– А ты мальчик-загадка. Ну почему ты такой? А?

– Да обычный я. Просто не все такие, как ты.

– Нет уж. Ты просто феноменально ледяной тип. Что за мысли такие… ты сказал, что останешься один. Почему?

Роман не ответил.

Где-то вдали полыхнула молния, а тучи стали еще темнее, и Мотя поежилась от того, что потянуло холодом. А Роман кинул ей кофту, которую незадолго до этого снял.

– Вот я расскажу, а ты разболтаешь, – улыбнулся он.

– А это тайна?

– Не тайна, – покачал головой Роман и Мотя поняла по его взгляду, что сейчас что-то будет.

Тридцать пятая. Щекотать нервы

– Ну расскажи уже!

– Да нечего мне рассказывать. Я так же, как и ты, не понимаю, что за истории бывают со всеми этими психологическими травмами и прочим. У меня нет никаких особенных проблем. И я не считаю, что непременно останусь навсегда одиноким.

– Но…

– Но как ты себе это представляешь? Почему вообще я должен связываться с кем-то, кто не имеет ко мне никакого отношения? Как можно полюбить чужого ребенка? Это даже не сохранит твой генофонд, это просто… существо требующее внимания. И пока оно станет разумным…

– Но…

– Хочешь тайну? Я не умею любить просто так. Просто не могу. С детства. Потому мне нравятся собаки, а не кошки. Собаки умеют любовь возвращать, а кошки – потребители. Я всегда влюблялся за что-то. В школе любил непременно самую красивую или самую умную девочку.

– Но все это проходит! Красота и…

– Именно! И я честно говорю, что все эти отношения – временны. Только ребенок «временным» не бывает. Он навсегда. Мотя, я не верю в какой-либо тип отношений, кроме глубоко и исключительно партнерских. И потому я останусь один. Даже если я снова женюсь, а я не исключаю такой возможности, я все равно буду один. Потому что буду в партнерстве. Один плюс один равно два. Не половинка и половинка равно одно целое.

– Ты чушь несешь. Не верю.

Для Моти такого понятия не существовало.

Партнерство – ок.

Один плюс один – ок.

Но нет, не две единицы в отношениях, а именно одно целое и никак иначе. Математика тут давала сбой. Один плюс один равно один и точка!

– Почему? – он улыбнулся так, будто и правда хотел услышать ответ, но уже знал, что он будет неверным.

– Потому что… – она набрала побольше воздуха в грудь, чтобы выпалить то, что вертелось у нее на уме все то время, что Роман говорил. – Иначе с чего вдруг тебе влюбляться в меня? А?

Это было резко, как пощечина, и Роман даже отпрянул. Он хотел было переспросить, действительно ли Мотя сказала такое, но вовремя прикусил язык.

Будь он мальчишкой, немедленно стал бы отстаивать свою уязвленную гордость, возмущаться и доказывать что-то. И на секунду показалось, что мальчишка-таки победит, но хватило сил себя остановить. Роман прикрыл глаза и улыбнулся.

Откуда только в нем взялась эта горячность? Даже подумать о том, что Мотя сможет пошатнуть его уверенность в себе – было чем-то невозможным.

Нет.

Он не так прост.

– Действительно. С чего бы, – хмыкнул он и выдохнул.

Это оказалось сложнее, чем он думал.

Сопротивляться становилось все сложнее.

А думать о том, что будет если сдаться на волю этой безумной девчонки, просто напросто страшно.

Она покраснела и уставилась на плотные грозовые тучи.

Небо полыхало, горело, словно кто-то удачно чиркнул спичкой над канистрой бензина. И по капельке начинал накрапывать дождь. Он не долетал до Моти и Романа, оседал на окнах, стучал по стеклу и от мерного звучания становилось еще уютнее.

– Ты такой… отвратительный! – вздохнула Мотя. – И я тебе не верю. Ни единому твоему слову. Не верю, что ты не понимаешь, в чем принцип любви.

– Это ты о том, что любят не за что-то?

– Именно так.

– И за что же влюбляешься ты. Ну-ка, расскажи. Ты заявила, что влюблена в меня, – ветер усилился, и Роману пришлось чуть повысить голос.

Мотя снова покрылась мурашками.

Признаться она изнывала от огромного спектра чувств. Она негодовала от сути этой беседы, ею завладело острое романтическое желание быть к кому-то ближе только лишь потому, что за окном хлестал дождь. Она была все еще пьяна поцелуем и им же до глубины души шокирована.

Мотя не верила, что все происходящее сейчас реально, и ею овладел страх перед грядущей ночью.

Все это делало речь нервной, а тело напряженным. Мотя словно улавливала тончайшие нотки в словах Романа, откликалась на каждую интонацию и от того еще больше волновалась.

– Я же сказала, что обманула…

– А если я не верю?

– То ты дурак! Ну за что в тебя можно влюбиться?

– Вот именно, – усмехнулся он. – Ни за что.

– Но ты меня ПОЦЕЛОВАЛ!

Это восклицание, кажется, можно было услышать на орбите, и Роман в ответ на него громко рассмеялся. Настолько, что смех улетел бы вдогонку.

– И что? Ты никогда никого не хотела просто так?

– Ты меня?..

– Что?

– Запутал, – сдалась она. – Я не понимаю.

Она сорвалась с места, на пол упала чашка, чтобы разлететься на мелкие осколки. А Мотя словно этого и ждала, бросилась с балкона в спальню и еле удержалась от того, чтобы запереть дверь и оставить Романа тосковать в одиночестве.

От бешенства и обиды она мелко дрожала и была готова Романа всерьез избивать, может так выйдет расколупать ледяную корку, под которой он прятал свое человеческое сердце, притворяясь овощем. Все обострилось настолько, что искры по комнате летали, а это еще Мотя была тут одна. Но стоило двери балкона с шумом закрыться, а Роману оказаться на пороге, и пузырь лопнул.

Мотя зарычала, подскочила к нему и в бешенстве стала колотить по груди и плечам.

– Невыносимый! Невыносимый! Зачем ты это делаешь!? Зачем это все говоришь? Ты обманщик! Ясно тебе? Я может глупая, но… но не настолько! Обманщик!

Мотя выдохнула, зажмурилась и поняла, что уже пару секунд Роман держит ее за плечи, а потом уткнулась в его грудь и замерла.

Он так крепко ее прижимал к себе, что казалось будто планировал впитать эту ярость, выкачать ее из тела Моти.

Потом чуть отстранился, взял ее за подбородок и заставил запрокинуть голову.

Глаза Моти покраснели, на щеках алели пятна, а губы обиженно подрагивали.

Нет ничего привлекательного в расстроенной женщине, а Мотя казалась такой трогательной, что в сердце щемило.

Не хотелось ее жалеть, но что тогда? Неужели снова це-ло-вать.

Мотя вздрогнула, покачала головой и трижды шепнула «Нет», когда Роман снова сделал свой ход конем, разбивший напрочь всю защиту.

Искры, что летали по комнате, собрались в один светящийся сгусток. Он сжимался, сжимался, чтобы стать новой раскаленной звездой и начать сиять.

Это было действительно обжигающе и ново, будто кто-то шарахнул обоих по голове и заставил вмиг начать мыслить иными категориями.

Роман перестал как-то называть то, что происходит. Мотя перестала думать, что ей нужен Роман, чтобы кого-то спасти.

Они оба сейчас были тут, в этой комнате, и телом, и мыслями.

И оба думали, что этот поцелуй отличается от того, что случился пару часов назад, ровно настолько, чтобы после него не разойтись с взаимными извинениями, а замереть прижавшись друг к другу лбами, на долгие минуты.

Тридцать шестая. Неожиданно, мать!

– Что дальше, истеричка? – спросил Роман.

Его голос был сиплым и отстраненным, будто все еще из параллельной вселенной, и Мотя от его звучания вздрогнула и судорожно выдохнула.

Ей казалось, что она не в своем теле. Что оно вибрирует и расщепляется на части, а душа мечется где-то между и не может никак найтись и угомониться.

«Только не испорти… только ничего не испорти» – умоляла она про себя, прижимаясь лбом к его груди.

А Роман в свою очередь думал про себя, что неплохо было бы прямо сейчас не затягивать со всем этим и оторваться уже. Иначе можно зайти слишком далеко.

И не то чтобы не получалось. Что уж там, взял и вышел из комнаты. Да хоть на тот же балкон, но в горле катастрофически сохло, глаза упорно закрывались, а пальцы никак не могли разжаться.

– Я н…

«…не истеричка?» – подумал он.

– …не знаю, – ответила она.

И вот за что ее любить?

Неразумное, наивное существо. Верит в доброту и всякое такое, но сама же говорит, что невероятная болтушка и вообще ей доверять не стоит. Преступница! Без образования, без толковой цели. Бесцеремонная и наглая. Эгоистка местами, а местами до глупости щедра. У нее все, на самом деле, «до глупости». И куда не сунься везде она оставила свои следы.

– Ну же, – хрипло поторопил он. – Чего ты хочешь? Чтобы я тебе что-то обьяснил? Оправдался? М?

– Нет, я…

– Тебе интересно, почему я во второй раз сделал это?

– Нет.

– Ты думаешь, что я влюблен?

– Нет, – в ее глазах закипели слезы.

– Ты думаешь, что победила?

– Нет.

– Что, теперь до счастливой семьи с картинки рукой подать?

– НЕТ!

– Ты думаешь… что…

– Я вообще о тебе не думаю, ясно? – воскликнула Мотя, развернулась так, что хлестнула Романа по лицу волосами и бросилась к двери, чтобы начать неистово в нее колотить.

Ее кулаки отбивали сумасшедший ритм, служа аккомпанементом крикам:

– Выпустите! Немедленно! Ну же!

Она топала ногами и пару раз двинула по двери коленом.

– Мотя, – строго произнес Роман и даже попытался ее поймать, но она увернулась и злобно на него посмотрела.

– Выпустите меня!

Валерия Сергеевна сдалась.

Дверь открылась, и Мотя вылетела пулей из спальни, даже не посмотрев напоследок на Романа.

– Сын? – строго вздернула бровь Валерия Сергеевна. – Что ты натворил?

– Ничего особенного, – процедил Роман и ушел на балкон.

Там сел в кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Ему показалось, что все это безумие. А еще, что матери тут быть не должно. Что они должны были остаться с Мотей и одни и все… решить? А что именно?

Что тут решать!? Глупая девчонка возомнила о себе лишнего, а он просто поцеловал ее и что с того? Так бывает. Поцелуи не носят в себе три чемодана смысла! Они случаются, и иногда просто из банального желания. В конце концов он ее голой видел! И чем это не повод? Некоторым его друзьям вполне было бы достаточно такого для того, чтобы признаться девушке в любви, а на утро про все забыть.

Что такого в поцелуе? Почему она считает, что он влюбился?

Почему она сказала, что не влюблена? К чему эти игры?

Остро захотелось, чтобы стало как раньше. Чтобы она врала, что что-то чувствует, а он игнорировал это, но делал вид, что верит.

А лучше вообще без нее.

И от этой мысли засосао под ложечкой.

Тревожный звоночек.

Никогда Роман не думал о том, что кого-то в его жизни не станет, и никогда от этой мысли не ощущал чего-либо особенного, кроме безразличия.

Каждый человек волен делать то, что хочет. Роман никому не хозяин!

К Кире у него был интерес простой и яркий, как фото в ее инстаграме. Молодая веселая девчонка, молодой парень. Общее увлечение, экстрим. Хорошая компания. Она хотела свадьбу, а он мог себе это позволить.

– Если хочешь, давай, – пожал он плечами и она закатила вечеринку, где все кругом радовались, а жених и невеста говорили о своей любви и дружбе.

Оба понимали, что это просто веселый праздник для друзей, и никто не верил в союз на века.

А что такого? Почему нет? Что сакрального в штампе?

И так всю его жизнь. Отношения – да запросто. Но если что – никто никого не держит. Да и зачем? Всем от кого-то что-то нужно. Даже родители заводят детей ради стакана воды в старости, иначе к чему эта набившая оскомину фраза, которая должна мотивировать всех чайлдфри?

Открылась балконная дверь и Роман дернулся, но потом почувствовал запах маминой «Шанели» и постарался сделать вид, что у него развязался шнурок.

– Не притворяйся, – холодно хмыкнула она.

– Идея была глупой, мама. Зачем ты устроила этот детский сад?

– Затем же, зачем и всегда. Для твоего блага.

– Мне уже не шесть. Хотя и в шесть это было насилием над личностью.

– У тебя очень милый сын.

Роман скривился.

– И я бы хотела, чтобы из вас с Мотей вышла такая же милая семья.

– Если ты нас заперла, значит понимаешь, что это не так?

– Я хотела, чтобы вы расслабились и ушли от всех забот и…

– Мама. Не нужно водить меня за нос. Мы оба знаем, что твои идеи почти всегда граничат с маразмом. Не втягивай в это никого. Мотя – хорошая девчонка. Она… не интриганка, как ты, это же очевидно. А твои махинации слишком легко раскрыть.

Он встал с кресла и обогнул мать:

– Может уедешь? Папа ждет.

Валерия Сергеевна хмыкнула.

– И ты тут же выставишь эту девочку за дверь? – жалобно мяукнула Валерия Сергеевна. – Тогда к чему этот спектакль? Выгони сейчас, если ты все знаешь…

– Но она не знает, – ответил Роман без улыбки.

– Значит, нравится? – Валерия Сергеевна заметно напряглась. Ее двойная игра стала такой сложной, что можно было запутаться, кому и что она говорила. – Иначе ты бы ее уже выгнал… Когда ты узнал? Вчера?

– Я… – он запнулся. – Пойду выпью кофе.

И вышел, так и не ответив самому себе на заданный матерью вопрос.

Валерия Сергеевна потерла ручки и закусила губу. Ее положение стало удручающе шатким, зато какие сыновьи секретики всплывали на поверхность… Все стало очень интересно.

– Мне уже не шесть, мама, – передразнила она. – Я заставила тебя есть кабачок! И жениться по любви заставлю!

Тридцать седьмая. Последняя попытка

Мотя спала на кровати в гостевой комнате, а рядом, свернувшись, как котенок, Серега. Он поджал ноги, сложил на груди руки и иногда причмокивал. Роман стоял какое-то время и смотрел на них, а потом сел на краешек кровати, чтобы уставиться в стену с самым потерянным выражением лица.

– Ты воспользовался тем, что я спящая не сбегу? – спросила Мотя, каким-то не своим голосом.

– Да. – честно ответил Роман и сел поудобнее, оперевшись на мягкую спинку кровати спиной.

Мотя оказалась у него под боком, так же, как Серега под ее боком, и это было чертовски тепло и мило.

– Он беспокоился, когда я пришла.

– А теперь спокоен? – спросил Роман и присмотрелся к Срегиному лицу.

Тот улыбнулся во сне. И даже издал звук похожий на «Ы-ы-ы», только в другой, более доброй, тональности.

– Теперь да. Что тебе тут нужно?

– Пришел к тебе, – Роман сделал следующий шаг.

Лег на бок и обнял Мотю, а она зажмурилась и затаила дыхание.

– Расслабься уже. Я просто пришел воспользоваться твоей злостью и беспомощностью, чтобы удовлетворить свои потребности в…

– …обнимашках? – Мотя не удержалась.

Она совершенно не умела долго злиться. И сейчас, хоть в ней и кипели эмоции, не могла не признать, что идет на поводу у этого категоричного и противного человека.