Текст книги "Американская мечта (СИ)"
Автор книги: Ксения Туманская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
Мой план состоял не в этом.
Памятуя о том, что Джим, как охранник, обязан сопровождать Эда всюду, куда бы тот не пошел, а также о том, что у Джима есть дочь, Люсиль, подписанная на мой профиль в Instargam, я решаю узнать у дочери местонахождение отца. Мое предприятие может провалиться из-за ряда причин: я не найду среди тысяч подписчиков одного нужного; Люсиль просто откажется со мной говорить; Джим не общается с дочерью. Но мне сказочно везет благодаря одной гениальной функции Instargam’а – Истории. Пара касаний к сенсору смартфона и фотография с Джимом и подписью «Люсиль, напиши мне!» попадает в Ленту к нескольким сотням тысяч людей, способным показать её еще сотням. Еще одна гениальная функция помогает мне выбрать «не получателя» – Эдварда.
Люсиль откликается к полуночи. Полчаса активной переписки и я владею всей нужной информацией и получаю бонусом интересного собеседника в лице дочери Джима.
Джим прилетает завтра утром в Нью-Йорк. Почему? Потому что мистер Ширан прервал тур на три недели, чтобы уладить дела в мегаполисе на берегу Атлантического океана. Я радостно хлопаю в ладоши.
Изначально я собиралась узнать о месторасположении Эда и рвануть к нему, как жены декабристов к мужьям-каторжникам. У меня не было четкого плана и я понятия не имела, как проверну встречу с парнем, с которого денно и нощно не сводят глаз суровые дяденьки в черных костюмах-двойках. Почему-то в подсунутую кинематографом идею, что любой человек может легко заиметь бейджик журналиста/обсуживающего персонала гостиницы/работником концертного комплекса и проникнуть в нужное место почти без труда, верилось с трудом. Да, я могла взять у Люсиль номер её отца и облегчить себе задачу, но тогда бы обо всем узнал Эдвард. И далеко не факт, что он был бы рад моему повторному появлению в своей жизни.
Лететь мне никуда не придется. И если я хорошо знаю Эда (а я надеюсь на это), то без особого труда смогу инсценировать случайное столкновение с ним и расставить все точки над ё.
– И чему ты так рада в полвторого ночи? – раздается в темноте бестелесный голос Сони. Еще миг – и яркий свет ослепляет меня, последние два часа довольствующую свечением экранов ноутбука и телефона. Вою раненым медведем, закрывая руками лицо. – Слишком наигранно, – хмыкает подруга.
– Ну уж как умеем, – бурчу я, смаргивая слезинки. – Ты же спала?
– Спала, – подтверждает Соня.
– А чего встала? – я закрываю ноутбук, предварительно отстучав дежурное «Доброй ночи» для Люсиль, и смотрю на подругу. Та в свою очередь не сводит задумчивого взгляда с холодильника. Растягиваю губы в саркастичной улыбке. – Ночная жрица пробудилась?
– Ой да заткнись ты, – возводит глаза к потолку девушка и открывает холодильный шкаф. – У меня красные дни календаря! – Волшебный белый свет падает ей на лицо, когда она с вожделением вдыхает аромат жареных куриных ножек.
– Соня, ты спать не будешь, – напоминаю я, сдерживая смех, и тянусь за своей кружкой с чаем. За последние два часа это уже четвертая кружка, но чай настолько вкусный, что я не могу контролировать количество выпитого.
– Знаю, – печально вздыхает подруга, вытаскивая тарелку с творогом. Подумав мгновение, она извлекает из недр чудо-шкафа батон вареной колбасы.
– Мне тогда тоже бутербродик сделай, – прошу я.
– Угу, – на автомате отвечает Соня, колдуя над своим, а заодно и моим, поздним ужином. Кажется, есть за полночь входит в привычку. Сначала гоняю борщи с Маргаритой, теперь вот чаи и бутерброды с Соней. – Так чему ты радовалась? Светилась прямо.
– Да так, – расплывчато отвечаю, судорожно придумывая объяснение. Подруга явно не одобрит задуманную мною авантюру, учитывая, сколько стекла она извлекла из моих конечностей. – Полмиллиона подписчиков в Инсте.
Это не совсем ложь. Я действительно радовалась этому событию своей «блогерской» жизни. Только не сегодня. А три дня назад.
– Ух ты, это здорово, – искренне говорит Соня, ставя передо мной тарелку с бутербродами из тонко нарезанного белого хлеба и добротных, толстых кружочков колбасы.
– Как у вас с Антоном дела? – спешу сменить тему, пока чувство вины меня не загрызло, а девушка не уличила в сокрытии правды. Я ей все расскажу, когда будет что рассказывать.
Соня отодвигает от себя творог, который уже принялась уничтожать, и опустила голову. Темные волосы не преминули упасть по обе стороны от её лица. Нервный жест руки заправляет их обратно за уши. Плечи дергаются, инстинктивно распрямляясь. Собравшись с духом, девушка поднимает глаза, уставившись на стену за моей спиной долгим пустым взглядом.
– Я собираюсь перевестись в Казанский универ? – неуверенно произносит она, будто вопрошая саму себя. Смаргивает и чуть решительнее повторяет сказанное.
Я молчу, давая ей возможность высказаться и пытаясь не ускользнуть в собственные размышления. Уже больше месяца я думала о переводе на заочное отделение, чтобы продолжать свою работу в Нью-Йорке… и чтобы быть полноправным участником жизни Эда. Но говорить вслух об этом я боялась. Соня поднимает эту тему первой, в который раз доказывая, что она смелее меня.
– Еще, конечно, не все решено, но я уже навела справки и узнала, что у них есть свободное бюджетное место в группе, которая сейчас заканчивает третий курс. И они готовы меня взять, если я закрою летнюю сессию с хорошими результатами.
От слова «сессия» мы обе морщимся. Хоть нам и сдавать в родных стенах университета лишь два экзамена и защиту курсовой работы в первых числах июля, мысли о сессии не приносят ничего хорошего.
– За квартиру будем с Тошей платить вместе. Хозяин квартиры, что он снимал до отъезда, согласился придержать её до Тошиного приезда. Это небольшая студия почти в центре города, – её голос приобретает мечтательные нотки, но Соня быстро ловит себя на этом и чуть хмурит брови. – Мама вроде не против, вздыхает только как обычно, когда я уезжаю.
Я киваю. Моя мама не только вздыхает. Как правило, за неделю до каждого моего отъезда она начинает устраивать плач Ярославны по поводу и без, стеная на все лады. Но перед самым отъездом она собирается и устраивает мне многочасовые лекции о том, что можно и что нельзя молодой женщине за границей. В общем, читает морали.
– Ну, а что ты об этом думаешь? – спрашивает Соня, вспомнив о твороге и набивая им рот.
– В Казани у тебя будет больше шансов найти работу, чем в нашем захолустье, – заезженная донельзя фраза. Везде будет больше шансов, чем в нашем городишке. – И я уже жду приглашения на вашу с Тошей свадьбу, – ехидно добавляю после паузы.
– То есть ты не считаешь, что я тебя кидаю и прочее? – настороженно любопытствует подруга.
– Будто нахождение в разных городах могут нам помешать, – хмыкаю я. – У нас на двоих – один мозг, не забывай.
Мы улыбаемся старой дежурной шутке, объяснявшей нашу похожесть и синхронность мыслей и действий. Отсмеявшись, я делюсь с Соней мыслями о заочке и постоянном жительстве здесь, в Нью-Йорке.
– Да, сначала придется пожить еще какое-то время с Аней, – вслух размышляю я. – Хотя, учитывая, сколько Аня проводит времени дома, это не большая проблема. А потом, когда клиентская база подрастет, смогу снимать студию. С выставки я тоже получу кое-какие деньги…
В договоре с галереей четко прописано, что с каждого купленного билета на выставку я получу половину прибыли, а за каждый проданный снимок – восемьдесят процентов.
– А потом ты станешь супер популярным фотографом, и галереи с журналами будут рвать друг друга на клочки, чтобы заполучить хоть минутку твоего внимания, – смеется Соня. – И я продам пару твоих старых рисунков за бешеные деньги и куплю себе виллу на берегу моря.
– Фу, какая ты меркантильная! – говорю я, тоже начиная смеяться. – И ты слишком узко мыслишь! Ты сможешь еще продавать черновые переводы книг, над которыми будет работать Антон.
– Вот видишь! Маленькому дипломату очень выгодно иметь перспективные связи, чтобы самому знай себе сидеть в посольстве и отказывать в визах! – довольно заканчивает она обмен шутками и становится серьезной. Достает телефон из кармана пижамных брюк и демонстрирует мне мою же Instagram-Историю. – Что это?
Я застываю с открытым ртом.
– Меня разбудило оповещение «Полина Алова впервые за долгое время обновила Историю», – Соня морщит нос. – И давай на этот раз без увиливаний, – специально не употребляет слово «вранье», – я слишком хорошо тебя знаю, чтобы понять, когда ты говоришь правду, а когда – нет.
Тяжело вздыхаю. У меня потрясающие друзья, проявляющие чудеса познания моей натуры в самые неподходящие моменты времени. Снова вздыхаю, опуская взгляд на свои руки. С первого взгляда заметен только слишком прямой белый штрих, перечеркнувший все линии левой ладони. Маленькие шрамики почти не видны, если особо не вглядываться.
К концу моего сжатого изложения мыслей и идей подруга старательно хмурится, но её губы то и дело подрагивают, будто от сдерживаемой улыбки. Она ничем не объясняет странное выражение своего лица и, пожелав мне спокойной ночи, удаляется в гостиную.
Соня ретируется раньше, чем до меня доходит, что не только я в этой квартире строю план игры. Она тоже что-то затевает, но выдала себя только сейчас и то нечаянно. Заметив оставленный на стойке телефон подруги, я долго борюсь с желанием покопаться в нем и выяснить, что от меня скрывают. Когда я уже протягиваю к нему руку, совесть берет верх над любопытством. Дружба – это доверие. Что бы Соня не замышляла, у неё наверняка есть серьезные основания не говорить мне. И я должна ей доверять.
Чтобы себя отвлечь, вновь открываю ноутбук. До конца моего пребывания в Нью-Йорке осталось три недели, а все, что я сделала для написания курсовой, это создала папку «Курсовая» на рабочем столе и текстовый файл в ней.
Итак, особенности орфоэпии американского английского языка…
========== Глава семнадцатая ==========
Пункт четырнадцатый:
Ближе нее у меня никого нет и
если дело касается её чувств – я помогу.
Просто попроси.
Утром четверга я просыпаюсь лицом на клавиатуре. Экран давно погас, видимо села батарейка. Как я вообще умудрилась тут заснуть? Пробую разогнуться. Я и не знала, что у меня столько мышцы и все они могут так болеть. Хуже всего приходится моей несчастной шее, которую пронизывает иглами при малейшем повороте головы. Прекрасно, меня еще и просквозило!
Охая и ахая, и все еще не зная который час, бреду в ванную. По пути заглядываю в гостиную. Соня еще сопит в две дырочки. Значит, еще нет семи часов и еще слишком рано, чтобы опаздывать на занятия.
Горячая вода облегчает мои страдания и окончательно будит. Не отказываю себе в удовольствии постоять под душем подольше, чувствуя, как струи разбиваются от прикосновения к телу. Мне нужно подумать. А где, как ни в ванной, думается лучше всего? Да-да, знаю я, что вы сейчас подумали о таком месте, как комната задумчивости. Но все-таки в ванной, грея свои кости горячей водой, думается гораздо комфортнее.
Что мы имеем? Мы имеем прилет Эдварда сегодняшним утром. Но что дальше? Набрасываться на него на улице как сумасшедшая фанатка я вряд ли стану. И не караулить же его под дверью квартиры? Можно, конечно, сослаться, что я что-то забыла. Но у меня же есть свои ключи и если надо было бы – пришла бы уже. Остается только попробовать поймать Эда в его любимых местах. Или же собраться с духом и позвонить, как делают нормальные взрослые люди, когда хотят встретиться. Если бы…
Если бы мне не было так страшно. Я только зализала раны и теперь боюсь повторения. Возможно, так чувствуют себя люди, когда им ампутируют часть тела. В первые секунды осознания, что части тебя больше нет, настигают ярость и отчаяние. Мечешься, не в силах совладать с собой, круша все вокруг. Чуть позже накатывает удушающая волна страха. Она держит тебя, пока ты не перейдешь к следующей фазе. К принятию. Ты – ампутант. А что дальше? А дальше опустошенность. Что тебе остается делать? Теперь ты всегда таким будешь калекой. Часть тебя больше не существует. С этим ничего не поделаешь. Опустошенность приходит не одна. Она приводит с собой фантомные боли там, где теперь ничего нет.
Моя кампания потерпит поражение и тогда… тогда я не оправлюсь так легко. Стоит ли такая блажь, как правда, разбитого вдребезги сердца? Что за ерунда, конечно стоит. Незнание погубит меня быстрее.
Решено! Я позвоню Эду. Но вечером.
Дав себе отсрочку, со спокойным сердцем выключаю воду и плохие мысли. Стираю ладонью влагу с зеркала и улыбаюсь девушке по ту сторону стекла.
– Все будет хорошо, Алова, все будет хорошо, – успокаиваю её я. Зеркальная Полина двигает губами вслед за мной, ободряя меня в ответ. Фыркаю. Докатилась. Воспринимаю свое отражение, как отдельную личность. Но не сдержавшись, посылаю отражению воздушный поцелуй, кокетливо подмигивая.
***
После четырех пар, две из которых посвящены богопротивной экономике, оптимизм машет мне рукой, убегая. Его заменяют ненависть ко всему живому и жизнерадостному. Как можно чему-то радоваться, зная, что ты завалил очередной тест, а впереди у тебя еще три практических работы и контрольная?
Кидаю косой взгляд на Антона, весело о чем-то рассказывающего и даже не обращающего внимания, что я его не слушаю уже минут десять. Вот где он берет столько энергии? Из экономики черпает?
– Але гараж, ты здесь вообще? – ехидно спрашивает парень на русском. Я встрепенулась, услышав родной язык. – Нам вообще-то еще в двадцать третью аудиторию надо зайти.
– Зачем?
– Здрасьте, Новый год, – Антон закатил глаза. – У аквариумной рыбки память длиннее, чем у тебя!
– А? – делаю круглые глаза. – А ты кто? А где мы?
– Очень смешно, Полиныч, очень смешно, – он качает головой, делая вид, что сам не понимаем, зачем со мной связался. – Нам надо забрать учебники по Американской истории из двадцать третьей. Или ты реферат из головы писать будешь?
– Нет, из Интернета, – пожимаю плечами.
– Дорогая моя, тебе точно нужно пропить глицинчику*.
– Учту, – хмыкаю я, послушно плетясь вслед за Антоном, чуть ли не в припрыжку припустившему к нужной аудитории. – Но что-то я не припомню, чтобы глицин делал человека буйным. А ты, друже, буйный.
– Просто я на препаратах посерьезнее, – обернувшись на мгновение, сообщает парень подруги. Мы сворачиваем налево, потом направо, спускаемся на три ступеньки вниз, поражаясь извращенности фантазии того, кто строил университет, и снова поднимаемся, но уже на пять ступенек. Проделав этот путь, запомнить который мы смогли не с первого, и не со второго, и даже не с третьего раза, мы оказываемся около аудитории. Антон дергает за ручку дверь, распахивая её, и жестом приглашает вовнутрь. – Дамы вперед!
Я закатываю глаза, складывая руки на груди, но все же покорно переступаю порог аудитории. Дверь за мной резко закрывается. Два щелчка дверного замка. Я подскакиваю на месте, оборачиваясь, и долблю по двери кулаком.
– Антон! Какого черта ты вытворяешь?! – ору я на родном языке, с каждым разом ударяя по дереву сильнее. – Открой! Антон, козел, что за шуточки?!
Антон не отвечает, а руку при очередном ударе сводит болью в запястье. Шумно вздыхаю и прикрываю глаза, прислонясь спиной к закрытой двери. Прежде всего надо успокоиться и не паниковать. Воображение подкидывает очаровательную картинку, где я избиваю ногами Антона. Дышать сразу становится легче, а до мозга наконец доходит тревожный сигнал от органов чувств.
Вам когда-нибудь ощущали чье-то присутствие физически? Вы чувствовали, как чей-то взгляд касается вас, пытаясь проникнуть в самое ваше нутро и понять, что скрывается за телесной оболочкой? Хоть раз в жизни вам доводилось узнать это легкое покалывание в затылке и неизвестно отчего появившуюся дрожь во всем теле?..
Ты здесь не одна, – нашептывало мне шестое чувство. В подтверждение этой догадке раздался шорох. Пока я ищу смелость открыть глаза, по скрипучему затертому линолеуму торопливо шелестят широкие шаги. По коже пробегает легкий ветерок.
Первое, что я вижу, открыв глаза, это застывшая в нескольких миллиметрах от моей щеки рука. Длинные пальцы с загрубевшими от игры на гитаре подушечками, широкая мозолистая ладонь и узкое запястье с тонким кожаным браслетом, забитое татуировками предплечье. Мне не хватает смелости поднять взгляд выше обтянутого зеленой футболкой плеча и не хватает сил сдержать хлынувшие ручьями слезы.
– Полли, – Он все еще не решается меня коснуться, беспомощно шепча мое имя. Зато я решаюсь все же посмотреть ему в глаза. Ненастно-голубые, взирающие на меня с такой любовью и такой отчаянностью, что сердце щемит.
Он бросил тебя одну на несколько недель, – шипит внутренний голос. – Одну. Не объясняясь. И теперь он просто заявляется сюда?!
Прежде чем я успеваю себя остановить, моя ладонь рассекает воздух и наносит звонкую пощечину. Голова Эдварда дергается чуть в бок от удара. На его скуле уже расцветает красный след моей ладони, которую я прижимаю к груди, стараясь не шипеть от боли.
– Сильно болит? – обеспокоенно спрашивает Эд, кивая на мою руку, будто не ему только что прилетело.
– Какое тебе дело? – хмуро смотрю на него исподлобья, шмыгая носом и вытирая мокрые щеки. – Две с половиной недели, Эд. Две с половиной недели назад ты буквально послал меня куда подальше, а теперь ни с того, ни с сего заявляешься сюда и интересуешься, сильно ли болит моя рука?! Да! Сильно! Но что-то тебя не интересовало все это время, сильно ли болит мое сердце!
Плакать и устраивать истерику не конструктивно. Не конструктивно и обвинять Эдварда во всех смертных грехах.
Я держалась две чертовы недели. Упрямо сжимала челюсти при воспоминаниях, пыталась минимизировать мысли о Нем, старательно забывала сны и молчала. Считала себя сильной девочкой. Но я слабая. Сломалась, как спичка. Раз и всё. И я уже не могу сдержать накопленные слезы и крики и остановиться. Рыдания рвутся наружу и рушат все барьеры. Путь только один – выпустить это все наружу и будь что будет.
– Полли… – сколько боли можно вместить в одно слово? – Выслушай меня…
– Выслушать тебя? – пуще прежнего взвиваюсь я, всплескивая руками. – О, я выслушаю тебя, не сомневайся! Вот только сначала я хочу, чтобы ты почувствовал, что я чувствовала все эти две недели! – плотно сжатыми кулаками я без разбора бью его по плечам и груди, задыхаясь в рыданиях. Эд молчит и не двигается. Он даже не пытается прекратить это.
Моих злости и запала хватает всего на несколько минут.
– Я чувствовала себя мертвой все это время, – шепчу я, устало упираясь лбом ему в плечо. – Будто меня выпотрошили, а потом вернули все, кроме самого главного. Это было даже больнее, чем пройтись по стеклу, – усмехаюсь, почти физически вспомнив, как хрупали точно снег осколки под ногами. Совсем не больно, приятно даже. Если бы не последствия в виде изрезанных стоп…
Эд осторожно обнимает меня, словно боясь сделать больно, если на меня накатит очередная волна истерики и я начну вырываться. Но я не вырываюсь. Я изголодалась по нему. Приподняв голову, я утыкаюсь носом ему в шею, полной грудью вдыхая родной запах, почти не изменившийся с нашей первой встречи.
– Ты сменил дезодорант? – сдавленно хихикаю, поводя кончиком носа по тонкой коже на шее. – А еще курил сегодня. Ты же бросил?..
– Это действительно то, что тебя волнует в данный момент больше всего? – парень вздыхает с явным облегчением. – Нервы расшалились, вот и выкурил пару сигарет.
– Если ты еще раз закуришь, то умрешь не от никотина, а от моей руки, – мрачно обещаю я.
– Аллергики, вы звери, – Эдвард хмыкает. – Любить тебя опаснее, чем курить, но я люблю тебя.
Я чуть не поперхнулась воздухом, услышав эти треклятые слова. Я люблю тебя. Три слова, в которых я так отчаянно нуждалась последние две недели. Все тело вдруг становится легким, как перышко, и я смеюсь. Смеюсь, как сумасшедшая. Он меня любит. Все-таки любит.
А давайте проанализируем ситуацию, пока я хохочу от счастья под недоумевающим взглядом Эда! Итак, все это время, пока я себя накручивала и строила планы касательно случайных столкновений и звонков, Эдвард Кристофер Ширан не сидел сложа руки. Он подговорил Соню, а та повлияла на Антона (почему-то мне кажется, что было именно так. Особенно учитывая странное поведение Софии Витальевны прошедшей ночью). Явно не обошлось и без включения в заговор сварливой вахтерши, держащей у себя все ключи (тут я представила, как Эд и Антон строят глазки вахтерше и зашлась в новом приступе неконтролируемого смеха). Потом Эд вытерпел мою истерику и побои (ну как побои… вряд ли он получил от моих ударов больше, чем просто неудобство). И все это, чтобы просто сказать, что он любит меня!
Резко оборвав смех, я крепко обнимаю парня за шею, прижимаясь к нему всем телом и слыша, как чуть выше и наискосок от моего сердца в унисон ему бьется другое. Эд зарывается носом в мои волосы где-то рядом с ухом и сильнее обхватывает меня руками, будто укутывая в свои объятья.
Если Дом – это не место, а человек, то он – мой Дом.
– Ты простишь меня? – он обдает теплым дыханием мое ухо, отчего у меня пробегают мурашки по спине. Прошу ли я его? Забавный. Будто не знает, что я простила его сотню лет назад. По крайней мере, эти злополучные две недели теперь кажутся мне сотней лет. Как я их вообще пережила без возможности обнять Его?
– Если ты мне все расскажешь, то прощу, – пожимаю плечами, подражая его манере шептать на ухо. Эдвард вздрагивает, слегка сдавливая меня.
– Тогда еще минутку, – парень улыбается, и мне не надо видеть его лица, чтобы понять это.
Наобнимавшись вдоволь… О чем я? Будто можно наобниматься вдоволь! Но ладно. Наобнимавшись на грядущие полчаса, Эд отпускает меня и садится на скамью первого ряда, всем своим видом говоря, что рассказ будет долгий. Хмыкнув, я устраиваюсь на крышке парты к нему лицом.
– Начну с того, что я идиот, – вздыхает Эд, зажимая мои щиколотки между своими коленями и обхватывая голени пальцами. Даже сквозь плотную ткань джинсового комбинезона я чувствую его горячие касания, миллиметр за миллиметром прослеживающие расстояние между коленями и щиколотками словно в поисках чего-то.
– Тогда я продолжу тем, что я идиотка, – улыбаюсь, взирая на парня сверху вниз, и неуверенно провожу ладонью по его взъерошенным волосам.
– А вместе мы пара идиотов, – усмехается Эдвард, опуская голову мне на колени и начиная наконец рассказ.
Слушая и неосознанно перебирая пальцами мягкие пряди его волос, я часто вслед за ним теряю нить повествования, когда он перепрыгивает с мысли на мысль, с детали на деталь. Мысли, чувства и подробности окружавших его мест собираются в бесформенную словесную кучу и мне то и дело приходится останавливать торопливого рассказчика и переспрашивать.
Мне удается вычленить из общей кучи нужную для себя информацию и сделать соответствующие выводы:
1. Этой Саше лучше держаться от меня подальше, а то она рискует остаться без волос;
2. Фанклуб Эда меня раздражает не меньше, чем его;
3. Эд не виноват в свалившихся на нас бедах, но пароли на телефон ему надо ставить более сложные;
4. У меня потрясающая интуиция!
Эд оканчивает свой рассказ и поднимает голову в ожидании приговора. Я улыбаюсь, обхватываю его лицо ладонями и легонько целую, лишь на мгновение прикоснувшись губами к его губам. Мне тоже есть что ему рассказать, поэтому с легкой душой я пускаюсь в повествование о том, как разыскивала Люсиль и собиралась подстроить нашу встречу. Естественно, утрирую и подаю эту историю в яркой и симпатичной обертке, опуская свои бесконечные размышления и страхи. Эдвард разглядывает мои ладони.
– Тебя ничего не смущает? – придушенно спрашиваю я, когда парень пропускает мимо ушей мою шутку, хотя обычно он над ними смеется.
– А что меня может смущать в самой прекрасной девушке на свете? – Эд заглядывает мне в глаза, касаясь губами белой полосы шрама на левой ладони. – Эти шрамы – часть нашей истории и часть тебя. А я люблю тебя. А значит и каждый твой шрам, синяк и родимое пятно, – его лицо озаряется ласковой улыбкой. – Говоришь, Соня выдала себя вчера?
Я киваю, возвращаясь к рассказу. Теперь Эд смеется и отпускает ироничные замечания также, как и всегда.
Мы наверстываем упущенные две недели разговоров, объятий и поцелуев, пока в дверь деликатно не постучал Антон прежде, чем её открыть. Я извиняюсь перед ним за «козла» и порывисто душу в объятьях, искренне радуясь, что однажды подтолкнула подругу к отношениям с ним.
– Я так понимаю, мы с Соней сегодня смотрим «Игру престолов» вдвоем? – довольным тоном осведомляется парень подруги. Я киваю и, взяв Эда за руку, утаскиваю его прежде, чем парни начнут обсуждать сериал. Знаю я этих фанатов.
Мы, не сговариваясь, идем к метро. Любовь любовью, а к выставке надо готовиться. Четверг, разгар рабочего дня и в подземке полтора человека, которым и дела то нет до нас, перебрасывающихся привычными саркастично-ироничными фразочками. Я мерзну и льну к Эдварду, с готовностью прижимающему меня к своей груди. И будто бы не я сегодня утром боялась, что он отвергнет меня.
Поезд прибывает на станцию спустя пару минут и мы заходим в полупустой вагон. По привычке прислоняюсь спиной к стенке вагона в углу и хихикаю, когда парень, нависнув надо мной, хитро щурится и склоняется к шее, легким жестом откидывая назад прядь волос, вылезшую из хвоста.
– Ну не здесь же… – бормочу я, заливаясь краской. Эд игриво прикусывает кожу на моей шее. Дразнится. Знает, что я скучала по нему и его «невинным» проделкам в духе «довести Полину до покраснения».
– Ты права, не здесь, – соглашается парень, разгибаясь.
Из другого угла вагона до нас доносится знакомая мелодия. С любопытством мы оба оборачиваемся, забыв о назревающей пикировке. Источником музыки оказывается телефон девушки, задремавшей и не обратившей внимания, что штекер наушников не до конца вошел в разъем телефона. Никто из пассажиров будить девушку тактично не решается, да и песня оказывается приятной.
Эд тихо смеется и не отвечает на мой удивленный взгляд и поднятую дугой бровь. Наконец, когда вступление заканчивается и звучит текст, до меня доходит причина смеха.
– Насколько самовлюбленным я буду казаться, если приглашу тебя потанцевать под свою же песню? – он весело фыркает, протягивая мне руку.
– Настолько, что Тони Старк будет нервно курить в сторонке, – ухмыляюсь, принимая руку и в ту же секунду оказываясь в надежных объятьях. Мы медленно кружим по вагону, игнорируя темп песни. Краем глаза замечаю, что люди вокруг оживились, с интересом и удивлением смотря на нашу колоритную пару.
Эдвард вполголоса подпевает записанному себе, смотря исключительно на меня. Любуясь? Изучая?.. Не могу ответить. Могу лишь сказать, что в его глазах отражается нечто такое, от чего мое сердце пускается галопом, а душа поет. Да все тараканы в моей голове довольно гармонично поют в это мгновение, призывая любить и никуда не отпускать его.
– Я люблю тебя, – беззвучно произношу я, ловя его улыбку, и коротко целую в уголок губ. Эд прокручивает меня под рукой и притягивает к себе, останавливая импровизированный вальс.
Все вдруг как в первый раз. Его лицо напротив моего и щеки у обоих горят. И взгляд у него вопросительно-требовательный, падающий с моих глаз на губы. И губы сами приоткрываются в трепетном ожидании поцелуя.
Мгновение ожидания подобно вечности, и я почти слышу этот грохот, с которым рушатся границы времени, и наши губы встречаются в долгом и нежном поцелуе. Легонько цапаю Эда за нижнюю губу зубами, когда он холодными пальцами касается моей шеи. От контраста температур у меня мурашки по коже, а губы Эда кажутся чертовски мягкими и теплыми, поэтому я снова и снова льну к нему.
Поезд резко тормозит, и инерция толкает нас назад. Эдвард цепляется за поручень, плюхаясь на сидение и роняя меня к себе на колени. Мы смеемся над этой ситуацией и над неудобной позой, в которой оказываемся – мне приходится сидеть на его коленях лицом к нему, провокационно широко раздвинув ноги.
– У вас, юная леди, губы выглядят так, будто вы только и делали, что целовались последние пять минут, – лукаво улыбается Эд, почесав нос о мое плечо. Я закатываю глаза, усаживаясь боком (да-да, прямо как леди в седле), и прислушиваюсь к объявлению станции.
– Наша – следующая.
Парень кивает, просовывая руку под моими коленями, и встает со мной на руках. Я взвизгиваю от неожиданности, крепко обхватывая руками его шею.
– Я верю, что ты меня очень любишь, так что ослабь хватку, – сдавленно просит он, вынося меня из вагона на станцию. Вслед нам доносятся редкие выкрики «Ура молодым!» и «Счастливого дня свадьбы», тонущие в общем гуле и замолкающие при шипящем закрытии дверей. – Кажется, они решили, что мы поженились, но на праздник денег не хватило.
– Представь завтрашние заголовки! – я предвкушающе жмурюсь и выдаю: – Всемирно известный музыкант отпраздновал свадьбу в вагоне метро, потому что у него не хватило денежных средств!
– Переведите на этот номер кто сколько сможет! Поможем молодым собрать деньги на нормальную свадьбу! – подхватывает Эд, хохоча вместе со мной. – Но что сказал бы мой будущий тесть?
– Он бы сказал «теперь она – твоя проблема, пошли выпьем клюквенной настойки, сынок», – фыркаю, представляя офигевшее лицо отца, узнавшего что я ни с того ни с сего вышла замуж. Эду он действительно бы сказал, что я теперь его проблема. А меня бы он сначала погонял с ремнем в руке. Хотя нет. С ремнем в руке и тирадой «я твоя мать, а ты мне ничего не сказала!» за мной бы бегала мама. Вот это более реалистичный вариант. Потом бы и мужу досталось по первое число. Представив знакомство Эдварда и родителей, я вздрагиваю. – Лучше бойся мою маму, когда скажешь ей, что увозишь меня с собой в тур.
Эд доносит меня до эскалатора и ставит на первую ступеньку. Я тут же разворачиваюсь к нему лицом, с хитрым прищуром смотря снизу вверх.
– Я знаю это выражение лица, – парень настораживается. – Что ты задумала? – держу лицо кирпичом, давая ему время помучаться. – Полли… – выражение его физиономии в этот момент непередаваемо – такая гамма чувств на нем отражается: и настороженность, и любопытство, и нетерпеливое ожидание, и страх перед худшим.
– Потом расскажу, – отмахиваюсь, шкодливо улыбаясь. По этому я тоже скучала. Эда доставать интереснее, чем кого-либо из моих знакомых.
– Полина Александровна, – он старается выглядеть грозно, но трижды спотыкается на моем отчестве, произнося его на английский манер – заменяя «кс» на «з» и картавя «р». Бедненький, он сломает себе язык, обращаясь к моим родителям по имени-отчеству. – Что ты задумала?
Оборачиваюсь: до верха эскалатора еще далеко. Вернувшись в исходное положение, как на штык натыкаюсь на ждущий взгляд Эдварда. Раздраконила?
