Текст книги "Американская мечта (СИ)"
Автор книги: Ксения Туманская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
С тихим стуком на стол передо мной опускается белая чашечка с кофе. Я благодарю Джона и открываю ноутбук. Фотографии для журнала сами себя не обработают.
За последние четыре года я успела вырасти как фотограф. Не хочу хвастаться, но весь прошедший год я разрывалась из-за количества предложений: как Соня и предсказывала, работодатели были готовы перегрызть друг другу горло. Моделям нравилось, что я предпочитала работать один на один, не терпя в студии присутствия посторонних во время съемок. В какой-то момент Алова Полина (мы с Эдом решили не афишировать смену моей фамилии) стала лакомым кусочком в мире фотографии. А теперь она берет передышку, потому что быть миссис Ширан, женой и матерью, – приоритетнее.
Матерью? – удивленно воскликните вы. Да, матерью. И вы, мои дорогие читатели, первые, кто узнает о том, что через несколько месяцев мы с Эдвардом станем родителями. Даже будущий отец еще не знает.
– Не буду тебе мешать, дорогая, – Джон чмокает меня в макушку и, напевая мотив рождественской песенки, удаляется в смежную с кухней гостиную.
Дом Ширанов полностью просыпается к десяти утра. Сначала на кухне появляется Имоджен, мать семейства, и принимается готовить завтрак. Когда я порываюсь ей помочь (да-да, я таки научилась готовить!), она отмахивается, говоря, что впереди еще целый день и напомогаться я еще успею. На запах жарящегося бекона из своей комнаты выползает Мэтью, сонный и растрепанный, будто целую ночь пил. Последним спускается со второго этажа мой муж, омерзительно бодрый и довольный, о чем ехидно ему говорит брат.
– Вот будет у тебя такая жена, как моя, будешь всегда просыпаться бодрым и довольным, – улыбается ему Эдвард, приветственно целуя меня в щеку.
– Боюсь, такая только в одном экземпляре, братец, – усмехается Мэтт. – И она досталась тебе.
– Дети, обменяетесь любезностями потом. Садитесь завтракать, я греть ничего не буду! – грозит им лопаткой мать и подмигивает мне. Парни одновременно закатывают глаза «ну маааам». – Что «мам»? У нас на сегодня еще куча дел. Джон, ты уже договорился на счет ёлки?
– Андерс привезет её после обеда, – отзывается мужчина, накладывая себе в тарелку бекон.
– Хорошо, – Имоджен кивает и принимается суетиться вокруг стола, пока все не просят её сесть.
***
После завтрака у всех есть задания. Джон, вооружившись списком жены, уезжает за продуктами. Мэтт отправляется на чердак за ёлочными украшениями, а заодно – ведь одно другому не мешает – наводить на чердаке чистоту и порядок. Эда и вовсе отправляют проведать бабушку и дедушку, чтобы помог там и не мешался под ногами тут.
Мы с Имоджен остаемся на кухне вдвоем: моем посуду, готовим обед и болтаем. Она мне почти как мама. Так же учит и наставляет, так же шутливо журит и так же заботится. Разомлев в её обществе (все-таки не каждый день я греюсь в лучах материнской заботы), я пробалтываюсь, раскрывая ей свой маленький секрет.
– Я стану бабушкой! – она восторженно смеется и забрасывает меня сотней вопросов. Что ж, это можно считать тренировкой перед встречей с моей мамой.
– Только никому не говори пока, – улыбаюсь я, замешивая тесто для печенья. – Хочу сказать Эду завтра, когда будем распаковывать подарки.
***
Назвать это гигантское колючее нечто просто ёлкой у меня язык не поворачивается. Трое наших мужчин с трудом затаскивают это нечто в дом и устанавливают на подставку. Это настоящая Ель, а не тот обрубок сосны, что принято ставить у нас в России. С одной стороны мне жалко срубленное дерево, а с другой я все никак не могу налюбоваться зеленой красавицей, занявшей угол гостиной рядом с камином. С каждым мгновением комнату все сильнее наполняет запах морозной хвои, смешиваясь с ароматом имбирного печенья, стынущего на подоконнике в кухне.
Мэтью притаскивает с чердака огромную пыльную коробку с украшениями. Как и каждый год около часа мы все сидим на ковре и под звуки «Унесенных ветром», транслируемых каждое Рождество на одном и том же канале в одно и то же время, распутываем километры гирлянд, привязываем к ёлочным игрушкам новые ленточки взамен утерянным, чиним и клеем то, что успело деформироваться за год. Имоджен приносит большие кружки с какао и еще теплое печенье с не успевшей застыть глазурью. Стоит ли говорить о том, что еще полчаса потом уходит на то, чтобы вычистить из ворса ковра крошки и кусочки мишуры, которая от старости и неаккуратности сыплется?
– Будешь моей Скарлетт? – Эд пихает меня плечом, попутно развязывая очередной узел на гирлянде.
– Спасибо, дорогой, что сравнил со стервозной алкоголичкой, угробившей двух мужей и бросившей двух из трех детей, – притворно ворчу я. Муж прекрасно знает, что романы Маргарет Митчелл я обожаю, а Скарлетт считаю образцом в ведении всех дел, не касающихся мужчин и детей. Уж силы воли и храбрости этой женщине не занимать. Я пихаю Эдварда в ответ, криво улыбаясь. – Или ты намекаешь, что я тебя гроблю, и мне надо присматривать нового мужа?
– Язва, – он закатывает глаза, смеясь. – Я буду твоим Реттом Батлером.
– Ага, ты уже намереваешься уйти от меня! – уличаю его я, сдерживая хохот.
– Чур, тогда я женюсь на Полине! – подает голос Мэтт, размахивающий рукой в надежде, что так клей быстрее схватится на кусочках ранее разбитого шара. Пока что он успешно приклеил к игрушке только свои пальцы.
– Так и так, дорогая моя русская дочь, из этой семьи ты все равно не уйдешь, – довольно говорит Джон, по самый нос погружаясь в кружку с какао. Когда он «выныривает» капельки напитка и пенка растаявших маршмэллоу висят на его усах. Хихикаю. Будто я собиралась уходить из этой семьи… – А Мэтти будет Мелани.
– Почему это я Мелани? – возмущается старший брат. – Может, я Эшли Уилкс?
– О, Э-э-эшли! – Эдвард тянет руки к нему, желая обнять и расцеловать. Мэтью отшатывается, опрокидываясь на спину и болтая ногами в воздухе. – Что же ты, не хочешь целоваться со мной?
– Хорошо, я Мелани, – стонет Мэтт, даже не пытаясь встать. – Только уберите от меня эту пародию на Батлера, а… Я не встану, пока он не отсядет на расстояние двух метров!
– Мальчики, хоть бы перед Полиной не позорились, – вздыхает развешивающая над камином носки Имоджен.
– Что-то ты, мамуль, поздно спохватилась, – качает головой Эд. – Это надо было говорить четыре года назад. Полли за эти годы уже насмотрелась такого, что нам с Мэтти опозориться перед ней – не реально.
– К тому же, Полина – член семьи, – пожимает плечами снова усевшийся по-турецки его брат. – А в семье не принято стесняться. Так что, мамуль, не переживай за мою сестренку! – парень подставляет мне кулак для удара. Я скептически смотрю на него, изогнув одну бровь, после чего расплываюсь в улыбке и стукаюсь с ним кулаками.
– А я? А как же я? – наигранно дуется Эд, складывая руки на груди. Мы с Мэтью одновременно щиплем его за щеки, смеясь.
– Дорогая, ты же всегда хотела третьего ребенка, – Джон обнимает жену со спины. – А я хотел дочку. Вот и сбылось. Их теперь трое и одна из них девочка.
– Да, мечтать надо осторожнее, – усмехается Имоджен, окидывая нашу троицу ласковым взглядом.
***
К одиннадцати вечера в гостиной остаемся только мы с Эдом. Мэтт уходит с друзьями в паб, а родители, сославшись на усталость, скрываются в своей спальне, постоянно оглядываясь на нас и хихикая.
– Вы с мамой очень загадочно переглядывались весь ужин, – замечает Эдвард, делая звук телевизора чуть тише. Я хочу возмутиться, ведь идет «Завтрак у Тиффани», который я очень люблю, и отобрать у него пульт. Муж кидает пульт на дальнее кресло, куда, не вставая, я не дотянусь при всем желании. А вставать мне откровенно лень. – Что происходит, Полли?
Я тихо стону, переворачиваясь с бока на спину, и смотрю на него снизу. Одну сторону лица освещает голубоватый свет телевизора, а другую – отсветы огня в камине. Лед и пламя. И все это сошлось в моем дражайшем супруге, изучающем выражение моего лица и неосознанно перебирающем мои волосы.
– А до утра ты не доживешь? – щурюсь, удобнее устраивая голову на его коленях и тяня вверх плед, укрываясь.
– А что будет утром? – Эд слишком заинтересован: взгляд из любопытного становится пытливым. А мне так не хочется расколоться раньше времени!
– Я вручу тебе подарок, – уклончиво отвечаю, виновато улыбаясь. Знаю-знаю, надо было сказать Эду еще две недели назад, но он был таким замученным с этими выступлениями и постоянными перелетами… К тому же после такой новости он наверняка захочет взять перерыв, а поэтому было важно дать ему возможность оторваться по полной. Вот! Так что я не эгоистка. Я заботливая жена (муж которой не носит рубашки, потому что мне лень их наглаживать)!
– Рождество наступит через сорок минут, лисенок. Может, не будем тянуть до утра? – вкрадчиво спрашивает Эдвард этим своим бархатистым голосом, от которого я всегда таю и иду на уступки.
«Ты и так не дотянул. Почти два месяца назад…» – чуть ли не ляпаю в ответ я, хотя нечто подобное вертится на языке.
– Ладно, – я все же уступаю. – Если ты дашь досмотреть мне фильм!
Муж нехотя соглашается, переставая донимать меня расспросами. Снова переворачиваюсь на бок, вперивая взгляд в экран телевизора. Однако что-то мне вдруг становится не до судьбы Холли Голайтли, Пола Варжека и безымянного кота. Мысленно прокручиваю в голове то, что должна сказать, со вкусом компоную слова в предложения. Не зря ж в тайне от мужа, когда не могу заснуть, кропаю нашу с ним историю. Зачем я это делаю? На долгую память, чтобы если меня затронет болезнь Альцгеймера или просто старческий маразм, иметь возможность перечесть и вспомнить, что этот татуированный старичок – мой.
– Чего ты там хихикаешь? – с подозрением спрашивает мой будущий татуированный старичок. Охотно делюсь нарисовавшейся в моем воображении картинкой – мне не жалко. Эдвард тоже начинает хихикать. – А ты будешь татуированной старушкой с цветными волосами?
– Вот. Поседею – обязательно покрашусь в розовый! И набью себе розовые пионы во всю спину! – продолжаю дальше фантазировать.
– Почему пионы? – удивляется Эд, поднимая одну бровь. За четыре неполных года жизни со мной научился.
– Подсолнухи уже есть, а пионов нет!
– Моя жена не будет ходячей клумбой, – он смеется, качая головой. Хочу пригрозить, что на зло ему назову ребенка цветочным именем, но прикусываю язык. Рано. – Подсолнухов достаточно и они тебе подходят.
Он гладит мое плечо, где, прячась под рукавом футболки, нашел себе место букет из золотистых подсолнухов, появившихся совершенно спонтанно два года назад во время поездки в солнечную Барселону. Мне так хотелось запечатлеть свои чувства к этому городу, пока они не остыли, что я чуть ли не потащила Эда в первый же попавшийся тату-салон. Но более сведущий в таких делах муж не допустил, чтобы на мне рисовал абы кто и отвел с знакомому мастеру. А каким боком к Барселоне приплела ты, Полина, подсолнухи? А таким, что город весь напоен солнцем, а эти цветы лучше всего его символизируют! (Ну и я люблю подсолнухи.) У Эда, кстати, идентичный рисунок тогда же появился на бедре.
– Помнится, кто-то обещал мне якоря набить собственноручно, – хмыкаю я.
– Зная свои художественные способности, я погорячился тогда, – он садится повыше, отчего моя подушка из его ног сдвигается. – Все-таки рядом со мной лежала такая девушка, которой хотелось все что угодно пообещать, лишь бы не уходила.
– А сейчас не хочется все что угодно пообещать? – ловлю этого хитреца я, сдерживая смешок.
– А сейчас я здраво оцениваю свои возможности, да и эта девушка от меня уже не уйдет, – он улыбается. Что верно, то верно. Не уйду.
Переворачиваюсь на спину, вглядываясь в лицо супруга. За четыре года почти не изменился, разве что появилась почти незаметная сеточка морщин в уголках глаз да вокруг губ от частой улыбки. А я не помню дня, чтобы Эд хотя бы раз, хотя бы мимолетно не улыбнулся. Даже когда все было хуже некуда, он улыбался. Даже когда сломал руку, первое, что перепуганная я услышала от него «Смотри, как интересно получилось!» и улыбка до ушей сквозь гримасу боли. Удивительный мой.
И частичку этого удивительного я ношу в себе. Кладу руку на живот, улыбаясь. Так странно. Причудливо соединившиеся друг с другом пары хромосом двух людей образуют новую жизнь, растущую во мне.
Напольные часы с маятником за стеклом издают первый «бом». Полночь. Рождество наступило.
– У нас будет ребенок, – выдыхаю я, приподнимаясь, чтобы видеть глаза Эдварда. В них – ни грамма удивления, одни лукавство и обожание.
– А я все ждал, когда ты мне скажешь, – усмехается муж. Смотрю на него круглыми глазами. – Как я понял? Ты не психовала из-за отсутствия «этих» дней, хотя обычно при даже крошечной задержке переживаешь. Отказалась от любимого белого вина. А несколько дней назад жаловалась по телефону Соне, что тебя по утрам постоянно тошнит. Знаешь, не трудно сопоставить факты, зная повадки жены и имея возможность наблюдать за друзьями, уже имеющими детей.
– Ах ты ж… Шерлок! – скрещиваю руки на груди и показательно надуваю губы. – Даже сюрприз тебе нормально сделать не получается!
– Я все еще не знаю срока, – с довольной физиономией говорит Эд.
– Два месяца, – все еще дуюсь.
– Это когда мы…? – из довольной физиономия становится хитрой. Сдержанно хихикаю в ладошку и киваю. Да, скорее всего тогда, но говорить нашему будущему ребенку, что он был зачат на старом скрипучем диване в детской комнате его матери мы точно не станем. Но похихикать, вспоминая, как мы дергались от каждого скрипа и неосторожного звука, чтобы не разбудить моих родителей, спящих за стенкой, можно.
Кстати, о родителях. Впереди Новый год, который мы будем встречать в России. Удобно устроились – Рождество с одними родителями, Новый год с другими. А у себя даже елочку из Икеи не поставили, ибо смысла нет – в родной квартире мы не были уже две недели и столько же нас там еще не будет. Зато воспоминаний каждый год – гора.
– С Рождеством, – Эд целует меня в щеку, губами скользя к моим губами. Его ладонь ложится на мой живот поверх моей руки, переплетая наши пальцы.
– С Рождеством, – шепчу ему в губы. Я ловлю звезды на кончиках его ресниц, любуюсь всполохами нежности в ненастно-голубых глаза. Но мои веки наливаются тяжестью и смиренно закрываются, стоит Эду накрыть мои губы своими.
Нас теперь трое.
С Рождеством, малыш. С твоим первым Рождеством.
========== Вместо Эпилога ==========
Нашла свои записи и решила-таки дописать. Как-никак не хочется бросать историю вот так, да и вам наверняка интересно, что же было после этого сказочного Рождества в кругу английской половины нашей с Эдом семьи.
Как выяснилось, материнство это тяжелый труд и, став мамой, я не устаю поражаться, что меня в своё время не сдали в детдом или школу-интернат. Эд тоже удивляется тому факту, что родители не сбагрили его куда-то. Кто у вас родился? Мальчик или девочка? – спросите вы. И мальчик, и девочка. Два неуемных рыжих ураганчика – в штанишках и в платьице. И как бы не было порой тяжело с ними сладить, я ни о чем не жалею. И надеюсь, что Эд тоже.
Сейчас, когда детям уже почти три года, мы с мужем потихоньку возвращаемся к работе. За время декрета я успела соскучиться по фотосессиям и беготне в попытках успеть за один день отснять материал для трех изданий. Эд же записывает альбом, большую часть которого составляют колыбельные, коих за последние годы он накропал уже под пятьдесят. И все без единого повтора!
Соня и Антон тоже времени не теряли. Соня, взяв псевдоним, несколько лет успешно издает подростковые романы здесь, в Америке. Два года назад российское издательство купило права на издание её книг и угадайте кого пригласило главным переводчиком? Правильно, Антона! Все до сих пор поражаются скорости, с которой он “переводит” тексты, даже не догадываясь, что ему и переводить-то ничего не надо – Соня пишет изначально на русском.
У Себастьяна и Маргариты все прекрасно. Недавно они оба снялись в каком-то мега крутом фильме, но пока не говорят о чем кино. Я бы начала пытать друга, да ему и так досталось в последнее время – у их младшей дочки начали резаться первые зубки.
А еще… Черт, надо бежать, дети снова что-то не поделили…
До новых встреч!
========== Глава 20 ==========
Комментарий к Глава 20
Закончив основную работу я написала еще две с половиной главы, и, думаю, они заслуживают того, чтобы мир все-таки их увидел. Я вложила в них себя и была эмоционально истощена после написания, потому что многое в них достаточно личное
Приятного прочтения
Привычный нам мир пошатнулся незадолго после трехлетия Нины и Огги. На моей памяти это был один из тех редких хороших дней за следующие восемь месяцев. Сейчас я частенько пересматриваю сделанные тогда фотографии, пытаясь вспомнить все детали: от цвета бантиков на хвостиках дочери до жирного пятна от крема на рубашке мужа.
– Миссис Ширан, вы сегодня что-то очень тихая. Вам нехорошо? – тихонько спрашивает меня полная темнокожая медсестра. Её волосы цвета горького шоколада собраны в пучок на макушке, да такой тугой, что кожа на висках натянулась и внешние уголки глаз поднялись. Мне хочется спросить, не причиняет ли ей это неудобство. Но я отвожу взгляд и качаю головой.
– Все в порядке, я просто устала, – голос мой и не мой разом. Глухой и хриплый. Сколько часов ты истошно кричала в Тот день, Полина? Слишком много, чтобы связки восстановились за неделю.
Медсестра ради приличия задерживается у барометра на стене. Поправляет его толстыми, похожими на небольшие колбаски, пальцами. У нее белые ладони. Мне кажется, что они белее моих. Потому что все, что я вижу, опустив глаза на собственные руки, это кровь. Густая. Цвета вишневого сока и ржавчины. И пахнущая… окислившимся металлом. Как руки после старого школьного турника. Знаете этот запах? Я знаю его слишком хорошо.
– Может, принести вам чаю? – еще одна робкая попытка разговорить меня. Она очень старается побороть свое любопытство и не смотреть на меня дольше положенного. Несколько секунд, не больше. Потом чернично-черные глаза перебегают на смятое одеяло в изножье больничной койки. Но я знаю, что стоит мне сделать вид, что я поглощена изучением журнального глянца, она будет смотреть дольше. Они все будут смотреть дольше. Ведь всем интересно, как именитый фотограф и жена одного из самый известных музыкантов оказалась в психиатрической клинике с цветастым диагнозом. И мне не в чем их винить.
– Просто посиди со мной, Миранда, – одариваю её той же улыбкой, что видят Нина и Огги, когда мне приходится что-то долго им втолковывать. Эдвард называет её Гримаса Терпения.
Медсестра садится на стул рядом с постелью и даже отваживается взять меня за руку. Моя ладонь – узкая, с выступающими суставами и ленточками вен – в её коричневых руках. Голосок сына в моей голове сравнивает эту конструкцию с печеньем Орео. Это его любимое лакомство после бутербродов с Нутеллой, маршмэллоу и мармеладными мишками, которые готовит по воскресеньям на завтрак Эд.
– Поразвели вы тут бедлам, миссис Ширан, – она кивает на раскрытый фотоальбом, лежащий на моих коленях, и десятках снимков, раскиданных по всей постели вместе с ножницами, клеем, декоративным скотчем и цветными ручками. Пожимаю плечами. Что поделать, если оформление альбома – практически единственное занятие, которое отвлекает меня от мыслей? – Это ваши…?
Миранда поднимает двумя пальцами снимок и держит его за самый уголок, боясь оставить свои отпечатки на тонком глянце. С фотографии на неё смотрят пухлощекие мальчик и девочка. У обоих рыжие кудри и щербатые улыбки. Оба одеты в одинаковые джинсовые комбинезончики и белые футболки. И если бы не заколки с блестящими звездочками, призванные сдерживать буйную копну волос ребенка с правой стороны, то малышей было бы трудно различить с первого взгляда. Никто обычно не замечает, что у Нины веснушек на кончике носа больше, а у Огги под внешним уголком левого глаза есть крошечная родинка – такая же как и у меня.
– Да, это мои дети, – отвечаю ей, а сама поглядываю на детей на снимке. – Нина и Огастус. Им здесь два с небольшим.
– Такие славные, – Миранда аккуратно кладет снимок обратно на простынь. Её взгляд бродит вдоль моих ног – вверх, вниз, вверх, вниз – и находит другой снимок. На нем мы вчетвером: дети, я и Эд. Наш традиционный Итальянский Четверг, когда мы все вместе готовим что-нибудь новое из итальянской кухни, но в итоге – примерно в семидесяти процентах случаев – заказываем пиццу. Эти же четверги мы в шутку зовем День Кулинарного Провала. Но в тот вечер ужин был выше всяких похвал. Да и трудно испортить пасту с сыром и ветчиной. Это было три месяца назад. Первый Итальянский Четверг за последние месяцы.
– Доктор Корнел говорила, почему я здесь? – мне не нравится звук собственного голоса. Он и раньше-то не был мелодичным. Хорошо, что дети лишены возможности слышать меня сейчас. Пусть лучше помнят мамин голос громким и звонким.
– Это врачебная тайна, мэм, – Миранда внимательно разглядывает фотокарточку в своих пальцах. Строящие рожицы двойняшки. Тепло улыбающийся мужчина с редкими нитями седины в рыжей бороде обнимает за плечи комично приоткрывшую рот рыжеволосую женщину, такую хрупкую рядом с ним.
– Но диагноз тебе известен? – приподнимаю одну бровь, любовно гладя подушечками пальцев шероховатую страницу альбома.
– Посттравматический синдром с вытекающими из него большой клинической депрессией и неврозом, – хмурится медсестра. Все верно. Если не знать, что это значит, звучит почти красиво. Дерзко. Интригующе.
– А тебе не интересно узнать истоки этого всего?
Мне нужно выговориться. Но сегодня суббота. У моего психиатра выходной.
– Врачебная тайна, мэм, – повторяет Миранда.
– А если я сама расскажу? – допытываюсь я, упираясь в неё взглядом. Пожалуйста, согласись. Выслушай меня. Я не дотяну до понедельника, когда смогу увидеть доктора Корнел, или Эда, или еще кого-то. В выходные дни посетителей не пускают.
– Если сами расскажете, тогда я выслушаю, – её глаза – два блестящих гематитовых камушка – встречаются с моими. Она еще борется с любопытством, но постепенно сдает позиции. Ей страсть как хочется узнать мою историю. А чего хочу я?
Я хочу переложить эту историю на чужие плечи. Хочу, чтобы она случилась не со мной, а с кем-то другим.
Мой личный кошмар начался с болезни мамы. Это был август. Самый жаркий август за последние лет шесть. Мы гостили у моих родителей и чуть ли не каждый вечер ходили с детьми купаться в Волге. Мама лишь однажды пошла с нами, поддавшись на уговоры хотя бы «ножки помочить». Несмотря на жару вода в тот день оказалась ледяной и как бы не возмущались Огги и Нина, я не пускала их купаться. А вот мама зашла в воду по колено, пусть и дрожала от холода. Доказала, что ей не слабо и «есть еще порох в пороховницах». Через три дня она слегла с воспалением легких. В ноябре, за два дня до моего двадцать восьмого дня рождения, её не стало.
В январе следом за ней ушел и папа. Дождался, пока все разъедутся после праздников, и повторил тот же трюк, что и двадцать с лишним лет назад – разогнал машину до предела на скользком мосту. Вы когда-нибудь видели как на полной скорости переворачивается грузовая ГАЗель? Как поднимаются под визжащими шинами облака ледяной пыли, и кажется, что еще мгновение и машина взлетит? Мне довелось увидеть это в записи с видеорегистратора случайного свидетеля.
– Может, нам не стоит об этом говорить? – врывается в мои воспоминания голос Миранды. Смаргиваю стоящую перед глазами картинку. С первого дня маминой болезни и до папиных похорон я моталась между двумя континентами как йо-йо, пытаясь быть в двух местах одновременно. Я жадно собирала последние моменты с родителями и первые – с детьми.
Миранда слушает, разглядывая фотографии и собирая их в стопочку. Теперь она держит в пальцах февральский снимок. На нем все тот же крепкий мужчина с рыжей бородой страстно целует похожую на тростинку рыжеволосую женщину. Он в любимой рубашке в изумрудно-черную клетку, а она в черном коротком платье с открытой спиной – лопатки торчат словно крылья, готовые порвать тонкую кожу. А над ними пластиковая веточка омелы, забытая с Рождества.
День рождения Эда. Его тридцатитрехлетие. Первый праздник, который мы осмелились праздновать после ухода папы. Муж долго пытался отговорить меня, но я настояла. Надо было продолжать жить дальше. Мы позвали самых близких друзей и до утра зависали в любимом баре Эдварда. Это было грандиозно. Настолько грандиозно, что жители соседнего дома вызвали полицию. Но под чарами выпивших лишнего обольстительниц в лице Шерри, Сони и Полины (еще три представительницы прекрасного пола на тот момент до нужной кондиции не успели дойти) копы сдались и решили выпить по стопке за здоровье именинника. А потом и по второй.
Через две недели я узнала, что беременна. Самое забавное в этом было то, что ни я, ни Эд толком не помнили, как все случилось, – настолько были пьяны. В моей памяти остались лишь то жгучее желание, которое я испытывала к мужу в тот момент, и яркие вспышки наслаждения. Эдвард еще несколько дней виновато смотрел на «космические» синяки и засосы по всему моему телу. Я же хихикала, созерцая его располосованную спину. Никто и подумать не мог, что это безумие приведет к таким последствиям.
Были ли мы готовы еще раз стать родителями? Была ли я готова снова оставить работу на несколько лет и целиком и полностью посвятить себя хранению домашнего очага? У меня нет ответов на эти вопросы. Но я хотела этого ребенка.
– Миссис Ширан, может воды? – заполняет паузу в моем рассказе Миранда. Я соглашаюсь и наблюдаю, как она без лишней суетливости наливает из кувшина в стакан воду. Миранда страдает избыточным весом, но он не мешает ей быть грациозней тощей меня. Я почти предлагаю ей устроить фотосет, когда выпишусь, но прикусываю язык и благодарю за воду. Только сейчас, держа стакан обеими руками, чтобы не расплескать жидкость, замечаю, что меня всю трясет. Обручальное кольцо звенит о стекло. – Сделаем перерыв?
Отрицательно мотаю головой и делаю несколько мелких глотков. Зубы цокают о край стакана. Мне нужно рассказать до конца.
После потери обоих родителей я и не думала, что снова смогу быть такой счастливой. Да, у меня уже есть Нина и Огги – и я счастлива быть их мамой – но малыш был началом чего-то нового. Новой главы.
Был.
Послезавтра мы должны были ехать на УЗИ – Эду не терпелось узнать пол малыша.
– Миссис Ширан, не надо, – молит Миранда, снова изловив мою ладонь своими ручищами и согревая её. Она уже догадывается о том, что произошло неделю назад. Я вытягиваю из упаковки бумажный платок и не глядя протягиваю ей. Мои глаза сухие. Я выплакала их в тот день.
Это была обычная суббота. Эдвард отсыпался после концерта и мне было жаль его будить, поэтому я сама отвезла Нину и Огги к Себу. Маргарита была на внеочередных съемках, и друг был вынужден в одиночку присматривать за дочерьми. А тут еще и я своих неугомонных двойняшек подкинула. Мы выпили кофе. Себастьян посетовал, что четверо детей на одного него – это слишком. Пришлось пообещать, что в середине недели я пригляжу за Марси и Уной.
К полудню я уже подъезжала к фотостудии. Тогда-то все и началось. Резкий спазм внизу живота согнул меня пополам, заставив опустить голову на руль. Чертыхаясь сквозь зубы, я выпила обезболивающее и выползла из машины. Через полчаса уже со спокойной душой носилась по студии с фотоаппаратом, рявкала на визажистов, мешающих съемкам и давала ЦУ модели.
– Полина, – робко прервала очередную мою тираду Люсиль.
Вернувшись к работе, я поняла, что одна не справлюсь. Мне нужен был человек, который будет координировать мои действия, следить за расписанием, искать моделей и помогать со съемками. Люсиль нужен был опыт и место, с которого можно начать карьеру. На этом мы и сошлись.
– А? – я посмотрела на девушку через плечо.
– У тебя кровь идет, – Лу указала на мои ноги, торчащие из-под юбки-колокольчика. Даже став взрослой женщиной и матерью, я не смогла отказаться от легкомысленных юбок подобного фасона.
Я так увлеклась работой, что перестала обращать внимание на все вокруг. Даже на собственное тело, отчаянно подающее мне сигнал, что с ним не все в порядке. По внутренней стороне левого бедра медленно стекала красная струйка, блестя в люминесцентном свете.
– Извините, – пробормотала я, всучила Люсиль фотоаппарат и промчалась в сторону туалета. У ушах стучало. Тудух… тудух… Словно колеса поезда по рельсам. Но это было всего лишь мое испуганное сердце. От страха кружилась голова.
Захлопнув дверь туалетной комнаты, я прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться, и провела ребром ладони под носом. Отлично, – подумала я, смотря на перемазанную в крови руку, – еще и в носу капилляры лопнули.
Несколько шагов к унитазу и низ живота снова свело от боли. Красные капли дробью застучали по кафелю, разбиваясь об него кляксами. Перед тем, как спустить окровавленное белье и сесть, я достала телефон. Не знаю зачем. Позвонить в скорую или мужу. Я запомнила только то, что на часах было без пятнадцати минут два по полудню, а после выронила телефон, согнувшись в очередном спазме и чудом опустившись не мимо сидения унитаза.
Кажется, я кричала. А может, просто очень громко скулила. Но на звук прибежала Лу.
– У тебя там все в порядке? – постучав костяшками по двери, спросила она. Голос у девушки звенел, как туго натянутая струна после касания. Я хотела сказать «Да, Лу, порядок. Это просто месячные пришли раньше обычного» – никто, кроме Эда, еще не знал о моем положении. Мы не хотели говорить до окончания первого триместра, настолько суеверными стали после всего случившегося.
Но я не успела ответить. Легкие не успевали качать воздух между вспышками боли. Все, на что хватило дыхания, это громкий всхлип. Я один сплошной сгусток боли.
– Полина? – донеслось жалостливое из-за двери.
Плюх!
По всему телу волной прошлась судорога. Прижав ладонь ко рту, я медленно развела ноги, смотря вниз, и истошно завопила, вскакивая. Поскользнулась и рухнула на колени рядом с унитазом, не прекращая кричать.
– Полина! – закричала Лу из-за двери. – Я сейчас кого-нибудь позову!
Что-то белое плавало в крови. Небольшое. Размером с крупный лимон. Это сквозь пелену слез я увидела поначалу. А потом взгляд начал фокусироваться. Крошечные ручки и ножки. Пальчики. Такие маленькие, с рисовое зернышко. Головка с крошечным, будто вырезанным искусным скульптором, личиком. Мой малыш.
– Отойди от двери. Сэм её сейчас выбьет, – снова раздался голос Лу из-за двери. Мне не было до этого дела. Я рыдала, сжавшись в комочек в лужице собственной крови. Мой малыш… мой малыш…
