Текст книги "Американская мечта (СИ)"

Автор книги: Ксения Туманская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Где у твоей тети заначка с алкоголем? – Указываю на навесной шкафчик в углу. Себ кивает, открывает дверцу шкафа и достает оттуда полупустую бутылку коньяка. – Чашки? – шкафчик над мойкой.

Он садится рядом со мной, щедро наливает в мой остывший чай коньяк.

– Пей, – вздыхает Себастьян, плеснув себе в крохотную кофейную чашечку алкоголя, и, чокнувшись с моей кружкой, залпом её осушает. Я отпиваю теплую смесь чая с коньяком, почти не чувствуя вкуса. При каких же интересных обстоятельствах я впервые в жизни пью коньяк. Кто бы мог подумать. – И рассказывай, что с тобой стряслось и кому мне бить морду. И чует мое сердце, что этому человеку не долго жить осталось.

И я выкладываю Себу все подчистую: все события и переживания последних трех недель своей жизни. Он время от времени подбадривает меня кивками, задает наводящие вопросы и подливает мне коньяку в кружку, в которой чая уже не осталось. В голове у меня потихоньку проясняется и соленый комок больше не сдавливает горло. Дойдя в своем рассказе до сегодняшнего дня, я замолкаю, пытаясь подобрать слова, и, ища поддержки, первый раз за вечер смотрю на друга.

Себастьян зол. По-настоящему зол. До побелевших костяшек сжатых в кулаки ладоней. До стиснутых зубов и ходящих желваков. Себ переводит тяжелый стальной взгляд со стоящей на стол бутылки на меня. У меня мурашки по спине от этого взгляда, будто мужчина заглянул мне в душу и увидел все, что произошло.

Вздохнув, сбивчиво продолжаю рассказывать. Комкаю канву повествования, как кухонное полотенце, которое верчу в руках. Оно влажное и прохладное, а я вся горю, как в лихорадке.

– И вот мы с тобой сидим тут, – неловко замолкаю.

Себастьян резко встает со стула в приступе ярости и зажмуривается. Бледные губы беззвучно двигаются, будто мужчина ведет отсчет от десяти до нуля. Вдох. Выдох. Ловлю себя на том, что неосознанно повторяю за ним.

– Я убью его, – рычит Себ. – Он у меня это стекло жрать будет…

– Себ… – аккуратно беру друга за руку, разжимая его пальцы. Мне почти не страшно видеть его таким. Но я не хочу, чтобы он изводил себя. Не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым, что не оградил меня от опасности остаться с разбитым сердцем. И уж тем более не хочу, чтобы он в запале наломал дров.

– Что?! – почти кричит он, поворачиваясь ко мне, и тихо болезненно стонет. – Лина…

– Не надо никого убивать, ладно? Просто забери из той квартиры мои вещи. Я не хочу идти туда сама. – Себастьян кивает, смотря в пол. – Эй, Питер Пэн, глянь на меня, а, – дергаю его за указательный палец и, дождавшись его взгляда, натянуто улыбаюсь. – Ты же знаешь, я вечно все преувеличиваю и драматизирую. Знаешь, что было бы хуже?

– Если бы ты джинсы подвернула? ***** – усмехается мужчина, вспоминая наше маленькое приключение в Румынии.

– Если бы это все произошло позже. Лучше узнать такое как можно раньше. – Делаю паузу. – А мода с подворотами на джинсах позволяет не подшивать их! Так что даешь подвороты!

Себастьян тихо смеется.

Какое-то время мы просто разговариваем. Он жалуется, что Маргарита больше любит собаку, чем его, и рассказывает о новой роли. Я целиком обращаюсь вслух, временно позабыв обо всем на свете. Что бы я делала без Себа? Без Сони? Без Антона?

В одиннадцатом часу вечера Себастьян целует меня в лоб, обещая позвонить, как приедет домой.

– Звони на Сонин. Мой телефон остался Там, и вряд ли его еще можно воскресить.

– Хорошо.

Мужчина выходит с кухни, оставляя меня наедине с почти допитой бутылкой коньяка. В прихожей загорается свет. На цыпочках подхожу к двери и прислушиваюсь.

– Это я виновата, – доносится до мне Сонин шепот. – Зачем я только сунула ему Полин номер, а?

– Ты ни в чем не виновата. От разбитого сердца никто не застрахован. Присмотри за ней. Зная Лину, можно ожидать чего угодно, – отвечает ей приглушенный голос Себа.

Усмехаюсь. Себ, как всегда, прав: я сама не знаю, что от себя ожидать.

Комментарий к Глава четырнадцатая

*Детская игрушка, популярная в 1990-е. Альтернативное название – Радуга.

**Донна Мария де ла Консепсьон Марселла Аргуэльо (Кончита) – возлюбленная графа Резанова, героиня рок-оперы “Юнона и Авось”. По сюжету оперы ждала Резанова 35 лет.

***Строчка из стихотворения М.Ю. Лермонтова

****Моя дорогая (фр.)

*****Отсылка к третьей главе работы”Будешь моей Вэнди?”, повествующей о знакомстве Полины и Себастьяна

========== Глава пятнадцатая ==========

Пункт семнадцатый:

Ей не хватает совсем

чуть-чуть уверенности в себе.

Но тебе же под силу это исправить?

Я отменила все встречи на следующей неделе, на учебе просто отсиживалась, не фотографировала, не рисовала, не читала. Я не делала ровным счетом ничего. Хотя нет, делала! Я деградировала! Это же считается за занятие?

Народ в лицах Сони, Антона и Себастьяна чуть ли не на цыпочках вокруг меня ходили, боясь разбередить мои душевные раны неосторожным словом. Серьезно, мои безумные шляпники даже лобызаться и тискать друг друга стали реже, хотя большую часть свободного времени старались провести со мной. Когда эта неразлучная парочка все же уединялась, их место занимал Себастьян. Будто расписание смены караулов составили, чтобы, не дай Бог, не оставить Полину одну! К выходным меня начало это бесить, и я позвонила Маргарите. Та в свою очередь устроила Себастьяну разбор полетов, что она его почти не видит. Так одним «опекуном» у меня стало меньше. Я, конечно, очень люблю и ценю Себа, но не когда он ведет со мной себя так, словно, отойди он на минуту, я вскрою себе вены, выброшусь из окна или кину фен в полную ванную.

– Куда ты собралась? – Соня ловит меня утром субботы в прихожей, когда я зашнуровываю кеды.

– Гулять! – через чур резко отвечаю я.

– Одна?

– А почему нет? Согласно законодательству большинства стран мира, я могу гулять одна сколько хочу, – вешаю на плечо многострадальный рюкзак и тихо шиплю сквозь зубы. Ранки на ладонях только начинают затягиваться тонкой розовой кожицей и ужасно зудят.

– Составить тебе компанию? – почти робко спрашивает подруга.

– Я собираюсь поснимать. Сонь, не обижайся, но ты будешь мне только мешать.

– Хорошо, – Соня хмурится и поджимает губы, отчего её лицо становится кругленьким и забавным. Не могу сдержать улыбки. Она готова защищать меня даже от меня самой.

Мне нужна эмоциональная встряска. Если я не приду в норму сейчас, то не приду никогда. Жалеть себя слишком утомительное занятие.

Чтобы найти себя, надо заблудиться.

Выйдя из подъезда, первым делом отключаю телефон. Это отнимает несколько мгновений, потому что я еще не привыкла к тому, что у нового смартфона кнопка выключения находится не там, где была у старого.

– Ты была права, единственное, что уцелело – это сим-ка и карта памяти. Но я подумал, что ты захочешь сменить номер, поэтому купил новую. Она уже в телефоне, – Себастьян протягивает мне небольшую белую коробочку с логотипом известного бренда. Я не решаюсь принять подарок, мысленно просчитывая, сколько мне нужно работать, чтобы позволить себе такую «игрушку». Себ усмехается, вкладывая коробочку мне в руки. – Достаточно простого «спасибо».

Я не поставила еще на этот смартфон ни одного приложения, кроме всеми любимого детища Павла Дурова, поэтому в социальный сетях, куда я не заходила уже неделю, небось подумали, что я умерла. Неделя без постов в блоге. Такого не было уже больше двух лет. Оправдываю себя тем, что, кроме бинтов и вида из окна, постить было нечего.

Уронив телефон на дно рюкзака, я закрываю глаза и пару раз кручусь на месте. На третьем обороте замираю и открываю глаза. Вот мое направление. Вниз по улице и наискосок.

… Я брожу уже несколько часов, время от времени фотографируя все, что покажется интересным: фасады зданий, деревья, людей. Есть какая-то романтика в том, чтобы полдня снимать, а потом, сидя в каком-нибудь маленьком кафе, обрабатывать снимки. Я и не подозревала, что фотография и блог имеют такое значение для меня, всегда думала, что могу легко прожить без этого; но проведя неделю без этого занятия, понимаю, что в этом вся я. Мне нужно смотреть через объектив. Мне нужно слышать щелчок затвора. Мне нужно безвылазно сидеть в Photoshop’е за обработкой очередной серии снимков. Это делает меня счастливой.

Впервые за последний месяц я не чувствую себя одинокой. Я чувствую себя свободной. Но не одинокой.

Остаток дня я провожу в кофейне где-то в Куинсе. Я понятия не имею, что это за район и улица. Меня больше волнует, что в этой кофейне большое окно, вдоль которого протянулась стойка, и вкусный миндальный мокко. Я забираюсь на высокий табурет, один из тех, сидя на которых вы не будете доставать до пола ногами. Водружаю перед собой на стойку ноутбук и, пока загружается операционная система, смотрю в окно.

Напротив кофейни – небольшой кинотеатр вроде тех, где неделю крутят только один фильм, попкорн прогорклый и слишком масляный, а под сиденьями кресел полно засохших жевательных резинок времен Гражданской войны. В будке кассы скучает школьница, которая в этом месяце опять получит жалкие гроши. Все это мне напоминает подростковую книжку «13 причин почему». Кто знает, может эта девочка – вторая Ханна Бейкер и завтра кто-то найдет её окровавленное тело в ванной?

Делаю снимок девочки в кассе через окно, ловя интересные блики. Один из лучших снимков за сегодня. А что если…

Достаю телефон, нетерпеливо жду, пока он включится. Ищу нужный контакт в телефонной книге. Сейчас или никогда.

– Мистер Чинг, это Алова Полина. Ваше предложение о выставке еще в силе? У меня есть несколько хороших снимков, и я буду счастлива, если вы поможете мне показать их миру!

***

В понедельник после занятий я на всех парах мчусь в Клампчинг Галери*, прижимая к груди папку с акварелями и фотографиями. Мистер Чинг, хозяин галереи велел притаскивать все, что у меня есть. В итоге папка не влезла в рюкзак.

Откуда владелец одной из крутейших картинных галерей Нью-Йорка узнал о моей скромной особе? Не поверите, но он подписан на мой Instargam уже около полугода! Потом чисто случайно мы пересеклись на выставке в МоМА, куда я ходила с Эдом на одном из первых свиданий, и мистер Чинг предложил устроить мою выставку. Я тогда засмущалась и как обычно решила отложить все в долгий ящик, посчитав, что мои работы даром никому не нужны.

Спустя два месяца, опаздывая на самую важную в моей творческой жизни встречу, я понимаю, что моя нерешительность сыграла мне на руку и приди я к мистеру Чингу тогда, мне бы нечего было ему показать. Да и сказать тоже. Полина два месяца назад и Полина сейчас – два совершенно разных человека. И будет лукавством, если я скажу, что Эд ни капли не повлиял на меня. Я заразилась его целеустремленностью, его жаждой жизни и ярких моментов, его спонтанностью и искренностью.

Каждую ночь, ложась спать, я думаю о Нем. Пытаюсь понять его мотивы. Я знала Эда. Я чувствовала малейшие перепады его настроений. Или же мне хотелось думать, что я знала его. В одном я уверена точно – мне потребуется гораздо больше, чем неделя, чтобы перестать думать о нем каждую минуту свободного времени. Мне потребуется гораздо больше, чем жизнь, чтобы забыть его. И мне потребуется гораздо больше, чем вечность, чтобы разлюбить его.

В офис мистера Чинга я буквально влетаю за две минуты до назначенного времени. Мне попался просто сумасшедший таксист, знающий все узкие улочки Бруклина, помогающие срезать дорогу. Приглаживаю волосы и поправляю блузку.

– Мистер Чинг ждет вас.

Следующие полтора часа выдаются жаркими. Владелец галереи очень кропотливо выбирает материал для выставки. Мы спорим и торгуемся, когда он бракует несколько моих любимых снимков, а я не очень то хочу видеть на стене галереи ту самую фотографию Эда, которую сделала в первую нашу встречу.

– Хорошо-хорошо, я одобрю эту, – мистер Чинг пододвигает к себе распечатанное фото с Трансфагарашем**, – и эту, – портрет маленькой цыганки из Бузеску***, – если вы уступите и согласитесь на эти две.

Мужчина поднимает на уровень своего лица фотографии с романтично прекрасным Эдом и со мной, сидящей на пожарной лестнице с пустым бокалом вина. Что ты выберешь, Полина? Осколки своих чувств или возможность выставляться в Клампчинге? Прошлое или будущее?

– Я согласна, если вы возьмете еще вот эту, – двигаю к нему снимок с Себастьяном, любующимся на фонарь во внутреннем дворике замка Пелеш. – Даже если мои румынские работы не так хороши, как Нью-Йорские, я хочу, чтобы люди видели, с чего я начинала свой путь.

– Весомый аргумент, – мистер Чинг кладет распечатку в стопку с отобранными работами. Их набирается порядка сорока, включая несколько акварелей и карандашных этюдов. Он приходит в неописуемый восторг от разворота в скетчбуке, где мои наброски рук переплетаются со словами, написанными Эдом. Я не планировала показывать эти листы. У меня сердце до сих пор замирает, когда я нечаянно открываю на них блокнот. Но что важнее? Прошлое и будущее? Чувства или карьера?

– Извините, мистер Чинг, это я не могу выставлять на всеобщее обозрение, – я аккуратно изымаю у мужчины свой скетчбук. – Слишком личное.

Он лишь кивает.

Мне нужно знать. Мне нужно знать, из-за чего произошло то, что произошло. Эд не мог просто взять и выбросить меня из своей жизни, как сломанный медиатор или порванную струну. Эта история не должна так закончиться. Я не маленькая глупая русалочка, которая подчинилась воле судьбы и уступила принца принцессе. Больше нет…

– Буду рад с вами поработать, мисс Алова, – мистер Чинг привстает, протягивая мне руку для рукопожатия. – Пришлите моему секретарю оригиналы работ, что мы тут отобрали, не позднее завтрашнего вечера, и Аннет вышлет вам договор. Думаю, в середине июня мы сможем устроить пресс-конференцию и открытие выставки. И, надеюсь, насчет авторских прав на снимок вы с мистером Шираном сами все утрясете?

– Конечно, – улыбаюсь, пожимая руку своему будущему «шефу».

…И даже если принц окажется обычным козлом, я не успокоюсь, пока не узнаю правду.

Комментарий к Глава пятнадцатая

*Галерея современного искусства в Дамбо, Бруклин.

**горное шоссе в Румынии, в Карпатских горах, оно проходит через массив Фагараш и соединяет румынские области Валахию и Трансильванию.

***небольшой городок в 80 километрах к юго-западу от Бухареста, главная улица которого застроена “дворцами” богатых цыган

========== Интермедия ==========

Пункт двадцатый:

Накосячил? Расшибись в лепешку,

но исправь косяк. Иначе я исправлю то,

что ты еще существуешь.

спустя неделю после встречи Полины с мистером Чингом…

Эд.

Очередное ток-шоу: очередное интервью с очередными вопросами про наши с Полиной отношения. Я все никак не могу привыкнуть, что куче народа есть дело до моей личной жизни. Всем интересно, с кем я провожу время, с кем гуляю, с кем обнимаюсь, с кем сплю. Я люблю своих фанатов, но иногда они переходят все границы.

– Как дела у вас Полиной? Как ваши отношения переносят разлуку?

Кривлю душой, отвечая, что все прекрасно. Я не слышал от Полли ничего уже почти две недели. «Телефон абонента выключен или находится все зоны действия сети». Соня и Антон не брали трубку. Себастьян ответил единожды и сказал, что если еще раз увидит меня рядом с Полиной, то заставит сожрать все стекло, которое по моей милости было разбито. Если бы я еще знал, что за стекло. Но спросить мне было не кого.

В прошлый четверг все было замечательно. У меня выпало три свободных дня подряд, я заказал через Интернет билет до Нью-Йорка и уже предвкушал выходные, которые проведу с ней одной. Не отпущу ни на минуту. И возможно, наконец-то… если она готова… Что уж таить, я хочу её. Я хочу изучить каждый миллиметр ее тела. Хочу слышать ее стоны. Хочу чувствовать, как она прогибается, прижимается ко мне, такая изящная и гибкая. Да, в связи с нынешним положением дел мне остается только мечтать об этом.

В пятницу я должен был ехать в аэропорт сразу из студии звукозаписи, где писал дуэт с одной начинающей певицей. Талантливая канадка с очаровательным французским акцентом и чем-то таким в глазах, что становилось не по себе. Она очень навязчиво пыталась выспросить у меня подробности моих отношений с Полли. Воспитание (спасибо, родители!) не позволило мне нагрубить и напомнить, что это не ее дело. Я смолчал. Да и, казалось, ничто не могло испортить мне настроение. Мыслями я был уже в Нью-Йорке.

Мой рейс отменили из-за сильных туманов. Следующий – не раньше понедельника. Замечательно! Просто потрясающе! Все планы рухнули как карточный домик. Надо позвонить Полли, «обрадовать», что единственное свидание, которое нам светит, это свидание в Скайпе. Похлопав себя по карманам, я не нашел телефона. Где он, черт его дери, когда так нужен?!

Последним местом, где я держал адову технику в руках, была студия. Я поймал такси и, застревая во всех пробках, в какие только можно попасть в Турине*, добрался до пункта назначения. Саша, та самая начинающая певица, курила у входа. В руках у нее был мой телефон.

– Я уже думала, ты не вернешься за бедным потеряшкой. Тебе звонила девушка, представилась Полиной, она просила передать, что у нее поменялись планы и она будет очень занята на этих выходных. Какие-то съемки.

Я сдержал вздох облегчения. Полли не расстроится из-за моего отсутствия и не проведет выходные в одиночестве. Я улыбнулся, вспомнив ее личико, когда она увлечена чем-то. Она даже не представляет, насколько красива в эти мгновения.

Я протянул руку и Саша аккуратно вложила в нее телефон.

– Спасибо, – кивнул я. – Хорошего тебе дня.

– И тебе, Эд, – чуть ли не пропела девушка.

Стоило мне назвать таксисту отель, в котором остановилась вся моя «команда», как на экране смартфона высветилось «Аманда». Я был не в том настроении, чтобы церемониться с этой надоедливой особой из собственного фан-клуба, и потому, приняв вызов, прорычал:

– Сколько можно названивать? Не звони сюда больше!

Номер в черную книжку. Водитель то и дело косился на меня в зеркало заднего вида, но молчал, когда я, матерясь сквозь зубы, искал номер Полли. Мне нужно было услышать её голос, узнать, что она не злится и не расстроена. Но номера не было. В телефонной книжке абонент «Полли» не значился. Я проверил трижды. Перезагрузил смартфон. Никакого результата мне это не дало. Ни номера, ни наших переписок. Ничего. Ладно, – успокаивал я себя, – Сонина записка все еще у тебя, а там есть номер Полли.

Записка действительно была у меня. Я вклеил её в свой блокнот одолженным у Полли скотчем с изображением пончиков.

Телефон абонента выключен или находится все зоны действия сети.

Тишина оглушает. Стоило дождаться понедельника, отменить все мероприятия и рвануть в Нью-Йорк. Фанаты никуда бы не делись. Но кто идиот, к которому умная мысль приходит слишком поздно? Правильно, это я. Надо было найти способ попасть к ней сразу после того, как Себастьян послал меня.

Вернувшись в отель после очередного концерта, по привычке звоню сначала Полли, потом Антону, затем Соне, надеясь получить ответ. Кто-то из античных философов** говорил, что главные враги человека – это страх и надежда. Может, стоит прекратить надеяться? Может, на этом все, конец, и стоит перестать терзать себя?

– Ало? – в хриплом голосе, раздавшемся на том конце невидимого провода, я не сразу узнаю Соню. Мои молитвы услышаны, я дозвонился. – Если ты продолжишь молчать, я положу трубку. Я очень зла на тебя за то, что ты сделал с Полиной. Но хочу узнать мотивы антагониста романа моей подруги.

– Что я сделал с Полиной? И при чем здесь стекло? Себ говорил о каком-то стекле, которое заставит меня жр… есть, – слышу в собственном голосе испуганно-взволнованные нотки и морщусь.

– Стекло? – удивленно переспрашивает Соня. – Ах да, стекло! То, которое по твоей милости я час вытаскивала из Полининых рук и ног, и то, которое оставило пару десятков шрамов на её коже. Молись, чтобы эти шрамы исчезли со временем. Ты спрашиваешь, что сделал с ней? Ты её морально убил…

С каждым словом Сони внутри у меня все сжимается. Она рассказывает мне о том самом дне, когда я забыл телефон в студии. Саша не солгала, Полли действительно звонила. Но не с целью предупредить о смене планов. Она просто волновалась обо мне, просто хотела знать, когда я приеду. Она полдня провозилась на кухне, чтобы удивить меня домашним обедом, даже звонила маме узнать какой-то рецепт. Моя заботливая девочка. Ей не повезло нарваться на Сашу, решившую жестоко пошутить.

Саша жестоко пошутила над нами обоими. Обманула Полли, удалила переписки и переименовала контакт. Видимо запомнила, как я вскользь упоминал Аманду и свое к ней отношение. И я… я сам велел Полли больше не звонить. Олух.

– Она разнесла всю кухню. Впечатляющее зрелище. Будто ураган Катрина прошелся, не меньше. И телефон разбила, – говорит Соня и едко добавляет: – Ты придурок.

– Знаю, – отзываюсь я, потирая переносицу. – Ты помнишь, о чем я тебя просил?

– Помню. Ты дописал песню?

– Пару дней назад закончил. Завтра пишем в студии. И в четверг можно начинать. Ты поможешь мне… – не то слово, – нам?

– Если смогу вытащить Полину из галереи до открытия выставки. Она после всей этой истории только начала приходить в себя и пашет, как проклятая. Дома только ночует. Почти не ест и сбросила килограмм пять уже. Хорошо, если силой запихну в нее ужин.

– Так ты поможешь?

– Конечно, помогу, – хмыкает Соня. – С тобой она хоть питалась нормально. И была по-настоящему счастлива. – Девушка замолкает на мгновение. – Мне кажется, её терзает то, что она не знает, почему ты так поступил. Она не злится. Не понимает, но не злится. Хотя я бы засветила тебе коленом по потомству.

– Это очень мило с твоей стороны, – отвечаю я. – Спасибо, что взяла трубку.

– Не за что, – бурчит она. – Когда ты прилетаешь?

– Через три дня. Даю последний концерт в Манчестере во вторник и в среду лечу в Нью-Йорк. Отменил все на следующие три недели.

Это, конечно, принесет лейблу убыток, но плевать. Разберутся. У меня есть проблемы посерьезнее выплат неустоек и успокоения фанатов.

Кевин устроил мне настоящий скандал вчера, когда я заявил, что не буду выступать и вообще уезжаю. Так громко он орал после того, как мы с Джастином напились и я съездил ему клюшкой по лицу. Но и в этот раз менеджер махнул рукой, сказав, что это последний раз, когда он выручает мою задницу.

– Вали куда хочешь, но если через три недели ты не появишься в Лондоне, не попадайся мне на глаза.

Соня быстро прощается со мной, объясняя это тем, что домой пришла Полина. В Нью-Йорке сейчас около девяти вечера. Не самое подходящее время для одиночных прогулок.

Впервые за две недели я дышу полной грудью, не перебирая в голове сотни вариантов развития событий. Я соберу её сердце по кусочкам, если понадобится. Заслужу её доверие заново. Брошу музыку и больше не уеду от неё, если она попросит. Но она не попросит. Единственный недостаток Полли – она слишком понимающая. Всегда ставит интересы других превыше своих.

Я видел это в её глазах, когда мы прощались в последний раз. Она хотела, чтобы я остался. Она молила об этом, не смея высказать просьбу. Не смея останавливать меня на пути к мечте, не подозревая, что моя мечта – она. И я ушел, не оборачиваясь. Если бы обернулся хоть на мгновение, уже не смог бы уехать.

Закрываю глаза и вижу её. Заигрывает со мной, склонив голову к плечу. Рыжая челка падает ей на лицо, бросая полоски тени. Серо-зеленые глаза, весенняя травка под талым снегом, прищурены. Крохотная родинка под внешним уголком правого глаза. Шрамик на верхней губе, подергивающейся от сдерживаемого смеха. Так старается выглядеть привлекательной и сексуальной, хотя совсем девчонка еще. Не знает, насколько привлекательна, когда морщит нос, смеясь, и убирает волосы за ухо. Не подозревает, насколько сексуальна, когда прикусывает нижнюю губу, задумавшись.

Воображение подкидывает другую картинку. Бледное личико, мокрое от слез, которое она прячет в узких красных от крови ладошках. В глазах – один вопрос «Почему?». Губы кривятся в рыданиях.

Распахиваю глаза. Я никогда не искуплю свою вину, как бы не старался. И даже если Полли простит меня, я не смогу простить себя сам.

Я верну её. Завоюю. Маленькими шажками.

Комментарий к Интермедия

* крупный город в Италии

** Эпикур

========== Глава шестнадцатая ==========

Пункт четырнадцатый:

Она полна идей и умеет удивлять.

И если ты решил, что все, что могла,

она уже сделала, и ты можешь

читать её как открытую книгу, ты ошибаешься.

Моя собственная выставка. Поверить не могу, что она откроется уже через неделю. В следующие выходные люди увидят мои работы, висящие на стенах Клампчинга. На тех самых стенах, что сейчас девственно-белы, будут висеть мои работы.

Тыльной стороной ладони смахиваю со лба челку. Мне нужно закончить расписывать две стены до следующих выходных, но работе нет ни конца, ни края. И почему я выбрала не что-то простое, а Карпатский пейзаж и небоскребы Нью-Йорка? Потому что я люблю все усложнять, а потом ныть, что ничего не успеваю! А еще слушать, как ворчит на меня Соня, когда я в очередной раз прихожу поздно и падаю на диван как подкошенная. Вчера я пришла ближе к полуночи, когда охранник, многозначительно звеня ключами, отрубил мне свет.

– Твой спаситель прибыл!

Я вздрагиваю, роняя кисть. В дверном проеме, светясь улыбкой, являет себя Себастьян с картонными стаканчиками и крафтовым пакетом, на котором красуется эмблема моей любимой кондитерской. Поведя носом, улавливаю тонкий аромат свежего кофе. Желудок предательски урчит.

– В честь чего такая роскошь? – спрашиваю, когда друг раскладывает на застеленном газетой табурете свежие круассаны с ветчиной, сыром и помидорами. У меня чуть ли слюни не текут, как у бульдога, а он все возится, «наводя красоту» в натюрморте.

– Я не могу порадовать свою Вэнди вкусным обедом? – Себ приподнимает одну бровь.

– Соня?

– Соня.

– Она очень убедительна, когда хочет.

– Уж я то знаю.

Мы замолкаем. Слово берут киты в моем желудке, выводя протяжную руладу. Молниеносная встреча взглядов и вот мы уже хохочем, как сумасшедшие. Себ пытается что-то сказать, но давится смехом и заходится в кашле, не переставая смеяться. Звуки, которые он издает, чем-то похожи на хрюканье, и, услышав их, я, только начав успокаиваться, начинаю смеяться снова.

Наконец-то отсмеявшись, принимаюсь за свой круассан. Не подозревала, что настолько голодна, пока не откусываю первый кусочек. От наслаждения глаза закатываются сами собой, а из груди вырывается стон.

– Это я и называю гастрономическим оргазмом! – радостно говорит Себ, вызывая у меня новый приступ смеха. На ощупь нахожу на полу тряпочку для кистей и кидаю в него. Мужчина ловит её и довольно улыбается. – Приятного аппетита!

Себастьян не вовлекает меня в беседу, пока я не приканчиваю свой обед. Осматривается, разглядывает цветовые пятна будущих росписей на стенах и тот бардак, что я тут развела. Я же, по-турецки скрестив ноги, сижу на полу в окружении алюминиевых банок с красками и бутылей с растворителем, всевозможных кистей и грязных комков ткани и газетных листов. Представляю, что творится сейчас с восприятием запахов у Себа от неповторимых ароматов растворителя и краски, и как будет у него болеть голова, как только он покинет галерею.

– А где картины? – интересуется друг, обходя помещение по периметру.

– Их доставят к концу недели, – пожимаю плечами. Мне нравятся белые стены. Они будто новые возможности, новые чистые листы. Кстати, о новых чистых листах. – Себ, верни мне старую симку. Там несколько номеров, которых у меня нет в записной книжке.

– Собралась звонить Эду? – вздыхает друг. – У тебя есть хоть немного гордости?

– Гордость в этом деле не помощница, – отвечаю я и, сама не зная почему, огрызаюсь: – И не читай мне нотации!

– Я просто не хочу, чтобы ты по своей дурости и наивности снова страдала! – Себастьян резко оборачивается на меня. – Если он обошелся так с тобой один раз, ему ничего не будет стоить поступить так еще и еще, пока ты, наивная идиотка, будешь ждать и надеяться!

– Ты не в праве распоряжаться моей жизнью, – устало прикрываю глаза и несильно надавливаю на них пальцами. Какой смысл кричать и топать ногами? Только энергию тратить попусту да нервы друг другу трепать. Дождавшись, пока друг выдаст очередной поток гневных реплик о моей наивности и глупости и замолкнет, тихо говорю: – Я знаю, что молода, глупа и наивна. И еще не раз из-за этого пострадаю. И не важно, по вине Эда или кого-то еще. Мне нужно знать, почему он так поступил. Мне нужно знать, почему человек, которого я, казалось, знала, вдруг обернулся незнакомцем.

– Ага, и козлом, – буркнул мужчина, плюхаясь на пол. Злость схлынула морской волной. – Я так понимаю, отговаривать тебя бессмысленно?

– Бессмысленно, – позволяю уголку губ поползти вверх в нерешительной улыбке и открываю глаза. – Я не менее упрямая в своих стремлениях наломать дров, чем ты. Как, кстати, Маргарита и разбор полетов?

– Если ты о громогласных криках на русском и попытках отстегать меня мокрым полотенцем, то вполне успешно, – печально вздыхает Себ, потирая поясницу, и вдруг осекается: – Ты знала?!

– Это был единственный способ избавиться от твоей излишней опеки, – пожимаю плечами, делая глоток порядком остывшего кофе. Вот вам и фраппучино!

– Полина! – возмущенный возглас Себастьяна застает меня врасплох. Кофе идет «не в то горло», а следом возвращается в мир через мой нос. Да, крайне забавное зрелище.

– Я тебя урою, – сквозь зубы цежу я на русском, строя ужасающую гримасу. – Зарежу канцелярским ножом, закатаю в ватман и закопаю в Централ-парке у пруда.

– Вот примерно также выглядела Марго, когда гонялась за мной с полотенцем! – радостным тоном сообщает мне Себ, явно не желая изображать невинно убиенную жертву. С кем я связалась? Даже запугать не выходит! – А вы с ней спелись! Ябедничаете друг дружке на меня, а потом я огребаю в двойном размере.

– Ты не рад, что две твои любимые женщины в хороших отношениях? – самым наивным образом спрашиваю я.

– Рад, пока вы не придумали новую пакость.

***

Сим-карта мне нужна отнюдь не для того, чтобы связаться с Эдом. Если бы я этого хотела, уже бы открыла ежедневник и нашла бы его номер там. На симке есть номера, появившиеся до возникновения у меня параноической привычки записывать все на бумаге и дублировать в облачном хранилище. Да и вернуть себе свою собственность – дело принципа. Сколько бы Себастьян не считал меня неспособной постоять за себя девчонкой, в упрямстве он не мог мне отказать. Так что тем же вечером, вытащив меня в кино, друг возвращает мне сим-карту.

Я не собиралась и не собираюсь звонить Эдварду. Ненавижу выяснять отношения по телефону, не имея возможности проследить смену выражения глаз и изменение мимики. Придумавший телефонию был гениальным… идиотом, лишившим голос оболочки. Боже, да даже письма, – простите мне романтическую слабость к длинным излияниям мыслей на бумагу, – были надежнее. Сколько людей потеряли друг друга только потому, что один не смог правильно сформулировать свою мысль, а другой – не смог эту мысль понять? Сколько людей потеряли друг друга только потому, что не видели глаз собеседника?